ни хороший, ни плохой

      Тронный зал был погружен в полумрак, рассвет только-только начал трогать крыши императорского двора. Минхо сидел за столом, заваленным свитками, но его взгляд был прикован к одной точке на стене. В ушах всё еще звенел крик матери: «Джехён уже выглядит более достойным!» Каждое слово отчета лекаря Чхве жгло его изнутри, а воспоминание о рыданиях Ёнбока заставляло сердце обливаться кровью.       Тяжелые двери медленно отворились. На пороге стоял Джехён. Он был одет в простые белые одежды, лишенные золотого шитья, а на шее его висел тяжелый символ веры. Он всегда одевался в такие скромные наряды, совсем не соответствующие статусу второго императорского принца, но того требовала его искреняя и непоколебимая вера. Его лицо излучало то самое спокойствие, которое сейчас раздражало Минхо больше, чем открытая враждебность.       Джехён медленно подошел к возвышению и склонился в глубоком, смиренном поклоне.       — Здравствуй, брат, — негромко произнес он. — Я пришел, чтобы поделиться с тобой милостью Небес. У нас родился второй сын. Здоровый, крепкий омега.       Минхо с хрустом смял свиток в своей руке. Сново упоминание о детях... Слова Джехёна ударили по его взвинченным нервам, как хлыст. В голове кронпринца, отравленной словами матери, это известие не было радостью - оно было вызовом, хоть Минхо это уже успела сказать императрица-мать.       — Мне уже донесли об этом, Джехен. — Минхо выдавил из себя кривую усмешку, поднимаясь со стула. Его шаги по мрамору звучали угрожающе. — Поздравляю. Ты пришел сюда, чтобы лично напомнить мне, как успешно ты справляешься с тем, в чем я потерпел неудачу?       Джехён поднял на него чистый, искренне удивленный взгляд.       — О чем ты, Минхо-я? Я пришел как брат к брату. Дети - это благословение, а не оружие.       — Не лги мне! — Минхо сорвался на крик, сокращая дистанцию. — Весь дворец шепчется, что трон под моими ногами шатается, потому что у тебя уже двое детей, а мое лоно... лоно моего супруга пусто! Ты пришел сюда показать мне, насколько твой союз с Тэёном угоднее богам? Решил напомнить, что пока я борюсь с бумагами и границами, ты просто плодишь наследников, которые однажды могут сместить меня?       Джехён замер, глядя на брата с глубоким состраданием. Он видел перед собой не могущественного кронпринца, а загнанного в угол человека, который видит врагов даже в собственной тени.       — Брат, мне не нужна власть, — мягко сказал Джехён, складывая руки в молитвенном жесте. — Трон - это крест, который несешь ты, и я молюсь за тебя каждый день. Мои дети принадлежат не Империи, они принадлежат Богу. Тэён счастлив, и я лишь хотел, чтобы ты разделил нашу радость. Я не претендую на твое место. Мое место в молитве.       — Красивые слова для того, кто только что забил еще один гвоздь в гроб моего авторитета, — прошипел Минхо, отворачиваясь. Его трясло от внутреннего напряжения. — Уходи, Джехён. Иди к своему плодовитому омеге. Наслаждайся своим благословением.       Джехён еще мгновение смотрел на сгорбленную спину брата, чувствуя исходящую от него тьму. Он понял, что Минхо сейчас не слышит правды, он слышит лишь свой страх.       — Я буду молиться о том, чтобы мир вернулся в твое сердце, Минхо, — тихо произнес Джехён. — И о том, чтобы Ёнбок-и обрел покой. Он слишком чист для этой ненависти.       Джехён вышел из зала так же тихо, как и вошел. А Минхо остался один, впиваясь ногтями в ладони. Упоминание Ёнбока из уст брата стало последней каплей. Он чувствовал, как стены дворца смыкаются вокруг него. Если Джехён действительно не хотел трона, то их мать - Вторая Императрица определенно хотела его для своего сына, и теперь она не остановится ни перед чем.       Минхо не знал, что пока он сгорает от ревности и подозрительности, на другом конце города Уён уже садится в закрытый экипаж, чтобы по воле его матери окончательно разрушить то хрупкое, что еще осталось от его любви к Ёнбоку.

