ни хороший, ни плохой

Ягода - Тоска       Тяжелый балдахин над кроватью казался Ёнбоку каменным сводом склепа. В покоях кронпринца всегда было слишком тепло, слишком душно от запаха дорогих масел и мужского мускусного аромата альфы, который теперь, спустя две недели брака, буквально въелся в кожу Ёнбока.       Минхо спал крепко, по-хозяйски притянув супруга к себе. Его сильная рука тяжелым грузом лежала на талии Ёнбока, а горячее дыхание мерно щекотало кожу на затылке. Для кронпринца эти две недели были временем высшего триумфа, он получил омегу, о котором грезил, и каждый раз, когда он звал Ёнбока в свои покои, а делал он это почти каждую ночь, его восторг только рос. Минхо не скрывал своего восхищения, изучая тело Ёнбока как драгоценный дар, осыпал его комплиментами и ласками, искренне веря, что его страсть целительна.       Ёнбок же лежал, не шевелясь, боясь даже вздохнуть глубже, чтобы не разбудить мужа. Его взгляд был прикован к резному узору на потолке, который он выучил уже наизусть.       Он чувствовал себя окончательно сломленным. Каждая такая ночь забирала у него частицу души, оставляя лишь пустую, красивую оболочку. Когда Минхо восхищался им, когда его руки касались родинок и веснушек Ёнбока с такой нежностью, омеге хотелось кричать. Это восхищение ощущалось как клеймо. Минхо любил его тело, но совершенно не видел, что за закрытыми глазами Ёнбока скрывается пепелище.       Две недели... — пронеслось в голове. Две недели лжи. Две недели притворства.       Иногда ему удавалось вымолить право уйти к себе, ссылаясь на слабость или головную боль от тяжелых украшений. В своих покоях он мог свернуться калачиком на узкой постели, обнять Акио и наконец беззвучно выплакаться, смывая с себя ощущение чужих прикосновений. Но здесь, в объятиях Минхо, сна не было. Как только гасли свечи и кронпринц, удовлетворенный и счастливый, засыпал, Ёнбок оставался наедине с призраками.       Вспоминал резкие, почти грубые руки Хёнджина, которые никогда не были такими правильными и мягкими, как у Минхо, но от которых сердце замирало, а не каменело.       Ёнбок осторожно перевел взгляд на окно, где за плотными шторами брезжил серый рассвет. Еще одна ночь подошла к концу. Скоро Минхо проснется, снова поцелует его в плечо и назовет своим сокровищем, не подозревая, что это сокровище давно разбито на мелкие осколки.       Стыд за свои мысли о Хёнджине, который не отпускал его даже в постели мужа, стал его постоянным спутником. Ёнбок ненавидел себя за эту двойственность. За то, что поддавался Минхо, за то, что подыгрывал ему, и за то, что всё еще продолжал ждать того, кто, возможно, никогда не вернется.       Серый осенний свет рассвета лениво пробивался сквозь тяжелые портьеры, окрашивая покои в холодные тона. Минхо зашевелился, его хватка на талии Ёнбока чуть ослабла, и через мгновение кронпринц открыл глаза. Он выглядел отдохнувшим и умиротворенным, но стоило ему взглянуть на мужа, как тень беспокойства пробежала по его лицу.       Ёнбок не успел вовремя закрыть глаза или притвориться спящим. Его взгляд, пустой и устремленный в никуда, выдал его с головой.       — Ёнбок-а… — Минхо приподнялся на локте, протягивая руку, чтобы коснуться щеки омеги. — Ты снова не спал?       Пальцы кронпринца скользнули по коже, которая казалась почти прозрачной. Темные круги под глазами Ёнбока на фоне его болезненной бледности выглядели как синяки. Минхо нахмурился, в его сердце уколола вина, он был так поглощен своим восторгом все эти ночи, что, кажется, совсем измучил своего хрупкого супруга.       — Я в порядке, Ваше Высочество, — тихим голосом отозвался омега, заставляя уголки губ чуть приподняться в подобии улыбки. — Просто… душно.       Минхо сел в постели, не выпуская его руки. Он видел, как Ёнбок пытается спрятать свою слабость, и это вызывало у него еще большее желание окружить омегу заботой. Для Минхо Ёнбок был редким цветком, который он пересадил в свою оранжерею, и теперь он панически боялся, что тот завянет.       — Ты бледнее смерти, — твердо произнес Минхо, всматриваясь в его черты. — Эти стены давят на тебя. Я слишком часто запирал тебя здесь, эгоистично желая, чтобы ты принадлежал только мне. — Он мягко погладил большой палец Ёнбока, принимая решение. — Сегодня ты не останешься в этих душных покоях. Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили сад. Весь день ты проведешь на свежем воздухе.       Ёнбок вздрогнул от неожиданности, и в его глазах впервые за утро промелькнула искра жизни.       — Но как же вы?       — Не думай обо мне, — отрезал Минхо. Он склонился и запечатлел долгий, нежный поцелуй на лбу Ёнбока. — И я попрошу Чана присмотреть за тобой. Я знаю, что рядом с ним ты чувствуешь себя спокойнее. Он составит тебе компанию в саду, проследит, чтобы тебя никто не беспокоил.       При упоминании Бан Чана сердце Ёнбока пропустило удар. Чан был его единственным спасением, единственным человеком, с которым он мог молчать о Хёнджине, зная, что его понимают без слов. Сад и Чан - это была крошечная щель в дверях его клетки, глоток чистого воздуха.       — Спасибо, Минхо… — прошептал Ёнбок, на этот раз искренне.       — Тебе не за что меня благодарить, — Минхо улыбнулся, по-своему истолковав эту благодарность. Он был уверен, что его доброта медленно, но верно топит лед в сердце омеги. — Отдыхай. Набирайся сил. Я хочу, чтобы вечером ко мне вернулся мой сияющий как раньше Ёнбок-и.       Кронпринц поднялся с постели, зовя слуг, чтобы начать подготовку к дню. Он уходил с легким сердцем, гордый своим великодушием. А Ёнбок остался лежать, чувствуя, как внутри него снова борется благодарность к мужу и невыносимый стыд за то, что первая мысль, вспыхнувшая в его голове после слов о саде, была: Может быть, Чан-хён расскажет мне что-то о Нём?

