ни хороший, ни плохой

      Чан понимал, что Уён - это не просто соперник Ёнбока, это хаос, облеченный в шелк. Оставлять такого игрока на доске было непозволительной роскошью. Но действовать открыто значило подставиться под гнев первой императрицы-матери, которая сейчас видела в Уёне своего последнего союзника.       Чан решил плести паутину медленно. Первые дни он приказал своим «теням» - своим самым верным слугам буквально дышать Уёну в затылок. Он фиксировал каждый его шаг: к кому он ходит, что ест, какие благовония зажигает. Ему нужно было знать распорядок дня наложника до секунды.       Однако настоящий план Чана был куда коварнее. Он знал, что в этом суеверном дворце нет ничего страшнее обвинения в черной магии.       Чан решил использовать прошлое Уёна против него. Те два аборта, которые он сам помогал скрывать по приказу императрицы. Он начал фабриковать доказательства: старые записи лекаря Чхве (искусно подделанные), мешочки со странным пеплом и костями птиц, найденные якобы в вещах Уёна, и, самое главное признание «подкупленного» слуги.       План Чана был гениален в своей жестокости. Он собирался внушить первой Императрице-матери, что Уён избавлялся от детей не из-за ее приказа, а ради жертвоприношения. Что его «плодовитость» - это проклятие, и каждый зачатый ребенок был лишь топливом для его темных ритуалов, призванных погубить Минхо и занять его место.       Перед ним на столе лежали вещи, которые в этом суеверном дворце означали смертный приговор: пучки сушеной черной белены, измельченные крылья летучих мышей и две крошечные куклы, сшитые из пожелтевшего шелка, набитые волосами и землей.       Чан действовал методично. Он не просто создавал «улики», он создавал историю.       — Твоя гордыня погубит тебя, Уён, — прошептал он, обмакивая перо в чернила, смешанные с кровью ягненка. Он имитировал почерк Уёна, выводя на пергаменте жуткие заклятия, в которых имя Минхо переплеталось с символами гниения и тлена.       Бан Чан привык воевать на открытых полях, но за годы службы при дворе он понял: иногда один вовремя подброшенный пергамент убивает надежнее, чем десятитысячная армия. Как главнокомандующий и третий принц, он обладал властью, которая позволяла ему оставаться в тени, пока его воля исполнялась чужими руками.       В покоях Бан Чана, заваленных картами и военными донесениями, стоял тяжелый полумрак. Чан, сложив руки за спиной, смотрел на двух своих лучших теней, которые годами выполняли для него самую грязную работу.       — Слушайте внимательно, — голос Чана был низким и лишенным эмоций. — Вы не просто подбрасываете вещи. Вы создаете алтарь предательства. Он должен выглядеть так, будто Уён скрывал это годами, терзаемый страхом и жаждой власти.       Он кивнул на сверток. В нем были две иссохшие, почерневшие пуповины, извлеченные из тайных архивов - жуткое напоминание о прошлом Уёна. Рядом лежал костяной амулет, испещренный рунами на языке северных племен, с которыми Чан сражался на границе.       — Пуповины - в личный ларец, в потайное отделение. Амулет - за раму зеркала. И самое главное… — Чан протянул свиток, текст которого он составил лично, используя свои знания о допросах и психологии. — Положите это под обивку его спального ложа. Это его «исповедь». Там написано, как он приносил жертвы, чтобы заблокировать плодородие любого, кто ляжет с Минхо, кроме него самого.       — Будет исполнено, мой генерал, — коротко отозвался старший из теней.       Спустя час, когда луна скрылась за тяжелыми тучами, две фигуры, сливаясь с ночными стенами, проскользнули в западное крыло. Слуги двигались с пугающей слаженностью. Пока один контролировал коридор, второй, используя тонкую отмычку, вскрыл замок покоев Уёна.       Внутри пахло вызывающе сладкими цветами и дорогими маслами. Уён спал, разметавшись на шелковых простынях, его дыхание было мерным. Он не чувствовал, как в паре шагов от него тени методично разрушают его жизнь. Один из теней бесшумно отогнул край шелка на спинке кровати и вложил туда свиток. Второй, действуя хирургически точно, вскрыл тайник в ларце наложника, положив туда жуткие останки плодов. Последним штрихом стал амулет, который они закрепили за зеркалом так, чтобы при обычном взгляде он был не виден, но «случайно» выпал бы при тщательном досмотре.       Всё было закончено за десять минут. Тени исчезли, не оставив ни единого следа: ни запаха, ни смещенной пылинки.       