***

      Минхо бесшумно приоткрыл дверь в спальню. Он не спал всю ночь, пытаясь заглушить в себе отголоски скандала с матерью и холодный тон Джехёна, что пришел на рассвете, но стоило ему переступить порог, как весь внешний мир перестал существовать.       В покоях царил мягкий полумрак и пахло спящим телом, мятой и легким, едва уловимым ароматом трав Чана. Ёнбок лежал на боку, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Его веснушчатое лицо в утренних лучах солнца казалось фарфоровым, а размеренное дыхание было единственным звуком, дарившим Минхо покой.       Кронпринц медленно сел на край кровати. Усталость навалилась на него свинцовым грузом. Ему сейчас не хотелось власти, не хотелось наследников, ему хотелось просто исчезнуть в тепле этого человека. Он аккуратно прилег рядом, даже не снимая нижней рубахи, и потянулся, чтобы просто коснуться кончиками пальцев плеча Ёнбока.       От этого прикосновения омега вздрогнул и медленно открыл глаза. Сначала в них отразилось сонное непонимание, но, увидев Минхо, Ёнбок не отпрянул. Вчерашняя буря оставила после себя лишь тихую, звенящую пустоту.       — Ты не ушел... — прошептал Ёнбок, и его голос, хриплый после сна, отозвался дрожью в груди Минхо.       — Я никогда не уйду, — ответил альфа, придвигаясь ближе и зарываясь носом в его растрепанные длинные волосы. — Прости за вчерашнее. Я был... я был безумцем.       Ёнбок повернулся к нему, глядя прямо в глаза. Под действием успокоительных отваров страх притупился, оставив лишь обостренную потребность в защите и нежности. Он увидел в глазах Минхо не гордого кронпринца, а измученного мужчину, который нуждался в нем так же сильно, как и он сам.       — Я знаю, — тихо ответил Ёнбок. Он протянул руку и коснулся щеки Минхо, очерчивая линию его скулы. — Тебе тоже больно, Минхо-я. Они все хотят от нас чего-то...       Этот жест добровольный, полный прощения стал последней искрой. Минхо перехватил его ладонь, прижимаясь к ней сухими губами, а затем его поцелуи переместились на тонкое запястье, выше по руке, пока он не накрыл губы Ёнбока своими.       В этот раз всё было иначе. Не было грубости долга, не было приказов матери. Был только отчаянный, жадный порыв двоих людей, пытающихся спрятаться друг в друге от наступающего дня. Поцелуй углубился, становясь требовательным и горячим. Минхо аккуратно навис над ним, и Ёнбок сам подался навстречу, обхватывая его шею руками, а талию ногами, притягивая ближе, словно желая раствориться в этом альфе. Развороченные одеяла и подушки упали у подножья кровати.       Страсть вспыхнула мгновенно, как сухая трава от единственной поднесенной спички. Нижние одежды летели на пол, руки искали обнаженную кожу, а стоны терялись в тишине покоев. Это был не механический акт ради зачатия - это была битва за право чувствовать себя живыми. Минхо впивался в его кожу поцелуями, клеймил омегу, словно пытаясь защитить от всего мира, а Ёнбок, выгибаясь под ним, впервые за долгое время не чувствовал себя жертвой. Он не чувствовал стыда. Сейчас он действительно хотел своего мужа и не думал ни о ком другом.       В этот момент, в этом страстном порыве, они оба забыли о лекарях, о пустом лоне, о братьях и интригах императриц. Была только тяжелая пульсация крови в жилах и двое тел, сплетенных в одно целое.       Минхо двигался с неистовой нежностью, заполняя собой всего Ёнбока, его руки кажется были везде и успевали всё. А омега лишь крепче сжимал пальцы на его спине, не зная, что за пределами этой комнаты мир уже начал рушиться: Уён в пути во дворец, а Чан уже готовит утренний чай, который сделает этот искренний акт любви бесплодным.