***

      Ёнбок шел по длинному коридору, всё еще ощущая на себе фантомную тяжесть рук Минхо. С каждым шагом прочь от его покоев дышать становилось чуть легче, а предвкушение встречи с Чаном в саду дарило слабую надежду на покой. Однако на повороте у восточного крыла путь ему преградила пышная процессия.       Первая императрица-мать стояла неподвижно, окруженная стайкой безмолвных служанок. Её парчовое одеяние шуршало, а в волосах поблескивали золотые шпильки в форме фениксов. Взгляд женщины, острый и холодный, мгновенно пригвоздил Ёнбока к месту.       Омега склонился в глубоком поклоне, его слуги сделали тоже самое. Он чувствовал, как внутри всё сжимается.       — Ты выглядишь бледным, дитя моё, — голос императрицы-матери прозвучал подобно удару гонга. — Надеюсь, это бледность от усердия в исполнении своего главного предназначения, а не от праздного недомогания.       Она сделала знак слугам отойти, сокращая дистанцию. Ёнбок почувствовал терпкий запах её благовоний.       — Прошло уже две недели, — вкрадчиво продолжила она, пристально изучая его молодое лицо. — Мой сын проводит с тобой почти каждую ночь. Весь двор ждет знака. Скажи мне, есть ли уже плоды ваших ночей? Почувствовал ли ты, что небо благословило твое лоно?       Ёнбок почувствовал, как к щекам приливает жар не от нежности, а от жгучего, липкого смущения и стыда. Мысль о том, что самые интимные и болезненные моменты его жизни являются предметом государственного отчета, заставила его сердце биться чаще.       — Ваше Величество... — Ёнбок опустил глаза, рассматривая носки своих расшитых туфель. — Кронпринц... он очень добр ко мне. Он уделяет мне много внимания и заботы.       Императрица нетерпеливо качнула головой, заставляя подвески на своец большой прическе звякнуть.       — Оставь слова о его доброте для поэтов. Мне нужна уверенность в наследнике.       — Мы... мы исполняем наш долг, — прошептал Ёнбок, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать ни тени того отвращения к себе, которое он испытывал. — Ночи проходят в согласии. Его Высочество говорит, что он доволен... и я стараюсь быть покорным его желаниям. Пока еще рано говорить о чем-то определенном, но я молюсь о милости богов каждый день.       Он не стал уточнять детали, не рассказал о том, как замирает, когда Минхо касается его, и как считает минуты до рассвета.       Первая императрица-мать еще несколько секунд молча смотрела на него, словно пыталась прочитать правду сквозь его ресницы. Наконец она холодно улыбнулась.       — Хорошо. Покорность - это единственное, что от тебя требуется. Не разочаруй нас, Ёнбок. Империи нужен альфа, а не просто красивые истории о любви в покоях. Можешь идти. Но помни, каждый день без вести о твоей беременности - это день, который заставляет будущий трон под Минхо качаться.       Ёнбок снова поклонился, чувствуя, как дрожат колени. Когда он наконец прошел мимо неё и выбрался в коридор, ведущий к садам, его ладони были влажными. Слова Императрицы эхом отдавались в голове, напоминая, что он лишь инкубатор для будущей власти, и время работает против него.       Увидев впереди, среди зелени сада, спокойную фигуру Бан Чана, Ёнбок едва не сорвался на бег. Ему отчаянно нужно было смыть с себя этот разговор и запах императорских амбиций.       Чан поднялся навстречу Ёнбоку, и его взгляд тут же смягчился, наполнившись привычной теплотой. Он осторожно взял омегу за руки, чувствуя, как того мелко трясет, а пальцы остаются ледяными даже под ласковым утренним солнцем.       — Ёнбок-а, ты сам не свой, — негромко произнес альфа, увлекая его вглубь беседки, скрытой за каскадами цветущих глициний. — Твоя бледность пугает меня больше, чем туман над болотами. Что случилось?       Ёнбок тяжело опустился на скамью, прижимая ладони к животу, скрытому тканями одежд. Жест был неосознанным, почти инстинктивным.       — Она требует наследника, хён, — выдохнул он, глядя на свои колени. Не нужно бвло уточнять, о ком говорит омега. — Спрашивает, есть ли плоды... Я сказал, что не знаю, но... — Он запнулся, и в его глазах отразился первобытный страх. — Последние дни я чувствую себя иначе. Тело стало тяжелым, а запахи во время еды кажутся невыносимыми. Возможно... возможно, я действительно уже ношу ребенка Минхо под сердцем. И это пугает меня больше, чем сама смерть.       Чан замер на мгновение. Его лицо осталось маской сочувствия, но внутри него мысли закрутились с быстротой стальных шестеренок. Ребенок. Истинный преемник. Если Ёнбок забеременеет сейчас, это свяжет его с Минхо крепче любых клятв. Это укрепит позиции Минхо настолько, что сместить его будет почти невозможно. Народ и чиновники встанут горой за отца будущего императора.       — Тебе нужно успокоиться, — мягко сказал Чан, наливая в чашу ароматный травяной чай. — Ты измотан тревогой, и это только вредит тебе. Выпей, этот сбор помогает примириться с мыслями.       Он подал чашу Ёнбоку, наблюдая, как тот делает первый глоток. В голове Чана уже зрел план. Если он хочет свергнуть Минхо, наследник - это огромная, непреодолимая проблема. Избавляться от рожденного младенца - это кровавая, грязная работа, которая может настроить против него даже Джехёна и Хёнджина. Куда милосерднее и практичнее... сделать так, чтобы этого ребенка просто не было.       Особый чай от младенческой болезни, о котором знали лишь немногие лекари и тени дворца. Если начать давать его понемногу, аккуратно подмешивая в ежедневные сборы, природа просто возьмет свое. Не будет ни криков, ни крови, ни обвинений, лишь слабое здоровье омеги, не выдержавшего тягот первой беременности.       Так будет лучше для всех, — подумал Чан, глядя на дрожащие ресницы Ёнбока. — Я спасу тебя от жизни с нелюбимым ребенком, а трон от лишнего претендента. Лучше пресечь это сейчас, чем потом проявлять жестокость к невинному существу.       — Пей до дна, Ёнбок-а, — добавил он с самой доброй улыбкой, на которую был способен. — Я позабочусь о том, чтобы тебе приносили этот чай каждый день. Он поможет тебе... оградить себя от лишних хлопот. Тебе сейчас нужны силы, а не бремя, к которому ты не готов.       Ёнбок благодарно кивнул, не замечая, как в глубине глаз «теплого брата» застыл холодный расчет хищника, который только что вынес приговор еще не родившейся жизни.       Чан наблюдал за тем, как Ёнбок делает глоток, и в его голове окончательно сложилась мозаика предстоящих событий. В кармане его верхних одежд лежал свиток, переданный ему сегодня на рассвете тенью, это личное письмо от Хёнджина. Брат писал из-под стен Вангу. Он был полон ярости, он жаждал крови, но в каждом слове сквозила неготовность. Хёнджин хотел сокрушить стены, но не знал, как плести интриги в коридорах дворца. Он не был готов к полноценному заговору против Минхо здесь и сейчас.       Ты слишком медлишь, Хёнджин-а, — холодно подумал Чан, продолжая мягко улыбаться Ёнбоку. — Твоя страсть ослепляет тебя, а твои воины слишком устали, чтобы брать штурмом трон сразу после крепости. Если я буду ждать тебя, Минхо укрепит свою власть, а этот омега родит ему наследника, которого признает вся Империя.       Чан понимал, действовать придется самому. Он не мог позволить Хёнджину прийти на всё готовое и просто забрать приз. Чтобы трон освободился, на нем не должно быть ни нынешнего кронпринца, ни его тени в будущем ребенке.       — Пей, Ёнбок-а, не дай чаю остыть, — произнес Чан, и его голос был похож на бархат, скрывающий острое лезвие. — Этот сбор особенный. Он поможет тебе забыть о тревогах и очистит твои мысли.       Он уже представлял, как будет добавлять те самые травы в ежедневный рацион омеги. Это было идеальное решение. Минхо будет горевать о «слабом здоровье» супруга и неудачной беременности, обвиняя во всём судьбу или злой рок, в то время как Чан будет методично расчищать путь к власти.       Раз Хёнджин не готов замарать руки в этой грязи, я сделаю это за него, — продолжал рассуждать альфа. — Но когда пыль уляжется, именно я буду решать, кто сядет на трон. А ты, Ёнбок, останешься чистым и прекрасным... просто немного более одиноким, чем раньше.       Чан чувствовал странное удовлетворение. Его план по устранению нерожденного наследника был актом высшего милосердия в его собственном понимании, ведь лучше никогда не появиться на свет, чем пасть жертвой в гражданской войне, которую Чан уже видел в своих планах.       — Знаешь, — вдруг добавил Чан, глядя на то, как солнце играет в собранных волосах омеги, — во дворце часто случаются несчастья с первенцами. Это тяжелая ноша для такого хрупкого существа, как ты. Я сделаю всё, чтобы избавить тебя от этой тяжести.       Ёнбок поднял на него благодарные, затуманенные печалью глаза, совершенно не понимая истинного смысла этих слов.       — Ты - единственный, кто действительно заботится о моей душе, хён, — прошептал он.       Чан лишь склонил голову в знак согласия, чувствуя, как внутри него укрепляется ледяная решимость. Заговор начался, и первой его жертвой станет та крошечная надежда, которую Ёнбок сейчас носил под сердцем.