Бан Чан ждал их в своем кабинете. Когда слуги вернулись и коротко кивнули, подтверждая успех, Чан медленно подошел к окну. Он смотрел в сторону западного крыла, и на его губах застыла холодная, хищная улыбка.       — Ну вот и всё, Уён, — прошептал он. — Ты думал, что вернулся в игру, но ты даже не заметил, как я перевернул доску. Твои грехи теперь принадлежат мне, и я распоряжусь ими так, как нужно Империи.       Чан не собирался бежать к первой императрице прямо сейчас. Он даст этому «гнезду» созреть. Он подождет идеального момента, когда Минхо снова будет измотан долгом, а Императрица в ярости от отсутствия вестей о беременности Ёнбока. Тогда он нанесет свой сокрушительный удар.

***

      Зал Малых Советов был наполнен низким гулом голосов и запахом старого пергамента. Минхо сидел во главе длинного стола, окруженный старейшинами и министрами. Обсуждение торговых пошлин шло тяжело, кронпринц был измотан последними бессонными ночами и постоянным давлением, но он старался держать лицо, демонстрируя стальную волю будущего правителя.       Внезапный грохот тяжелых дверей заставил всех присутствующих вздрогнуть. Гвардейцы на входе даже не успели скрестить копья, Первая Императрица-мать вошла в зал подобно шторму, сметающему всё на своем пути. Её парадные одежды из золотой парчи шуршали, а высокая прическа, украшенная шпильками-фениксами, мелко дрожала от едва сдерживаемого возбуждения.       Министры поспешно поднялись, склоняясь в глубоких поклонах. Минхо медленно встал, его глаза сузились, а челюсти плотно сжались. Он не знал, зачем она сюда пришла, но ожидал всего что угодно.       — Матушка, этот совет закрытый, — процедил он, чувствуя, как внутри него закипает холодная ярость.       Императрица проигнорировала его тон. Она прошла к середине стола, окинув собрание властным взглядом. В её глазах горело злобное, торжествующее ликование, она нашла способ нанести удар, от которого сын не сможет оправиться публично.       — Уважаемые министры! Верные слуги Империи! — её голос, звонкий и резкий, разнесся под высокими сводами. — Я пришла сюда, чтобы объявить о решении, которое спасет наше будущее и обеспечит стабильность престола, пока Небо испытывает нас на прочность.       Минхо сделал шаг вперед, пытаясь перехватить инициативу:       — Матушка, не стоит...       — Кронпринц Минхо, — перебила она его, вскинув подбородок, — в своей бесконечной мудрости и заботе о государстве принял решение. Учитывая хрупкое здоровье его нынешнего супруга и отсутствие вестей о наследнике, Минхо берет в мужья второго омегу.       По залу пронесся коллективный вздох. Министры начали переглядываться, в их глазах читалось замешательство, смешанное с живым интересом.       — Чон Уён, чей род и верность нам известны, — продолжала она, чеканя каждое слово, — возвращается во дворец в статусе законного супруга. Подготовка к брачному обряду начнется немедленно. Это гарантия того, что кровь великих императоров не прервется на моем сыне.       Минхо почувствовал, как кровь отливает от его лица. Это было не просто объявление - это было публичное унижение. Она сделала это перед министрами, превратив его личную жизнь в политический торг и фактически признав Ёнбока бракованным перед всем государством.       Он посмотрел на мать. Она стояла прямо напротив него, и на её губах играла едва заметная, жестокая ухмылка. Она ликовала, видя, как он задыхается от гнева под прицелом десятков пар глаз. Теперь он не мог отказаться, не выставив себя лжецом или слабым правителем перед лицом Совета.       — Вы... — Минхо запнулся, его голос дрожал от ярости, которую он едва удерживал. — Вы не имели права объявлять это без моего окончательного слова.       — Твоё слово - это благополучие Империи, сын мой, — вкрадчиво ответила она, наслаждаясь моментом своего триумфа. — И министры согласны со мной. Не так ли, господа?       Зал наполнился нестройным гулом одобрения. Министры, учуяв, куда дует ветер силы, начали кланяться, поздравляя кронпринца с мудрым решением.       Минхо стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. В его голове стоял образ Ёнбока, как он скажет ему об этом? Как он посмотрит в глаза омеге, который только что стал вторым сортом по официальному указу матери?       Императрица-мать развернулась, чтобы выйти, бросив на сына последний, победный взгляд. Она победила в этом раунде, превратив его спальню в поле боя, а его чувства в пыль под ногами гвардейцев.