***

      Северные ворота, обычно используемые лишь для подвоза провианта и дров, со скрипом отворились в предрассветный час. Закрытый паланкин, лишенный каких-либо опознавательных знаков, быстро проскользнул внутрь. Лошади, загнаные до пены на боках, тяжело дышали. Воля первой Императрицы-матери требовала невозможной скорости.       Уёна провели через систему потайных переходов прямо в личные покои вдовствующей правительницы. Когда шторы паланкина наконец раздвинулись, из него вышел омега, чья красота всегда была сродни ядовитому цветку, такая же ослепительная, манящая и опасная.       Императрица-мать ждала его, сидя на возвышении. Она окинула Уёна оценивающим взглядом, словно породистого коня.       — Ты повзрослел, Уён-а, — сухо произнесла она. — И, надеюсь, стал умнее. Изгнание должно было научить тебя ценить милость, которую я тебе сейчас оказываю.       Уён не склонился в глубоком поклоне. Он стоял прямо, и в его глазах, подведенных темной сурьмой, горел темный, недобрый огонь.       — Милость? — его голос был похож на бархат, под которым скрыто лезвие. — Вы вышвырнули меня из дворца, как надоевшую игрушку, когда мой альфа остыл. Вы заставляли меня пить яд лекаря Чхве, чтобы я не посмел родить наследника, который мог бы помешать вашим планам. И теперь вы зовете это милостью?       — Я зову это возможностью, — отрезала Императрица, игнорируя его дерзость. — Минхо ослеплен. Он взял в мужья мальчишку из захолустья, который слаб духом и пуст утробой. Империи нужен наследник, а мне нужен человек, который вернет кронпринца с небес на землю. Я сделаю тебя вторым законным мужем Минхо. Ты получишь статус, власть и право войти в ту спальню, из которой тебя когда-то выставили.       Уён издал резкий, короткий смешок. Он подошел к окну, глядя в сторону покоев кронпринца, где в этот момент Минхо и Ёнбок всё еще находились в объятиях друг друга.       — Вы думаете, мне нужен этот статус? — Уён обернулся, и на его лице застыла пугающая гримаса. — Я чувствую вкус предательства на языке. Минхо клялся мне в вечной страсти, а потом променял меня на эту веснушчатую тень? Я не прощу его. И я не прощу этого омегу. Я вернусь в ту постель не для того, чтобы рожать, а для того, чтобы выжечь там всё дотла. Я хочу видеть, как их любовь превратится в прах.       Императрица-мать довольно прищурилась. Ей не нужна была его преданность, ей не нужно было его прощение. Ей нужна была его ярость.       — Твоя месть - это твое дело, — холодно ответила она. — Мое дело результат. Ты инструмент, Уён. Острый, злой и очень эффективный. Я дам тебе всё: лучшие наряды, поддержку совета и благословение лекаря. Твоя задача проста, заставь Минхо забыть имя Ёнбока. Сделай так, чтобы кронпринц снова стал рабом своего влечения, а этого мальчишку мы просто выбросим за ненадобностью.       Уён медленно улыбнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего.       — Я сделаю больше, — прошептал он. — Я заставлю их обоих молить о смерти. Раз уж вы решили тыкнуть своего сына в дерьмо, Ваше Величество, то я буду тем самым дерьмом, в котором он захлебнется.       Императрица-мать смотрела на Уёна, и в отражении его яростных глаз видела призрака своей собственной юности. Эта жажда крови, прикрытая шелком, это ледяное презрение к мужчине, который посчитал тебя заменяемым, всё это было ей до боли знакомо.       Она помнила те годы, когда стены дворца казались ей камерой пыток. Она помнила, как дважды её тело подводило её, исторгая из себя жизнь в кровавых судорогах, и как Император Юно, её муж, смотрел на неё тогда не с состраданием, а с разочарованием, как на бракованную вещь. Она помнила тот день, когда он объявил, что берет вторую жену. Молодую, свежую, способную «исправить то, что не смогла она».       Ты была такой же, как он, — подумала она, глядя на Уёна. — Только у меня не было выбора, кроме как выжить.       Она вспомнила, как в отчаянии, когда подготовка к свадьбе Императора со второй женой шла полным ходом, она обнаружила, что снова носит под сердцем дитя. Это был её последний шанс. Она буквально поселилась в покоях лекаря Чхве. Девять месяцев она не видела солнца, глотая горькие настои, терпя иглоукалывание и бесконечные молитвы, лишь бы этот плод, будущий Минхо, удержался внутри неё. Она родила первенца за неделю до того, как вторая жена вошла в императрский двор, и только это спасло её власть. Император вернул ей «уважение», подарил малую долю своей холодной ласки, но внутри неё к тому времени не осталось ничего, кроме выжженной земли и ненависти к человеку, который заставил её так унижаться.       — Ты ненавидишь его за то, что он променял тебя на другого, — медленно произнесла Императрица, и в её голосе впервые прорезалась нота горького сочувствия, смешанного с ядом. — Я знаю это чувство. Оно слаще любого вина и острее любого меча. Но запомни, Уён, ненависть - это топливо. Если ты просто сгоришь в ней, ты проиграешь. Ты должен использовать её, чтобы выстроить свой трон на их костях.       Она подошла к нему и положила сухую, холодную ладонь на его щеку.       — Я родила Минхо не от любви к его отцу. Я родила его, чтобы стать неприкосновенной. Чтобы тот, кто хотел меня заменить, до конца своих дней видел во мне мать своего наследника и боялся моего взгляда. Теперь я даю этот шанс тебе.       Уён замер, чувствуя, как слова этой женщины резонируют с его собственной болью. Он понял, что перед ним не просто властная старуха, а раненый зверь, который научился править лесом.       — Вы хотите, чтобы я повторил ваш путь? — прошептал Уён. — Заставил его страдать, будучи при этом его единственным спасением?       — Именно, — блеснула глазами Императрица. — Пусть он спит с этим Ёнбоком. Пусть клянется ему в любви. Но когда придет время выбирать, кому передать корону, он приползет к тебе, потому что только ты сможешь дать ему то, что утвердит его власть. А пока... разрушь их идиллию. Сделай так, чтобы каждый раз, когда он касается того мальчишки, он вспоминал твой запах. — Она убрала руку и снова стала монументально спокойной. — Иди. Лекарь Чхве уже подготовил для тебя те же восстанавливающие ванны, которые когда-то принимала я. Мы подготовим твое тело так, что ни один альфа не сможет устоять. А Минхо... он узнает о твоем возвращении сегодня за ужином. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что его прошлое вернулось, чтобы забрать его будущее.