***

      Тронный зал постепенно пустел. Шуршание тяжелых шелковых одежд чиновников и приглушенный стук их посохов затихали в высоких сводах, оставляя после себя лишь запах старого пергамента и догорающих свечей. Минхо устало откинулся на спинку малого трона, который стоял чуть ниже пустующего кресла отца. Его пальцы, испачканные в чернилах, всё еще сжимали свиток с отчетом о налогах из западных провинций.       Формально он все еще был лишь кронпринцем, но фактически Империя уже лежала на его плечах. Каждый принятый посол, каждый подписанный указ был проверкой на прочность, и Минхо чувствовал, как этот груз с каждым днем становится всё тяжелее.       Двери зала распахнулись с властным стуком. В зал вошла первая императрица-мать. Её походка была стремительной, а лицо застывшей маской из золота и белил. Слуги и евнухи мгновенно склонились, замирая подобно теням вдоль стен.       — Выйдите все, кроме самых верных, — бросила она, не глядя на свиту.       Когда в огромном зале остались лишь они двое и пара личных евнухов, стоявших в отдалении, императрица подошла вплотную к возвышению. Она не стала тратить время на приветствия.       — Ты слишком увлечен свитками, Минхо, — её голос, низкий и резкий, разрезал тишину. — Но Империя держится не на чернилах, а на крови. Скажи мне правду: есть ли плоды?       Минхо замер, его рука со свитком невольно дрогнула.       — Матушка, прошло всего две недели...       — Две недели - это вечность в условиях войны за престол! — перебила она его, подавшись вперед. В её глазах горел холодный огонь тревоги. — Ты забываешь, кто дышит тебе в затылок. Вторая императрица уже торжествует. У Джехёна и Тэёна подрастает сын-альфа, законный внук Императора. А сегодня утром мне донесли, что Тэён разродился вторым сыном - омегой. Второй ребенок от второго принца!       Она ударила ладонью по резному подлокотнику кресла Минхо.       — Если Джехён, этот бледный фанатик, обеспечит династию наследниками, а ты останешься с пустыми руками, совет старейшин начнет шептаться. Они скажут, что Небо благословило линию Джехёна, а не твою. Твой омега... этот мальчишка из Кигона... он принимает тебя? Он понес?       Минхо опустил взгляд на свои ладони. Перед глазами всплыл образ бледного, сонного Ёнбока, который сегодня утром казался таким хрупким, что его страшно было касаться.       — Ночи проходят так, как и должны, — сухо ответил Минхо, пытаясь сохранить достоинство. — Ёнбок покорен. Он не отвергает меня. Сегодня он жаловался на слабость и тошноту. Возможно, это именно то, чего вы так ждете.       Императрица-мать прищурилась, её гнев на мгновение сменился хищным интересом.       — Тошнота? Это хороший знак. Но этого мало. Мне нужно, чтобы лекарь подтвердил это официально.       Она положила руку на плечо сына, и её костлявые пальцы больно впились в его плечо сквозь дорогую ткань.       — Минхо, пойми, пока твой отец борется со смертью, твой трон висит на волоске. Ребенок от Ёнбока - это не просто наследник, это твой щит против амбиций и плодовитости Джехёна. Не давай Ли прохлаждаться в садах. Если нужно запри его в покоях, пока его живот не станет виден каждому в императорском дворе.       Минхо молчал. В его душе поднялась волна глухого раздражения. Он любил Ёнбока, он восхищался его телом, но слышать о своем омеге как о племенном ресурсе было горько. Однако он понимал - мать права. Политика не знает жалости, и второй ребенок Джехёна действительно сделал положение Минхо шатким.       — Я присмотрю за ним, матушка, — глухо произнес он. — третий принц Чан сейчас с ним в саду, он следит за его безопасностью.       Первая императрица-мать хмыкнула, отстраняясь.       — Бан Чан... Верный пес. Хорошо, что он занят омегой, а не интригами. Но помни: безопасность - это лишь полдела. Мне нужен результат.       Когда она покинула зал, Минхо долго смотрел на пустой трон отца. Он не знал, что в этот самый момент «верный пес» Чан в саду уже начал уничтожать ту самую надежду, о которой так яростно пеклась императрица.