***

      Воздух в императорском саду стал колючим и прозрачным. Осенние цветы давно поникли, а голые ветви деревьев чернели на фоне серого неба, предвещая скорые заморозки. Ёнбок плотнее запахнул тяжелую накидку, отороченную мехом, но холод, казалось, пробирался не под одежду, а прямо под кожу.       Его прогулка была прервана внезапно. На повороте у пруда, который уже начал подергиваться тонкой корочкой льда, показалась другая процессия. Уён шел во главе своей свиты, и его ярко-красные одежды, расшитые золотом, казались кровавым пятном на фоне увядающего сада. В его походке больше не было смирения изгнанника, только хищная уверенность победителя.       — Какая встреча, — Уён остановился в нескольких шагах, и его свита насмешливо замерла за его спиной. — Наслаждаешься последними мгновениями в качестве единственного хозяина этих аллей, Ёнбок-а?       Ёнбок выпрямил спину. Несмотря на холод, его лицо оставалось бесстрастным, как мраморная маска.       — Сад принадлежит императорской семье, господин Уён. Места здесь хватит всем, кто знает свое положение.       Уён коротко и резко рассмеялся, делая шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного предела.       — Положение? Моё положение только что изменилось. Ты ведь еще не знаешь новостей из зала совета? Первая Императрица-мать сегодня официально объявила министрам, что я стану вторым мужем Минхо. Теперь это не просто каприз матери - это воля государства.       Сердце Ёнбока пропустило удар, но он даже не моргнул. Удар был нанесен подло и прямо в цель, но он не позволил Уёну увидеть свою слабость.       — И это еще не всё, — вкрадчиво продолжил Уён, понижая голос до ядовитого шепота, предназначенного только для ушей Ёнбока. — Ты так гордишься своими ночами с ним... Но несколько дней назад, когда ты позорно поджав хвост убежал с ужина, он остался со мной. Я сделал ему очень... очень приятно. Ты можешь согревать его постель своей покорностью, но его плоть всё еще помнит огонь, который могу дать только я. И теперь я официально буду рядом, чтобы утолять его голод.       Свита Уёна за спиной зашепталась, прикрывая рты веерами. Ёнбок чувствовал, как внутри него всё клокочет. Обида, острая и горячая, на мгновение ослепила его.       Минхо... ты не сдержался. Ты снова поддался ему, — пронеслось в его голове.       Однако Ёнбок нашел в себе силы глубоко вдохнуть морозный воздух. Он посмотрел Уёну прямо в глаза, спокойно и почти с жалостью.       — Вы так отчаянно пытаетесь убедить меня в своей значимости, господин Уён, что это выглядит жалко. Если вам нужно официальное объявление и тайные встречи в коридорах, чтобы чувствовать себя в безопасности, значит, вы понимаете, что на самом деле у вас ничего нет. Минхо может брать то, что ему предлагают из жалости или старой памяти, но он возвращается ко мне. Потому что я - его законная опора, а вы лишь напоминание о его прошлых ошибках.       Уён дернулся, его лицо исказила гримаса ярости. Он не ожидал, что этот хрупкий мальчик сможет так холодно и жестко отразить удар.       — Наслаждайся своей «опорой», пока можешь, — прошипел Уён. — Посмотрим, что ты запоешь, когда мой живот начнет расти, а твой останется таким же пустым и холодным, как этот лед на пруду.       — Мы закончили, — отрезал Ёнбок. Он слегка кивнул своей свите и, не оборачиваясь, продолжил путь.       