***

      После бурной и изматывающей страсти, оставившей на коже горячие следы губ Минхо, Ёнбок шел к своим покоям, словно в тумане. Тело приятно ныло, а в голове все еще стоял гул от слов кронпринца. Он чувствовал себя защищенным, но где-то в глубине души, под слоями успокоительных отваров Чана, ворочалась смутная тревога.       Закрывшись в спальне, он приказал слугам подготовить ванну, а сам подошел к тяжелому резному сундуку, где хранились его личные вещи. Перебирая шелковые накидки и парадные пояса, его пальцы наткнулись на сверток из удивительно мягкой ткани.       Это были те самые нижние одежды из тончайшего хлопка, которые он обнаружил в своих покоях после той тайной вылазки на рынок с Бан Чаном. Тогда он лишь смутно догадывался, чьих рук это дело. Но сейчас, когда каждое его чувство было обнажено до предела, правда вспыхнула в сознании ослепительной искрой.       — Хёнджин...— прошептал он едва слышно.       Только четвертый принц мог знать, что Ёнбоку, привыкшему к жизни в Кигоне, дворцовый шелк часто казался холодным и скользким, словно змеиная кожа. Только он мог выбрать что-то настолько простое и одновременно бесконечно нежное.       — Молодой господин, ваша ванна готова, — в покои вошёл придворный омега Бён, поклонившись.       — А? Да...да...иду.       Горячая вода, которую натаскали евнухи, приятно обволакивала тело. Йеджи и еще одна служанка белыми тряпочками аккуратно мыли кожу омеги, мастерски икнорируя едва заметные следы укусов на светлой коже.       После горячей воды, смывшей следы близости с Минхо, Ёнбок надел этот подарок. Ткань ласково обняла его тело, даря странное, почти запретное утешение. Это было похоже на тайное объятие человека, который сейчас был далеко, на поле боя, но чья забота продолжала охранять омегу даже в самом сердце враждебного дворца.       Ёнбок посмотрел на себя в зеркало. Сверху он надел тяжелые верхние одежды из плотного атласа, расшитые золотыми нитями - символом его статуса как супруга кронпринца. Никто не мог увидеть, что скрыто под этой броней. О том, что его кожу согревает подарок Хёнджина, знал только он один. Это была его маленькая тайна, его личный бунт против воли первой императрицы-матери и обязательств перед Минхо.       Он чувствовал себя так, словно надел доспехи из нежности.       — Я готов, — тихо сказал он вошедшему Бёну, поправляя воротник.       Ёнбок не знал, что этот вечер станет началом конца его недолгой идиллии. Он шел на ужин к первой императрице-матери, не подозревая, что там его ждет Уён, готовый сорвать с него всё, что ему дорого. Но пока тепло хлопка на коже давало ему силы держать спину ровно.