***

      Жизнь в покоях кронпринца превратилась в театр теней. Каждую ночь, когда двери закрывались, Ёнбок чувствовал на себе тысячи невидимых глаз. За тонкими перегородками, в гулких коридорах, замерли слуги Первой Императрицы. Они ловили каждый звук: тяжелое дыхание Минхо, шорох шелковых простыней, приглушенные стоны или скрип массивного ложа. Утром каждый вздох омеги, каждая поза, в которой он замер под весом мужа, превращались в сухие строчки отчета для матери-правительницы.       Ёнбока это душило. Он чувствовал себя животным в золотой клетке, за которым наблюдают в ожидании приплода. Минхо видел, как гаснет взгляд его супруга, как каменеют его плечи, стоит погаснуть свечам. Кронпринц пытался быть мягким, пытался отвлечь его страстью, но даже он понимал: их интимная жизнь стала достоянием двора.       Единственным спасением для Ёнбока стали ежедневные настойки третьего принца. Они действительно творили чудеса. С тех пор как Ёнбок начал их пить, утренняя тошнота, так пугавшая его, исчезла. Он стал спать крепче даже в покоях кронпринца, а его тело больше не пронзала резкая боль после ночей с Минхо. Он свято верил, что Чан - единственный, кто заботится о его измученном организме, не требуя ничего взамен. Ёнбок не знал, что эта легкость и отсутствие тошноты были признаком того, что настойки Чана методично убивали саму возможность жизни внутри него, превращая его лоно в выжженную пустыню.       Этим утром, когда Минхо уже ушел на совет, в покои Ёнбока вошла старшая фрейлина первой императрицы-матери. Её лицо было бесстрастным, как фарфоровая маска.       — Юный господин, — она склонилась в поклоне, который больше походил на приговор. — Её Величество беспокоится о вашем здравии. Она желает, чтобы сегодня вас осмотрел главный лекарь Чхве.       Ёнбок замер, прижимая к груди чашу с остатками настоя Чана.       — Лекарь? Но я чувствую себя гораздо лучше...       — Именно поэтому осмотр необходим, — отрезала фрейлина. — Две недели - достаточный срок, чтобы опытный глаз определил, благословило ли вас Небо. Лекарь Чхве уже ждет в приемном покое. Прошу вас, не заставляйте Её Величество ждать добрых вестей.       Сердце Ёнбока пропустило удар. Если лекарь Чхве - лучший мастер Империи прикоснется к его запястью, он сразу поймет правду, и самым страшным из этой правды могло быть то, что он подтвердит, что Ёнбок пуст, несмотря на все старания Минхо.       Но несмотря на всё это Ёнбок согласился. Он не мог отказать, поэтому в сопровождении своих слуг пошел за фрейлиной первой импенатрицы-матери.

***

      Ёнбок вошел в кабинет лекаря Чхве один. Сопровождавшие его фрейлины остались за дверью, и тяжелая тишина лекарского крыла сразу окутала его, вызывая невольную дрожь. В комнате пахло сушеной полынью и жжеными костями.       Он не был тут кажется уже так давно. Последний раз это было на осмотре, но память о том ужасном дне чудесным образом куда-то испарилась. Омега совсем не мог вспомнить то утро. Все, что удалось вычленить из памяти - безумная дрожь по телу и неприятное чувство в груди.       Лекарь Чхве, глубокий старик с лицом, похожим на пергамент, жестом пригласил Ёнбока сесть. Он не спешил. В его возрасте время тянулось иначе.       — Положите руку на подушку, господин, — проскрипел он. — Не бойтесь. Мы лишь послушаем, как бьется жизнь внутри вас.       Ёнбок послушно протянул тонкое запястье. Он чувствовал себя странно спокойным, возможно, это была заслуга утреннего отвара, который принес ему евнух Бан Чана. Тошноты не было, голова была ясной, и Ёнбок в очередной раз мысленно поблагодарил альфу за его доброту. Если бы не эти настойки, он, верно, сейчас бы просто не смог дойти до лекаря от слабости. Он был искренне уверен, что Чан укрепляет его тело, чтобы он мог вынести всё, что на него взвалили.       Лекарь Чхве приложил сухие пальцы к пульсу омеги через тонкую шелковую ткань. Его лицо оставалось бесстрастным. Бета еще несколько минут держал пальцы на запястье Ёнбока, прикрыв глаза. В кабинете стояла такая тишина, что было слышно лишь мерное тиканье водяных часов в углу. Наконец, старик медленно отпустил руку омеги и тяжело вздохнул.       — Ну, что там, господин лекарь? — негромко спросил Ёнбок. В его голосе не было ни надежды, ни страха, лишь тихая, изматывающая усталость.       — Ваше лоно чисто, господин Ли, — спокойно ответил Чхве, убирая с запястья омеги тонкую ткань. — Пульс ровный, спокойный. Никаких признаков того, что жизнь зародилась внутри вас, я не вижу.       Ёнбок почувствовал, как внутри него что-то оборвалось и одновременно… расслабилось. Огромная тяжесть, которую он носил в мыслях последние дни, на мгновение исчезла. Не беременный. Он не носит в себе наследника империи, не носит ребенка человека, которого не может полюбить.       — Но… тошнота? И эта слабость? — Ёнбок вспомнил свои утренние мучения до того, как Чан начал приносить отвары.       — Обычное переутомление и нервное истощение, — лекарь пожал плечами, не видя в состоянии омеги ничего сверхъестественного. — Молодые омеги часто испытывают подобное в первые недели брака, особенно при таком пристальном внимании двора. Дух слабеет, и тело протестует. Ваши сборы, о которых вы упоминали мне раньше, работают хорошо, они успокоили вашу кровь. Продолжайте их пить, они держат вас в равновесии.       Старик Чхве не увидел в пульсе Ёнбока ничего подозрительного. Настойки Чана были приготовлены настолько искусно, что они не отравляли организм открыто, а лишь создавали иллюзию идеального здоровья, одновременно делая зачатие практически невозможным. Для лекаря Ёнбок выглядел просто здоровым, но «пустым» омегой.       — Я напишу в отчете, что вам нужен покой и усиленное питание, — подытожил Чхве, начиная царапать кистью по пергаменту. — Но плодов пока нет. Императрице-матери придется подождать.       Ёнбок поднялся, поклонился и вышел из кабинета. Его шаги по каменным плитам коридора казались ему удивительно легкими. Он не подозревал, что эта «чистота», о которой сказал лекарь не случайность и не каприз природы. Он не знал, что пока он пьет травяной чай из рук Чана, он никогда не сможет забеременеть, как бы сильно Минхо ни старался по ночам.       Выйдя на свежий воздух, Ёнбок подставил лицо прохладному ветру. Он был искренне благодарен Чану. В его глазах альфа не просто помогал ему чувствовать себя лучше, он сам того не зная, «спас» его от этой пугающей беременности.       Нужно сказать хёну, что его лекарства помогают, — подумал Ёнбок с едва заметной улыбкой. — И что лекарь ничего не нашел. Он будет рад узнать, что я здоров.       Он направился в сторону сада, где, как он знал, его ждал Чан. Он шел к человеку, который методично лишал его будущего, чувствуя к нему лишь безграничное доверие и тепло.