Его шаги были твердыми, пока он не скрылся за поворотом. Но как только они оказались вне поля зрения Уёна, Ёнбок почувствовал, как его ноги начинают дрожать. Он понимал, что Минхо слаб перед своим прошлым, и это понимание ранило сильнее, чем все угрозы наложника. Но под его одеждой всё еще был хлопок Хёнджина, а в памяти теплый взгляд Чана.       Я не один в этой войне, — подумал Ёнбок, сжимая кулаки.       Холодный ветер пробирал до костей, но Ёнбок словно перестал его чувствовать. Слова Уёна, как ядовитые шипы, засели в его сознании, но вместо того чтобы сломать его, они вызвали странную, лихорадочную решимость.       Он хочет забрать моё место. Он хочет забрать моё будущее. Он думает, что я лишь временная помеха, — мысли Ёнбока сменялись одна за другой, становясь всё четче и злее. — Нет. Я не позволю. Если Минхо слаб, если он поддается старой страсти, я стану той силой, которая его удержит. Я первый муж. Я законный супруг. И я буду тем, кто подарит этой Империи наследника.       Ёнбок резко остановился посреди аллеи. Его свита замерла в ожидании. Омега развернулся, и его глаза, обычно мягкие и печальные, теперь горели холодным, почти пугающим блеском.       — Возвращаемся, — коротко приказал он.       — В ваши покои, господин? — робко спросил предворный омега Бён.       — Нет. В покои кронпринца.       Свита переглянулась в изумлении, но последовала за ним. Ёнбок шел быстро, почти бежал, игнорируя тяжесть своих многослойных одежд. Стыд, который раньше сковывал его при мысли о ночах с Минхо, сгорел в пламени необходимости. Теперь это была не просто обязанность - это был вопрос выживания. Если он забеременеет, Уён станет лишь тенью прошлого, а Императрица-мать будет вынуждена считаться с ним.       Он не знал, что в этот момент в его крови всё еще циркулирует укрепляющий отвар Чана, который делает его лоно бесплодным. Он не знал, что идет навстречу своей гибели, думая, что идет за спасением.       Когда он подошел к дверям покоев Минхо, стража у входа удивленно вытянулась. Обычно кронпринц сам посылал за супругом, и визиты Ёнбока по собственной воле были редкостью.       — Доложите Его Высочеству, что я пришел, — твердо произнес Ёнбок. Солдат кивнул и в ту же секунду прозвучало громкое:        "Его Высочество, ваш муж пришел к вам на аудиенцию"       Двери распахнулись. Минхо сидел за столом, заваленным свитками. После тяжелого разговора на совете он выглядел раздавленным. Увидев Ёнбока, он вскочил, не веря своим глазам.       — Ёнбок-а? Что ты здесь делаешь в такой час? Тебе нездоровится?       Ёнбок сделал знак своим слугам остаться снаружи и сам медленно закрыл тяжелые створки дверей. Он остался один на один с альфой. В комнате было жарко от камина, и запах Минхо, тот самый мускус, который раньше пугал его, теперь казался Ёнбоку единственным якорем в этом шторме.       — Ваше Высочество, — Ёнбок подошел вплотную, глядя Минхо прямо в глаза. Его голос не дрожал. — Я слышал новости с совета. Я знаю, что матушка объявила о втором браке.       Минхо болезненно поморщился, пытаясь взять его за руки. Хоть он и сидел все это время за бумагами, но он не мог перестать думать о том, как все приподнести и рассказать Енбоку. Он чувствовал себя просто ужасно, что не смог противостоять своей матери.       — Прости меня, я не смог ее остановить, это случилось так быстро...       — Не нужно извинений, — Ёнбок мягко, но решительно прервал его. Он приложил ладонь к груди Минхо, чувствуя, как быстро бьется его сердце. — Я здесь не для того, чтобы упрекать и ругать вас, мой государь. Я здесь, потому что я ваш муж. И я хочу, чтобы вы знали, моё место здесь, рядом с вами. И я сделаю всё, чтобы никто не смог его занять.       Он потянулся вверх и впервые сам, без принуждения, коснулся губ Минхо поцелуем. Отчаянным, горьким и полным решимости. Минхо замер на мгновение от неожиданности, а затем с тихим стоном притянул его к себе, сминая в объятиях. В его голове помутилось, он видел в этом жесте любовь и прощение, не подозревая, что за этим стоит холодный расчет омеги, загнанного в угол.       Этой ночью Ёнбок решил отдать всё. Он шептал Минхо слова нежности, он отзывался на каждое его движение, он заставлял альфу верить, что их союз нерушим. Он молил богов только об одном, чтобы эта ночь стала началом новой жизни внутри него.

***

      Тишина в покоях Ёнбока была настолько плотной, что казалась осязаемой. Омега сидел на краю постели, вцепившись пальцами в шелковое покрывало. Прошло еще две недели, две недели отчаянных ночей с Минхо, когда Ёнбок отдавал всего себя, игнорируя нарастающую пустоту внутри. Каждое утро он просыпался с надеждой, прислушиваясь к малейшему шороху в своем теле, принимая любую мимолетную слабость за долгожданный признак новой жизни.       Когда старый лекарь Чхве наконец убрал свои холодные пальцы с его запястья, Ёнбок перестал дышать.       — Господин Ли, — голос лекаря прозвучал как приговор. — Мне нечего добавить к моим прошлым словам. Ваше лоно по-прежнему... спокойно. Небо еще не благословило этот союз.       Мир перед глазами Ёнбока на мгновение качнулся.       Снова... Опять пустота, — эхом отозвалось в голове. Он едва нашел в себе силы кивнуть, отпуская старика. Как только дверь за лекарем закрылась, Ёнбок почувствовал, как остатки его решимости рассыпаются в прах.       Лекарь Чхве вышел из покоев Ёнбока, неслышно прикрыв за собой тяжелые створки, украшенные золотой резьбой. Тишина, повисшая в коридоре, казалась удушающей.       — Ну? — Минхо сорвался с места прежде, чем старик успел сделать шаг.       Кронпринц нервничал так сильно, что его пальцы дрожали. Он невольно схватил стоящего рядом с ним Бан Чана за руку, ища в брате опору, и ступил ближе к старейшине. Лекарь Чхве медленно поднял голову. Его редкая седая бороденка опускалась вниз, еле прикрывая обвисшую кожу на шее, а в глазах беты читалась бесконечная, вековая усталость.       Старик отрицательно покачал головой. Он перехватил свою сумку, в которой глухо и обреченно звякнули склянки, и, ступив ближе к кронпринцу, положил сморщенную от старости ладонь с длинными холодными пальцами на широкое плечо альфы.       — Попробуйте ещё раз, кронпринц. Ваш омега полностью здоров, и он совершенно точно сможет выносить здоровых детей, — голос знахаря был тихим, почти шелестящим, но и Минхо, и Бан Чан в этой мертвой тишине слышали каждое слово.       Для Минхо эти слова стали последней каплей. Он словно лишился костей: силы разом оставили его, и кронпринц опустился на пол, закрыв руками посеревшее вмиг лицо. Весь его мир, который он так отчаянно пытался склеить эти две недели, рухнул. Старик Чхве, коротко поклонившись принцам, удалился, его шаги затихли в глубине коридора, а Бан Чан тут же упал на пол рядом со старшим братом. Он обхватил плечи Минхо своими большими, горячими ладонями, пытаясь удержать его от окончательного падения.       — Мать убьет меня... А если очнется отец?! Он тоже будет во мне разочарован, что за все то время, что он боролся со смертью, я все еще не постарался над будущим нации... — голос Минхо доносился из-за плотно прижатых к лицу ладоней, глухой и надломленный. — Они все требует наследников, а у меня... у меня слабое семя! Как я могу зачать Ёнбоку ребенка, если...       — Успокойся, — просит Бан и закусывает губу до металлического привкуса крови. — Не говори так, — выдавил Чан, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. — Лекарь сказал, что Ёнбок здоров. Это значит, нужно время. Ты кронпринц, ты не можешь сдаться.       — Время? — Минхо поднял голову, и в его глазах Чан увидел пугающий блеск безумия и боли. — У меня нет времени. Завтра Уён официально войдет в мои покои как второй муж. Моя мать сделает всё, чтобы он понес первым. Если Ёнбок не забеременеет сейчас, он потеряет всё. Я потеряю его!       Видеть брата, гордого, сильного альфу, в таком ничтожном, раздавленном состоянии было почти физически больно. Чан чувствовал, как внутри него ворочается тяжелое чувство вины, ведь именно его настойки сделали лоно Ёнбока неприступным, но признание Минхо в собственной несостоятельности стало для Чана неожиданным ударом. Брат верил в свое бессилие, и эта ложь медленно убивала его.       А за закрытыми дверями Ёнбок, прижавшись ухом к холодному дереву, сползал на колени. Каждое слово Минхо, сказанное в коридоре, впивалось в его сердце раскаленной иглой. Он слышал этот стон отчаяния, слышал, как его муж - человек, который каждую ночь осыпал его нежностью и клялся в защите, теперь оплакивает свою мужественность.       Ёнбок уткнулся лицом в ладони, содрогаясь от беззвучных рыданий. Он чувствовал себя чудовищем. Минхо винил себя, свое «слабое семя», не подозревая, что это Ёнбок каждое утро выпивает яд из рук Чана.       Две недели надежд. Две недели притворства. И всё тот же результат: пустота внутри и разрушенные жизни снаружи.       Чан в коридоре сжал плечи брата сильнее.       — Не смей так говорить, Минхо. Ты кронпринц. Слышишь? Мы найдем способ. Я найду...       Но Минхо не слушал. Он лишь качался из стороны в сторону, запертый в клетке собственного стыда перед отцом, перед матерью, перед Империей и, самое главное, перед Ёнбоком.       Кронпринц наконец поднимает голову. Его глаза покраснели, а взгляд стал пустым и остекленевшим. Он смотрит на Чана, и в этом взгляде больше нет того гордого кронпринца, которого знал двор.       — Если завтра Уён войдет в этот дом как муж... — голос Минхо срывается на шепот. — И если он понесет сразу, как обещает... Чан-а, я потеряю право смотреть Ёнбоку в глаза. Я стану посмешищем.       Чан сглатывает горький ком. Он знает, что Уён не понесет, он уже позаботился о том, чтобы у наложника нашлись совсем другие проблемы. Но видеть брата в таком состоянии становится почти невыносимо.       — Тебе нужно пойти к нему, — тихо говорит Чан, кивая на дверь. — Ёнбок ждет тебя. Ему сейчас не менее больно.       Минхо тяжело поднимается, опираясь на руку брата. Он вытирает лицо рукавом дорогого кафтана, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость спокойствия. Он еще не знает, что Ёнбок за дверью уже принял решение: он больше не будет просить наследника. Он будет просто защищать то, что осталось от их истерзанных сердец.       