***

      Зал для частных трапез первой императрицы-матери был окутан тяжелым ароматом благовоний и жасмина. Минхо шел впереди, крепко держа Ёнбока за руку. После утренней близости он чувствовал себя обязанным защищать своего омегу еще яростнее, чем прежде. Он ожидал колкостей, лекций о долге или новых упреков в бесплодии, но то, что открылось им за дверями, заставило кронпринца замереть на месте.       В центре зала, за накрытым столом, сидела императрица-мать, а по правую руку от нее фигура, которую Минхо надеялся никогда больше не увидеть во дворце.       Уён выглядел ослепительно. На нем были одежды из полупрозрачного темно-красного шелка, расшитые черным жемчугом, которые подчеркивали каждый изгиб его тренированного, грациозного тела. Его волосы до плеч были уложены с вызывающей роскошью, а в глазах, когда он медленно поднял их на вошедших, читался торжествующий холод.       — Матушка? — голос Минхо прозвучал глухо. Он почувствовал, как пальцы Ёнбока в его руке похолодели. — Что это значит? Почему он здесь?       Императрица-мать милостиво улыбнулась, указывая на пустые места напротив.       — Садитесь, дети мои. Ужин остынет, — она вела себя так, словно происходящее было самой естественной вещью в мире. — Я пригласила Уёна, потому что старые друзья не должны томиться в изгнании, когда Империя нуждается в стабильности.       Когда они сели, Ёнбок оказался прямо напротив Уёна. Омега чувствовал на себе его изучающий, почти хищный взгляд. Под защитой подаренных Хёнджином нижних одежд Ёнбок старался дышать ровно, но присутствие этого человека вызывало у него инстинктивное желание сжаться.       — Я много думала о твоем счастье, Минхо, — начала Императрица, изящно поднося кубок к губам, подчеркнутым красной помадой. — И о том, какой груз ответственности лежит на твоих плечах. Твой союз с Ёнбоком… очарователен, не скрою. Но он хрупок. Империи нужны гарантии, а тебе мужчина, который понимает огонь твоего сердца.       Минхо сжал челюсти так, что на лице проступили желваки.       — К чему вы клоните?       — Всё просто, — женщина поставила кубок и посмотрела сыну прямо в глаза. — Я решила, что Уён станет твоим вторым законным мужем. Мы все помним ту страсть, что кипела между вами раньше. Уён плодовит, он силен, он знает правила двора. Это будет лучшее решение для тебя, для продолжения рода и для спокойствия государства. Ёнбок останется твоим сердцем, а Уён станет твоей опорой.       В зале воцарилась гробовая тишина. Ёнбок почувствовал, как мир вокруг него начинает рушиться. Он посмотрел на Минхо, ожидая, что тот немедленно отвергнет это безумное предложение, но кронпринц молчал. В его глазах отразилась мучительная смесь шока, старых воспоминаний и вины.       Уён, заметив это колебание, медленно облизнул губы и слегка склонил голову, не сводя глаз с Минхо.       — Я вернулся не для того, чтобы мешать, Ваше Высочество, — пропел Уён, и его голос был подобен яду в меду. Он пытался казаться милым, но его милость была смертельна для всех присудствующих, — я лишь хочу вернуть то, что принадлежало мне по праву. Неужели вы забыли те ночи, когда одного моего взгляда было достаточно, чтобы вы забыли о всем мире?       Ёнбок почувствовал, как его лицо заливает бледность. Он сидел в подаренных Хёнджином одеждах, чувствуя себя самозванцем на этом празднике чужого прошлого. Он был здесь глупым омежкой, которого только что публично предложили заменить более эффективным вариантом.       — Это невозможно, — наконец выдавил Минхо, но его голос не был таким твердым, как надеялся Ёнбок.       — О, это очень даже возможно, — холодно вставила первая императрица-мать, улыбаясь совсем не добро. — Указ уже подготовлен. Ты сам мне говорил, Минхо, что сделаешь всё ради Империи. Вот твой шанс доказать это. А Ёнбок-и… — она перевела взгляд на побледневшего омегу, — я уверена, он поймет. Ведь он так любит тебя, что не захочет, чтобы ты потерял трон из-за его неспособности дать наследника.       Уён улыбнулся Ёнбоку, это была улыбка палача, который только что затянул петлю. Наложник не просто продолжал смотреть на Ёнбока, он препарировал его взглядом. Как опытный хищник, он мгновенно считал едва заметные знаки: чуть припухшие губы омеги, мягкость в его движениях, ту особенную, едва уловимую ауру довольства и расслабленности, которая бывает только после ночи, проведенной в объятиях любимого альфы.       — О, я вижу, прошлая ночь была для тебя… благосклонной, — произнес Уён, и его голос прозвучал как мягкое шипение змеи. Он прищурился, делая вид, что любуется Ёнбоком. — Ты буквально сияешь, дорогой. Такая свежесть… Наслаждайся ею, пока можешь. Тело омеги - быстро увядающий цветок, особенно если оно не приносит плодов, а лишь истощает силы кронпринца напрасными ласками.       Минхо резко поставил кубок на стол, вино плеснуло на скатерть багровым пятном.       — Уён, следи за языком.       Императрица-мать лишь приподняла бровь, продолжая невозмутимо разрезать кусочек нежного мяса. Она не сделала ни одного жеста, чтобы осадить наглого наложника. Напротив, её молчание было явным одобрением. Она хотела, чтобы Ёнбока прилюдно растоптали, чтобы он сам почувствовал свою никчемность.       — А что я сказал не так? — Уён картинно прижал ладонь к груди, и его глаза блеснули издевкой. — Я лишь подметил, что Ваше Высочество выглядит утомленным. Столько страсти… и всё впустую. Это ведь так утомительно, сеять в каменистую почву, верно? Рано или поздно альфа захочет увидеть всходы, а не просто наслаждаться пашней.       Ёнбок почувствовал, как внутри него всё сжимается в тугой узел. Гнев, жаркий и колючий, обжигал горло, а к горлу подступал ком страха. Ему хотелось вскочить, закричать, что Минхо любит его, что эта ночь была актом нежности, а не долга. Но он вспомнил о «доспехах» из хлопка под верхними одеждами - подарке Хёнджина. Это воспоминание дало ему странную, холодную опору.       Он выпрямил спину, глядя прямо в глаза Уёну. Его лицо оставалось маской придворного спокойствия, хотя ногти до боли впились в ладони под столом.       — Господин Уён, — голос Ёнбока был тихим, но удивительно ровным. — Ваша забота о благополучии империи и… личной жизни кронпринца трогательна. Но не стоит путать щедрость Его Высочества в чувствах с его обязанностями. Любовь не всегда требует немедленных всходов, иногда она ценна сама по себе. Хотя, возможно, в вашем случае всё было иначе.       Уён на мгновение осекся, не ожидая такой тихой решимости от глупого омежки. Его губы дрогнули в недоброй усмешке.       — Любовь? — Уён рассмеялся, и этот смех был полон яда. — Любовь во дворце - это сказка для тех, у кого нет прав на власть. Посмотрим, как долго продержится эта ценность, когда кронпринцу предложат выбор между твоими красивыми глазами и моим наследником.       Минхо перевел взгляд с одного омеги на другого. Он видел бледность Ёнбока и торжество Уёна. Он хотел защитить Ёнбока, но слова матери о втором браке и присутствие Уёна, который знал все его слабости, словно парализовали его волю.       — Хватит, — наконец произнес Минхо, но в его голосе было больше усталости, чем власти. — Этот ужин окончен.       — О нет, он только начинается, — прошептала Императрица-мать, глядя вслед Ёнбоку, который поднялся, чтобы уйти. — Завтра, Уён, ты официально займешь покои в западном крыле. Совсем рядом с моим сыном.       Ёнбок шел к выходу, чувствуя, как под тяжелым атласом платья хлопок Хёнджина впитывает холодный пот на его спине. Он выдержал удар, но он знал: это была лишь первая стрела. Настоящая война за его жизнь и его место рядом с Минхо только что была объявлена.