***

      Тишина тронного зала, едва установившаяся после ухода чиновников, была разорвана резким стуком каблуков и тяжелым шелестом шелка. Первая Императрица-мать не просто вошла, она ворвалась, и гнев её был подобен грозовому фронту. В её руке был зажат свиток с отчетом лекаря Чхве, помятый от того, как сильно она его сжимала.       Минхо, едва успевший жестом отправить последнего секретаря на обеденный перерыв, встал навстречу матери. Он видел багровые пятна на её щеках и понимал - разговор будет тяжелым.       — Чисто! — выкрикнула она, швыряя свиток на полированный стол прямо перед сыном. — Лоно твоего омеги девственно чисто, Минхо! Ни единого признака жизни! Уже три недели он проводит в твоей постели, три недели я терплю насмешки Второй Императрицы, которая уже выбирает ткани для пеленок своего второго внука, а ты присылаешь мне это?!       — Матушка, успокойтесь, — глухо произнес Минхо, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Лекарь сказал, что это лишь вопрос времени. Ёнбок хрупок, он перенес большой стресс...       — Время - это роскошь, которой у нас нет! — женщина подошла к нему вплотную, её голос сорвался на звенящий шепот, полный ярости. — Пока ты милуешься с этим мальчишкой и жалеешь его хрупкость, твой трон подтачивают со всех сторон. Твой отец дышит через раз, а Джехён уже выглядит в глазах совета более достойным, потому что он - альфа, дающий жизнь продолжению рода!       Она схватила Минхо за расшитый рукав, заглядывая ему в глаза с пугающей решимостью.       — Ты плохо справляешься со своими обязанностями, сын. В спальне ты должен быть кронпринцем, а не влюбленным юнцом. Ты должен брать свое каждый день, каждую ночь, без жалости и перерывов на его «усталость». Если через неделю я не увижу перемен, клянусь богами, я выгоню слуг. Я сама встану у ваших дверей! Я буду лично слушать каждый звук, каждое движение, пока не буду уверена, что ты сделал всё, чтобы этот ребенок зародился.       Минхо почувствовал, как внутри него закипает ответная ярость, смешанная с унижением. Образ того, как его мать стоит за дверью, слушая их близость, вызывал у него тошноту.       — Вы переходите границы, — процедил он сквозь зубы.       — Границы стерты, когда речь идет о выживании династии! — отрезала она. — Возвращайся к нему. Прямо сейчас. Пусть чиновники ждут обеда, а империя налогов. Твоя главная задача сейчас не в свитках, а в покоях. Иди и сделай так, чтобы к следующему визиту лекаря Чхве его отчет заставил меня улыбаться. Или я превращу жизнь твоего драгоценного Ёнбока в сущий ад, по сравнению с которым мои шпионы покажутся ему ангелами.       Она развернулась и вышла, оставив Минхо одного в огромном, холодном зале. Он смотрел на отчет лекаря, и в его голове билась только одна мысль, как он посмотрит в глаза Ёнбоку сегодня вечером? Он любил его, но давление матери превращало их близость в механический, вынужденный акт, который грозил окончательно сломать омегу.       Минхо не знал, что пока он сгорает от стыда и долга, в саду Ёнбок уже допивает очередную чашу «укрепляющего» чая из рук улыбающегося Бан Чана, который сделал всё, чтобы гнев Императрицы никогда не утих.