Чан провожает брата взглядом до самой двери. Когда створки закрываются, оставляя супругов наедине с их общим горем, военачальник остается в пустом коридоре один. Он смотрит на свои руки, которые только что обнимали брата, и на его лице проступает мрачная, решительная маска.       Прости меня, Минхо-я, — проносится в его голове. — Но эта боль - единственное, что удержит тебя от безумства, которое готовит Уён. А Ёнбока... Ёнбока я заберу из этого пепла сам.       Тяжелые створки покоев закрылись, отсекая гулкий холод коридора. Минхо замер у входа, не в силах сделать и шага. Его парадные одежды, символизирующие власть и величие, сейчас казались ему неподъемным панцирем, под которым билось раненое, униженное сердце.       Ёнбок сидел на краю постели, его плечи были плотно сжаты, а пальцы до белизны костяшек впивались в шелк покрывала. Услышав звук шагов, он поднял голову. Глаза омеги были красными от слез, которые он не успел смахнуть.       — Минхо-я... — прошептал он.       Этот тихий, лишенный упрека голос стал для кронпринца последним ударом. Минхо почти упал перед ним на колени, утыкаясь лицом в складки одежд супруга. Его руки судорожно обхватили талию Ёнбока, и по комнате разнесся глухой, надломленный всхлип.       — Прости меня... — голос Минхо дрожал. — Я подвел тебя. Подвел нас всех. Я не могу дать тебе то, что обещал... Я пуст, Ёнбок-а. Моё семя мертво, и я не знаю, как с этим жить.       Ёнбок вздрогнул. Видеть этого сильного, порой пугающего своей властью альфу в таком ничтожном состоянии было невыносимо. Вся его собственная боль отступила на второй план, сменяясь захлестнувшей волной нежности и сострадания. Он осторожно положил ладони на голову Минхо, запуская пальцы в его волосы, и притянул его ближе к своей груди.       — Не говори так, — Ёнбок заговорил тихо, укачивая его, как ребенка. — Ты ни в чем не виноват. Это просто... злой рок. Мы здесь вместе. Слышишь?       Минхо поднял голову, и Ёнбок ужаснулся: на лице кронпринца застыла маска глубочайшего стыда.       — Завтра Уён войдет сюда. Мать заставит меня быть с ним. Она думает, что дело в тебе, но я-то теперь знаю правду. Я буду касаться его, зная, что я лишь тень альфы.       Ёнбок молча обнял его крепче, прижимаясь щекой к его виску. В этот момент между ними не было страсти, не было той жадной, лихорадочной попытки зачать ребенка, которая изматывала их последние недели. Было только чистое, горькое утешение.       Они лежали на постели, не снимая верхних одежд, сплетясь руками и ногами в попытке спрятаться от внешнего мира. Минхо уткнулся носом в шею Ёнбока, вдыхая его запах, который стал для него единственным спасением от безумия. Ёнбок гладил его по спине, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание мужа.       В этой тишине они просто оплакивали свою общую судьбу: разбитые мечты о первенце, попранную гордость и неизбежное вторжение третьего человека в их хрупкий мир.       — Что бы ни случилось завтра, — прошептал Ёнбок в темноту, — я не оставлю тебя. Мы пройдем через это.       Минхо ничего не ответил, лишь сильнее сжал его в объятиях, словно боясь, что рассвет заберет у него и эту последнюю опору. Они уснули вдвоем, истощенные горем, не подозревая, что за стенами их покоев Бан Чан уже занес карающий меч над головой Уёна, готовясь разрубить этот узел раз и навсегда.