***

      Ёнбок не помнил, как покинул обеденный зал. В ушах всё еще стоял ядовитый смех Уёна и холодный, расчетливый голос первой императрицы-матери. Величие дворцовых коридоров теперь казалось ему стенами склепа. Сначала он шел быстро, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони, но на полпути к своим покоям силы окончательно изменили ему. Омега сорвался на бег, не разбирая дороги, задыхаясь от рыданий, которые больше не мог сдерживать.       Он бежал к единственному человеку, который за всё это время ни разу не посмотрел на него как на инструмент или сосуд для наследника.       В покои Чана он буквально ввалился, едва не сбив с ног евнуха у дверей. Чан, сидевший за столом с какими-то картами, мгновенно вскочил, увидев в дверях это воплощение горя.       — Ёнбок-а? Что случилось? — Чан успел подхватить его прежде, чем тот рухнул на колени.       Омегу прорвало. Он вцепился в одежду Чана, пряча лицо у него на груди, и слова полились словно спми слезы, невнятным, захлебывающимся потоком, горькие и отчаянные. Он рассказал всё: о возвращении Уёна, о предложении сделать его вторым мужем, о том, как Уён издевался над его телом и его провальными попытками забеременеть, и о том, как Минхо… молчал.       — Он просто стоял там, Чан-хён! Он не сказал «нет» сразу! — рыдал Ёнбок, содрогаясь всем телом. — Я чувствую себя грязным, ненужным… Словно я просто место в постели, которое теперь хотят поделить! Мне некуда идти, хён, у меня никого нет, кроме тебя…       Чан крепко обнимал его, мерно покачивая, как ребенка. Его рука гладила Ёнбока по волосам, успокаивая, но взгляд альфы, устремленный в пространство над плечом омеги, стал пугающе холодным.       Внутри Чана всё кипело. За эти недели, пока Ёнбок жил в их дворе, произошло то, чего он не планировал. Этот хрупкий, искренний мальчик стал ему по-настоящему дорог. Видеть его таким раздавленным, умоляющим о защите, было невыносимо даже для такого расчетливого человека, как Чан.       Уён… — пронеслось в голове альфы. Он знал этого омегу. Уён был не просто соперником, он был стихией, которую невозможно контролировать. Его появление путало все карты Чана. Уён мог забеременеть, он мог вернуть влияние на Минхо, он мог разрушить ту изоляцию, в которую Чан так искусно поместил Ёнбока.       Он слишком опасен. Он - фигура, которая не подчиняется правилам моей игры, — думал Чан, прижимая к себе дрожащего омегу. — И я не позволю ему прикасаться к тому, что принадлежит мне.       Чан слегка отстранил Ёнбока и вытер слезы с его бедных щек своими большими пальцами. Его голос был полон бесконечной нежности, но в глубине зрачков застыла смертельная решимость.       — Тише, маленький мой. Успокойся. Ты не один. Я здесь, и я обещаю тебе, никто не займет твое место. Уён думает, что он вернулся с триумфом, но он ошибается. Дворец - опасное место, Ёнбок-а. Иногда люди исчезают так же внезапно, как и появляются здесь.       Ёнбок, всхлипнув, посмотрел на него с надеждой, возможно даже не понимая истинного смысла этих слов.       — Ты... ты поможешь мне? — прошептал омега.       — Я решу эту проблему, — Чан едва заметно улыбнулся. — А теперь тебе нужно выпить чаю. Ты слишком взбудоражен. Я сам приготовлю его для тебя.       Он уложил Ёнбока на свою кровать и отошел к столу с травами. Теперь его план изменился. Больше нельзя было просто ждать. Чтобы спасти свою главную фигуру и сохранить свою власть над сердцем Ёнбока, Чан должен был убрать Уёна с шахматной доски навсегда. И сделать это нужно было так, чтобы подозрение пало на кого угодно, только не на него.