***

Joe Hisaishi - the demon god       Солнце стояло в зените, заливая сад ярким, почти издевательским осенним теплом. В беседке, укрытой тенью глициний, царил покой. Ёнбок, чуть расслабившийся после слов лекаря, тихо переговаривался с Чаном, прижимая к губам чашу с теплым настоем. Чан сидел напротив, его поза была воплощением безмятежности, а взгляд мягким и ободряющим.       Этот момент хрупкого умиротворения был разрушен тяжелыми, быстрыми шагами.       Минхо шел по гравийной дорожке, не замечая ни красоты цветов, ни поклонов слуг-садовников. Его лицо было бледным, челюсти плотно сжаты, а в глазах застыла мрачная решимость человека, который идет на казнь - либо свою, либо чужую. Гнев матери всё еще звенел в его ушах, выжигая остатки терпения.       Увидев кронпринца, Ёнбок поспешно поставил чашу и поднялся, его сердце тревожно екнуло.       — Ваше Высочество? Вы должны быть на совете...       Минхо не ответил. Он подошел вплотную, игнорируя вежливый поклон Бан Чана, который внимательно наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Чан сразу заметил состояние брата: эта смесь ярости и отчаяния была ему на руку.       — Идем, — коротко бросил Минхо, хватая Ёнбока за предплечье. Его хватка была не грубой, но неоспоримой и жесткой.       — Куда? — Ёнбок растерянно посмотрел на него. — Что-то случилось с Императором?       — С отцом всё по-прежнему. Нам нужно в покои. Сейчас.       Ёнбок почувствовал, как к горлу подступает холодный ком. Взгляд Минхо не обещал нежности. Это был взгляд долга, продиктованный чужой волей. Омега невольно оглянулся на Чана, едва перебирая ноги, ища в темных глазах третьего принца защиты или хотя бы объяснения.       — Минхо-я, — негромко подал голос Чан, вложив в него максимум братской заботы. Он не мог просто стоятьи смотоеть на то, как Енбоку делают больно, — Ёнбок только что от лекаря, ему нужен свежий воздух и отдых. Ты выглядишь слишком взволнованным.       Минхо резко обернулся к Чану. В его глазах вспыхнуло опасное пламя.       — Занимайся гвардией, Чан. Моя спальня - не твоя забота.       Он потянул Ёнбока за собой, заставляя того почти бежать, чтобы не споткнуться. Они шли через сад, мимо изумленных слуг, прямиком к дворцовому крылу кронпринца. Ёнбок чувствовал, как его снова затягивает в ту саму темноту, от которой он только что надеялся сбежать.       Чан остался стоять в беседке. Он медленно взял оставленную Ёнбоком чашу, в которой еще плескались остатки отвара, и вылил жидкость на землю. Его губы тронула едва заметная, жуткая улыбка.       Старайся, Минхо, — подумал он, глядя им в след. — Рви жилы, бейся в закрытые двери. Чем сильнее ты будешь давить на него сейчас, тем быстрее он возненавидит само твое прикосновение. А я подожду.       Когда двери покоев захлопнулись за Минхо и Ёнбоком, отрезая их от мира, кронпринц резко повернулся к супругу. Он видел страх в его глазах, видел, как дрожат его губы, и это причиняло ему почти физическую боль. Но голос матери: «Я сама встану у ваших дверей!» — гнал его вперед.       — Раздевайся, — хрипло произнес Минхо, отворачиваясь, чтобы начать развязывать свои пояса на верхних одеждах. — Лекарь сказал, что ты здоров. Значит, у нас нет причин медлить.       Ёнбок замер посреди комнаты, чувствуя себя окончательно преданным. Его здоровье, о котором он так радовался, стало его же проклятием.

***

      Чан стоял в беседке, глядя на пустую чашку, в которой еще недавно был его укрепляющий отвар. Гравий тропы зашуршал - из тени колоннады бесшумно выступил один из его самых доверенных людей, бета, который годами служил ушами Чана в коридорах власти.       — Говори, — коротко приказал Чан, не оборачиваясь.       Бета склонил голову, его голос был едва громче шелеста листвы:       — В тронном зале был громкий скандал, господин. Первая Императрица-мать ворвалась туда прямо во время совета. Она была вне себя от ярости из-за отчета лекаря Чхве.       Чан слегка приподнял бровь, позволяя себе тень довольной усмешки.       — И что же она сказала кронпринцу?       — Она кричала так, что стены дрожали, — продолжал слуга. — Обвиняла Его Высочество в том, что он плохо справляется со своими обязанностями в спальне. Она поставила ему в пример вторую ветвь - Джехёна и Тэёна, у которых уже есть наследник и на прошлой неделе родился второй. Она пригрозила, что если Ёнбок не зачнет в ближайшее время, она сама будет стоять у дверей их покоев по ночам, чтобы лично контролировать процесс.       Чан негромко рассмеялся, этот смех был холодным и сухим.       — Сама будет сторожить? Первая императрица теряет рассудок от страха. Она так боится потерять влияние, что готова превратить собственного сына в племенного быка, а его брак в публичное зрелище. — Альфа медленно повернулся к бете, и его глаза опасно блеснули. — Значит, Минхо сейчас в покоях не из-за страсти, а из-за унижения. Он пытается доказать матери, что он альфа, насилуя душу того, кого якобы любит, — рассуждал тоетий принц, потупив взгляд.       — Его Высочество выглядел очень мрачным, когда выходил из зала, — добавил бета. — Похоже, слова матери задели его за живое.       — Это прекрасно, — прошептал Чан. — Чем больше они будут давить на Ёнбока, тем быстрее он сломается. А лекарь… старик Чхве действительно ничего не нашел в его крови?       — Ничего, господин. Он подтвердил, что омега совершенно чист и готов к зачатию. Он списал всё на нервы.       Чан кивнул, отпуская слугу жестом и тот скрылся в ближайших ветвях осеннмх деревьев. Теперь всё встало на свои места. Хёнджин злеет у стен Вангу, Минхо под гнетом матери превращается в тирана, а Ёнбок… бедный Ёнбок теперь будет искать спасения у того, кто дает ему «успокаивающие» травы после этих кошмарных ночей.       Чан снова посмотрел на окна покоев кронпринца.       Давай, Минхо. Старайся. Наполняй его своим семенем, пока я наполняю его кровь своим ядом. Посмотрим, чья воля окажется сильнее - твое желание наследника или мое желание видеть этот трон пустым.

***

      Кронпринц не смотрел на мужа. Он рывком сбросил верхние одежды и перешел быстро расстегивать нижние, открывая все больше участков голой кожи. Его движения были резкими, лишенными привычной грации.       Ёнбок стоял у края кровати, его пальцы судорожно впились в шелк своей одежды. Он видел напряженную спину Минхо, бугрящуюся мышцами, видел, как ходят желваки на его лице.       — Минхо... пожалуйста, — прошептал омега, и его голос дрогнул. — Не надо так. Что случилось?       — То, что должно было случиться давно, — отрезал Минхо, оборачиваясь. В его глазах не было страсти, только выжженная пустыня и холодная обязанность. — Мы женаты три недели, Ёнбок. Три недели позора для моей матери и сомнений для совета. Я больше не буду слушать оправдания о твоей усталости.       Он шагнул к Ёнбоку, сминая его в объятиях. Поцелуй был грубым, требовательным, пахнущим горечью и гневом. Минхо повалил его на постель, нависая сверху всей своей тяжестью. Он действовал так, словно исполнял приговор. Его руки, обычно такие нежные к веснушчатой коже, теперь бесцеремонно сминали ткань одежд, резкими движениями снимая их. Тонкий шелк трещал под его силой.       — Посмотри на меня, — приказал Минхо, когда Ёнбок попытался отвернуться. — Ты мой муж. Ты должен дать мне то, ради чего этот союз был заключен.       Ёнбок замер. В этот момент он почувствовал себя не человеком, не любимым, а просто куском плоти, обязанной произвести на свет наследника.       Первый всхлип вырвался против воли. Минхо не остановился, прижимаясь к его голой шее, его губы обжигали тонкую кожу, но он не чувствовал, как Ёнбока начала бить крупная дрожь.       — Хватит... — выдавил Ёнбок. — Остановись!       Минхо замер лишь тогда, когда горячая слеза упала ему на щеку. Он поднял голову и увидел лицо супруга. Ёнбок не просто плакал, его лицо исказилось в немой истерике. Он задыхался, широко открыв рот, пытаясь вобрать воздух, а слезы катились градом, заливая подушку. Это не было тихим горем - это был срыв сломленного существа.       — Ты... ты хочешь этого? — закричал Ёнбок, и его голос перешел в надрывный хрип. — Хочешь, чтобы я просто лежал здесь? Чтобы я родил тебе куклу для трона и...       Он не договорил, захлебнувшись рыданиями. Его тело выгнулось, словно хребет рыбы на суше. Он начал отталкивать Минхо, не соображая, что делает. Это была чистая, неприкрытая истерика - финал двух недель притворства.       Минхо замер, пораженный силой этой вспышки. Вид Ёнбока, который задыхался от рыданий, мгновенно вытравил из его головы все приказы матери и политические расчеты. Оставшийся гнев сменился ледяным ужасом перед самим собой. Он осознал, что еще секунда и он окончательно потерял бы то единственное, что было ему по-настоящему дорого в этом холодном дворце.       — О боги... Ёнбок-а... — выдохнул Минхо, и его голос сорвался.       Он не ушел. Вместо этого он осторожно, боясь вызвать новый приступ страха, потянулся к омеге. Он ожидал, что Ёнбок ударит его, закричит или забьется в угол, но тот, обессиленный своей истерикой, лишь мелко дрожал. Когда руки Минхо коснулись его плеч, Ёнбок не отпрянул. Напротив, он словно лишился всех сил разом и приник к груди альфы, пряча лицо в изгибе его шеи.       Минхо крепко обхватил его, усаживая к себе на колени и баюкая, как раненое дитя. Он чувствовал, как горячие слезы Ёнбока капают ему на торс, слышал его судорожные, рваные вдохи.       — Тише, тише... Прости меня. Я клянусь, я никогда больше не посмею... — Минхо зарылся лицом в светлые волосы супруга, вдыхая его аромат, смешанный с запахом тех самых успокоительных трав Чана. — К черту советы, к черту мать. Прости своего никчемного мужа.       Ёнбок не отвечал, он лишь судорожно цеплялся пальцами за плечи Минхо, словно утопающий за обломок корабля. В этом объятии не было страсти, только отчаяние двоих людей, зажатых в тиски обстоятельств. Ёнбок позволил себя обнимать, потому что в этот момент ему было всё равно, кто его держит, лишь бы эта тьма внутри него хоть немного отступила. Ласка Минхо была привычной, надежной, и под действием утреннего отвара Чана сознание омеги начало медленно затуманиваться, превращая реальность в серый кисель.       Минхо гладил его по спине, шепча слова утешения, и постепенно дыхание Ёнбока выровнялось. Рыдания сменились редкими всхлипами. Омега затих, полностью обмякнув в руках альфы.       — Ты не должен... не должен делать то, чего не хочешь, — прошептал Минхо, прижимаясь лбом к его виску. — Я защищу тебя от неё. Я что-нибудь придумаю.       Он верил своим словам. Он был готов пойти против матери, лишь бы не видеть Ёнбока таким сломленным. Но за дверью всё еще стояли слуги, и тишина, воцарившаяся в покоях после криков, была для них самым красноречивым докладом.       Для всего дворца этот день остался днем неудачи кронпринца. Но в этих покоях, в тишине и полумраке, Минхо продолжал качать Ёнбока на руках, не зная, что пока он клянется в вечной защите, яд в крови омеги продолжает свою тихую работу, делая все обещания альфы бессмысленными.       Ёнбок заснул внезапно, словно у него просто кончились жизненные силы. Его дыхание стало ровным, но во сне он всё еще вздрагивал, а на ресницах блестели невысохшие слезы. Минхо еще долго сидел рядом, не шевелясь, боясь потревожить этот хрупкий покой. Он смотрел на бледное лицо мужа и чувствовал, как внутри него что-то безвозвратно меняется. Любовь, которая раньше была для него радостью и обладанием, теперь превратилась в острую, болезненную потребность защитить этот сломленный цветок от всего мира и прежде всего от собственной семьи.       Аккуратно укрыв Ёнбока одеялом, Минхо поднялся. Его лицо, еще минуту назад полное нежности, мгновенно окаменело. В глазах застыл холодный, свинцовый блеск.       Он подошел к дверям и рывком распахнул обе створки.       Слуги и евнухи первой императрицы, припавшие к дверям в попытке уловить хоть какой-то звук изнутри, отшатнулись, едва не повалившись на пол. Их лица, привыкшие к безнаказанному шпионажу под крылом госпожи, выражали испуг, смешанный с растерянностью.       — Ваше... Ваше Высочество... — начал было старший евнух, пытаясь изобразить глубокий поклон. — Мы лишь исполняем волю Её Величества, следим за порядком и...       — Замолчи, — голос Минхо прозвучал тихо, но в нем была такая мощь и угроза, что евнух осекся на полуслове.       Кронпринц сделал шаг вперед, выходя на террасу. Он не просто стоял перед ними, он возвышался над ними, как судья.       — Передайте моей матери каждое слово, — процедил Минхо, обводя притихшую толпу ледяным взглядом. — Если я еще раз увижу хоть одну тень у этих дверей, если хоть один из вас посмеет дышать в сторону моих покоев или шептаться о том, что происходит внутри - я лично прикажу вырезать вам языки и отрубить уши.       — Но Её Величество... — заикнулась одна из фрейлин.       — Её Величество - Императрица-мать, но я - кронпринц этой империи и ваш будущий повелитель! — Минхо сорвался на рык, и эхо его голоса разлетелось по длинному коридору. — Мои покои - это не рыночная площадь. Отныне и до особого распоряжения никто, слышите, НИКТО не имеет права приближаться к этой галерее без моего личного дозволения.       Он обернулся к начальнику своей личной гвардии, который стоял неподалеку.       — Капитан! Выставить пост. Любого, кто попытается подслушивать или шпионить, немедленно брать под стражу и бросать в подземелье, невзирая на чины и покровителей.       — Слушаюсь, Ваше Высочество! — гвардейцы с грохотом выхватили мечи, оттесняя слуг императрицы назад.       Минхо смотрел, как придворные крысы в страхе разбегаются по темным углам. Он знал, что через десять минут мать узнает об этом бунте. Знал, что она придет в ярость. Но сейчас ему было всё равно. Он только что провел черту, которую больше никто не посмеет пересечь.       Он вернулся в покои и тихо запер дверь изнутри. Впервые за долгое время здесь было по-настоящему тихо. Минхо подошел к окну и посмотрел на сад, где в сумерках виднелась фигура Бан Чана. Кронпринц всё еще считал Чана своим союзником, не зная, что именно Чан тот единственный, кого он по собственной воле впустил за эту черту, и кто уже наносит удар в самую спину.