***

      Минхо вышел из-за стола, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В голове пульсировала только одна мысль:       Ёнбок. Я должен догнать его. Я должен все объяснить.       Он не видел ничего перед собой, направляясь к выходу, но Императрица-мать, сохраняя ледяное спокойствие, едва заметно кивнула Уёну. Этот мимолетный жест был приказом:       «Действуй. Не дай ему уйти».       Уён скользнул следом за принцем, словно тень. Его шаги были бесшумными, а движения полными хищной грации. Он настиг Минхо в длинном, залитом лунным светом коридоре, где эхо шагов кронпринца еще дрожало в воздухе.       — Минхо! — позвал он, и в этом голосе не было прежней издевки, только глубокая, вибрирующая тоска.       Минхо замер, но не обернулся. Его плечи были напряжены.       — Уходи, Уён. Я не хочу тебя ни слышать, ни видеть.       — Ты лжешь самому себе, — Уён сделал шаг ближе, его голос стал тихим, обволакивающим, как ядовитый туман. Он обошел альфу, преграждая ему путь, и мягко положил ладони ему на грудь. — Ты боишься не меня. Ты боишься того, что твоё тело всё еще помнит. Помнишь ли ты, как мы сгорали в этих покоях? Помнишь, как я шептал тебе, что принадлежу только тебе?       — Это было в прошлом, — процедил Минхо, пытаясь оттолкнуть его, но руки словно налились свинцом. Аромат Уёна был тяжелый, мускусный, знакомый до боли, он начал затуманивать его разум, пробуждая инстинкты, которые он так долго подавлял.       — Прошлое - это фундамент, — Уён прижался ближе, его губы почти касались уха Минхо. — Посмотри правде в глаза, тот мальчишка, Ёнбок… он как хрупкая ваза, которую ты боишься разбить. Но я? Я огонь. Я дам тебе не только страсть, которую ты заслуживаешь, я дам тебе наследника. Прямо сейчас, Минхо. Я забеременею от тебя в первый же месяц, обещаю. Твоя мать права, Империи нужен сильный альфа и плодородный омега. Не мучай себя жалостью к слабому.       Минхо смотрел на него, и в его глазах отражалась мучительная борьба. Гипнотическая уверенность Уёна, его близость, его запах - всё это тянуло кронпринца назад, в ту темную, жаркую бездну, где не было ответственности и долга, а была лишь чистая животная страсть.       Чтобы окончательно сломить сопротивление, Уён опустился на колени прямо перед ним на холодный мрамор. Его пальцы, тонкие и ловкие, с пугающей быстротой вцепились в пояс верхних одежд Минхо.       — Куда ты бежишь, мой принц? — прошептал Уён, глядя на него снизу вверх влажными, темными глазами. — Останься. Позволь мне напомнить тебе, что такое быть настоящим мужчиной, а не нянькой для испуганного ребенка.       Он дернул за шелковый шнур, и пояс развязался, соскальзывая на пол. Уён начал быстро расстегивать пуговицы кафтана альфы, его прикосновения были дерзкими и профессиональными. Минхо тяжело задышал, его руки непроизвольно легли на плечи Уёна. Он понимал, что каждая секунда здесь - это предательство Ёнбока, который сейчас где-то плачет, но тело предавало его.       Уён действовал наверняка. Он знал: если он задержит Минхо здесь еще на четверть часа, если слуги увидят кронпринца в таком виде с бывшим наложником, весть об этом долетит до Ёнбока быстрее ветра. И тогда никакие слова утешения не помогут, сердце омеги будет разбито окончательно, а Минхо навсегда окажется в ловушке этого порочного круга.