***

      Первая императрица-мать стояла у окна своих покоев, глядя на то тонущее в сумерках крыло дворца, где теперь заперся её сын. Старший евнух, только что передавший слова Минхо о «вырезанных языках», буквально врос в пол, не смея поднять глаз.       Воздух в комнате, казалось, застыл. Императрица медленно, с достоинством, подошла к зеркалу и взглянула на свое отражение. Её пальцы, унизанные кольцами, коснулись золотой шпильки в волосах. Она впервые за десятилетия почувствовала то, что считала давно похороненным - слабость.       — Выбирает омегу... — прошептала она, и её голос был тише шелеста змеи в траве. — Выбирает минутное утешение никчемного мальчишки вместо величия династии. Мой сын... мой лев, которого я растила для короны, оскалился на собственную мать ради веснушчатой тени из Кигона.       Её гнев не был шумным. Это была холодная, расчетливая ярость. Она поняла, что прямолинейное давление больше не работает. Минхо вошел в ту стадию любви, когда преграды лишь разжигают в нем рыцарство. А значит, нужно не ломать преграду, а отравить саму почву, на которой растет это чувство.       — Ты думаешь, Минхо, что твоя любовь - это крепость? — она едва заметно улыбнулась своему отражению. — Но я сама строила эту крепость и знаю, где в фундаменте трещина.       Она повернулась к евнуху. Её взгляд снова стал острым и ясным.       — Хватит шпионов у дверей. Уберите их. Пусть кронпринц верит, что победил. Пусть наслаждается тишиной своего «рая».       Она села в кресло, расправляя тяжелые складки платья. В голове уже выстраивалась новая шахматная партия. Если Ёнбок пуст и хрупок, а Минхо ослеплен жалостью к нему, значит, нужно вернуть в игру того, кто напомнит кронпринцу о страсти, не обремененной слезами. Того, кто доказал свою полезность не только красотой, но и способностью продолжать род.       — Уён, — произнесла она имя, которое давно не звучало в этих стенах.       Она помнила, как её старший сын не мог оторваться от этого омеги. Уён был порочен, красив и, что важнее всего, пугающе плодовит. Дважды за короткий срок лекарь Чхве по тайному приказу готовил самые сильные отвары, чтобы избавить лоно Уёна от безродных бастардов кронпринца, которые не входили в её планы. Уён знал вкус власти и знал цену потери.       — Пошлите за ним в поместье на окраине, — приказала она. — Скажите, что я прощаю его прошлые прегрешения. Пусть его подготовят так, как не готовили ни одну наложницу.       Императрица прикрыла глаза, представляя лицо Ёнбока, когда тот узнает, что кронпринцу предлагают второго законного мужа.       — Если Минхо хочет наследника - он его получит. А если он хочет любви... я сделаю так, чтобы он захлебнулся в выборе между хрупким прошлым и порочным будущим. Второй муж - это законное право кронпринца, если первый не приносит плодов. И когда Уён войдет в эти покои, глупому омежке придется потесниться... или исчезнуть навсегда.       Она снова стала хозяйкой положения. Теперь она не будет сторожить двери, она просто поменяет тех, кто за ними находится.

***

      Хёнджин стоял у края обрыва, вглядываясь в серые очертания крепости Вангу. Ветер трепал его походный плащ, пропахший дымом костров и металлом. За его спиной послышались торопливые шаги, и двое разведчиков, измазанных в грязи и пыли, рухнули на одно колено.       — Говорите, — не оборачиваясь, бросил Хёнджин. Его голос был сухим, как треск ломающегося льда.       — Мой принц, мы нашли конец тоннеля, — тяжело дыша, начал старший разведчик. — Это не ловушка и не сток. Ход ведет прямиком в скрытый хлев, примыкающий к северным складам внутри стен. Там горы зерна, вяленое мясо и свежая конина.       Хёнджин медленно повернул голову, его глаза опасно сузились.       — Откуда у осажденной крепости такие запасы? Они должны были сожрать своих лошадей еще месяц назад.       — В этом и кроется их секрет, — шпион понизил голос. — Нам удалось захватить одного из погонщиков на выходе из тоннеля. Ближайшая провинция, Джиндао, предала корону. Их губернатор поставляет продукты в Вангу каждую вторую ночь через этот самый ход. Пока ваши солдаты голодают в лагере, наместник Вангу пирует за счет Джиндао. Поэтому они так спокойны. Они не собираются сдаваться, мой принц. Они могут сидеть за этими стенами годами.       Хёнджин резко развернулся, и его рука непроизвольно легла на эфес меча. Ярость, которую он так долго подавлял, вспыхнула с новой формой.       — Значит, Джиндао кормит моих врагов, пока я теряю людей? — он издал короткий, злой смешок. — Губернатор решил поиграть в двойную игру, надеясь, что я сгину здесь под стенами?       Он снова посмотрел на крепость, но теперь в его взгляде была не безысходность, а хищный расчет. Теперь, когда он знал о «пуповине», питающей Вангу, ситуация изменилась.       — Они думают, что этот ход - их спасение, — прошептал Хёнджин. — Но они сами открыли дверь своей погибели.       Он обратился к своим командирам, которые уже подошли на зов:       — Собирайте отряд. Пятьдесят лучших воинов. Мы не будем штурмовать стены. Мы дождемся следующего каравана из Джиндао и войдем в крепость вместе с мешками зерна. А когда мы окажемся внутри, я лично сожгу их хлев вместе со всеми запасами.       Он сжал кулак так сильно, что костяшки побелели.       — Вангу падет. А после я отправлюсь в Джиндао, чтобы прибить голову их губернатора к воротам его собственной столицы.