***

      Ночь была густой и удушливой. Хёнджин, облаченный в легкий доспех, не дающий бликов, лично возглавил отряд из пятидесяти теней. Тоннель встретил их запахом сырости и гнили, но впереди брезжил свет факелов там, где по расчетам разведчиков находился хлев и склады. Он казался бесконечной глоткой каменного зверя. Хёнджин шел первым, прижавшись к холодной, склизкой стене. За его спиной едва слышно ступали его «тени» - лучшие воины, проверенные в ожесточенных стычках этого похода на Вангу.       — Стойте, — выдохнул Хёнджин, когда они подошли к тяжелой дубовой двери в конце хода.       Он приложил ухо к дереву. С той стороны слышалось мерное жевание скота, приглушенное ржание лошадей и грубый смех погонщиков. Всё шло по плану. Джиндао доставило груз, и сейчас стража крепости была занята разгрузкой, а не обороной стены.       Хёнджин подал знак. Дверь распахнулась почти бесшумно. Принц первым ворвался в хлев, готовый к стремительному броску, но реальность обрушилась на него с пугающей скоростью.       Вместо сонных конюхов и мешков с зерном его встретил ослепительный свет, заставивший потерять ориентацию. Десятки факелов вспыхнули одновременно на верхних ярусах хлева, превращая полумрак в огненную ловушку.       — Назад! — закричал Хёнджин своим солдатам, мгновенно почуяв неладное, но было поздно.       В дверном проеме с грохотом упала тяжелая железная решетка, отсекая его и пятерых воинов от остального отряда, оставшегося в тоннеле. С той стороны послышались крики боли - из скрытых бойниц в стенах тоннеля по его людям начали бить в упор арбалетчики. Один за другим его солдаты падали ниц без признаков жизни.       — Принц Хёнджин, — голос донесся сверху, из-за пелены дыма и света. — Вы всегда были слишком нетерпеливы. Губернатор Джиндао шлет вам свой поклон… и свою цену приличную за вашу голову, я подумываю, согласиться на его предложение.       Хёнджин не стал слушать. Он обнажил клинок, и его глаза вспыхнули яростью загнанного волка. Он рванулся вперед, снося голову первому попавшемуся стражнику, выскочившему из-за тюков сена. Его меч танцевал, описывая смертоносные дуги, он двигался быстрее, чем человеческий глаз мог уловить. Один, второй, третий… трупы врагов падали в солому, окрашивая её в багровый цвет. Но врагов были сотни. Они спрыгивали с балок, выходили из скрытых ниш и наступали друг за другом, выкачивая из принца силу.       — Живым! Взять его живым! — надрывался капитан стражи Вангу.       Хёнджин почувствовал резкую боль в бедре - болт арбалета прошил мышцу, но он лишь стиснул зубы, продолжая рубить. Он был подобен демону войны, его одежда и белые длинные волосы пропитались кровью, а дыхание превратилось в хрип. Он почти прорвался к выходу, когда на него набросили тяжелую сеть с грузилами.       Металл и веревки спутали его движения. Хёнджин упал на колени, стирая их в кровь, всё еще пытаясь дотянуться до кинжала за голенищем сапога. В этот момент на него обрушилась лавина тел. Его придавили к грязному полу, выбивая воздух из легких.       Тяжелый сапог опустился на его запястье, заставляя пальцы разжаться и выпустить меч. Хёнджин вскинул голову, его лицо было искажено гримасой ярости, белые волосы слиплись от пота и крови.       — Предатели… — выплюнул он, будучи прижатым к грязному полу, подошедшему наместнику Вангу.       — Нет, принц. Просто политики, — наместник брезгливо посмотрел на Хёнджина и нанес сокрушительный удар ручкой своего меча прямо в висок Хёнджина.       Мир взорвался искрами и окончательно погас. Последним, что почувствовал Хёнджин перед тем, как провалиться в темноту, был холод цепей, которые уже затягивали на его руках.       Когда его волокли по каменным коридорам в самую глубокую камеру Вангу, его голова безжизненно моталась, а по лицу стекала струйка крови. Четвертый принц, гроза границ и надежда Ёнбока, стал самым дорогим трофеем в истории этой войны.