***

      В покоях Уёна царило лихорадочное оживление. Воздух был тяжёлым от ароматов масел и пудры. Повсюду были разбросаны отрезы драгоценного шёлка, а слуги, дрожа от страха и усердия, полировали до блеска золотые украшения.       Сам Уён стоял перед огромным бронзовым зеркалом. На его губах играла змеиная, торжествующая улыбка. Новость о том, что лекарь Чхве вновь вышел от Ёнбока с пустыми руками, разлетелась по дворцу быстрее пожара, и для Уёна это стало лучшим свадебным подарком.       — Посмотрите на это, — Уён приложил к груди кафтан из алого шёлка, расшитый золотыми нитями. — Завтра я надену это и войду в зал не как проситель, а как тот, кто спасёт эту жалкую династию.       Он повернулся к своей старшей служанке, и его глаза блеснули неприкрытой злобой.       — Ты видела лицо этого веснушчатого щенка в саду? Он думал, что сможет удержаться на месте первого мужа. Глупец. Его лоно такое же никчёмное, как и он сам. Две недели он извивался под кронпринцем, и что в итоге? Ничего. Пустоцвет.       Уён взял со стола тяжёлую золотую шпильку и с силой вонзил её в подушечку для иголок, словно протыкая сердце врага.       — А Минхо... — Уён ехидно рассмеялся, и в этом смехе было больше презрения, чем страсти. — Наш великий альфа, наш будущий Император. Как, должно быть, горько осознавать, что ты лишь пустое место. «Слабое семя»... Какое унижение! Завтра я посмотрю, как он будет ползать передо мной, надеясь, что хотя бы я смогу исправить его позор.       Он подошёл к окну, глядя в сторону покоев кронпринца, где сейчас Минхо и Ёнбок оплакивали свою судьбу.       — Они там, верно, обнимаются и пускают слюни от жалости друг к другу, — прошипел Уён, прижимая ладонь к стеклу. — Два калеки. Одному нечем зачать, другому не в чем выносить. Они уже лежат на лопатках, раздавленные собственной никчёмностью. Завтра я просто наступлю им на горло. Я стану тем, кто даст жизнь новому наследнику, и тогда Минхо будет целовать песок у моих ног, а этого мальчишку-Кигона я лично вышвырну в самую грязную канаву на северной границе.       Уён любовно погладил подол своего будущего наряда. Он уже видел себя на троне рядом с Минхо... вернее, вместо него, управляя империей через слабого альфу.       — Готовьте всё самое лучшее! — крикнул он слугам. — Завтра этот дворец забудет имя Ёнбока. Завтра начнётся моя эра.       Он не подозревал, что за дверью его покоев уже слышны тяжёлые шаги гвардейцев Бан Чана, и его триумфальный алый шёлк скоро станет его погребальным саваном.

***

      Бан Чан стоял у окна в своих покоях. В ушах всё еще звенел надломленный голос брата:       «Завтра Уён войдет сюда... я стану посмешищем».       Военачальник медленно сжал кулаки. Вина за то, что он собственноручно довел брата до этого края, жгла изнутри, но она же кристаллизовалась в ледяную решимость. Жалость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Теперь, когда Минхо окончательно признал свое поражение, пришло время для главного акта этой пьесы.       Чан резко развернулся и поманил пальцем офицера гвардии, замершего в тени колонны.       — Мой принц? — подчиненный склонился в глубоком поклоне.       — Время пришло, — голос Чана был подобен хрусту льда. — Собери десяток самых надежных людей. Тех, кто не дрогнет, когда придется тащить наложника за волосы по камням.       Офицер понимающе кивнул. Он знал, что если генерал отдает такой приказ, значит, приговор уже вынесен.       — Ждите моего сигнала на рассвете, — продолжал Чан, чеканя каждое слово. — Как только первый луч солнца коснется крыши западного крыла, вы вышибаете двери в покои Уёна. Никаких поклонов, никаких церемоний.       Чан подошел к офицеру вплотную, и в его глазах вспыхнул опасный огонь.       — Вы начнете обыск. Тщательный. Переверните там всё вверх дном. И когда «случайно» обнаружите сверток за обивкой ложа и амулеты в ларце - немедленно тащите его к Первой Императрице-матери. Весь двор должен видеть, как «спаситель династии» превращается в грязного колдуна. Сорвите с него свадебный шелк. Пусть он предстанет перед ней в одних нижних одеждах, как и подобает преступнику.       — А если кронпринц попытается вмешаться? — осторожно спросил гвардеец.       — Кронпринц сейчас не в том состоянии, чтобы сражаться, — отрезал Чан. — К тому же, когда вы предъявите ему доказательства того, что его семя проклято именно Уёном, он сам захочет его казнить.       Бан Чан посмотрел на светлеющее небо за окном. Ночь подходила к концу. Завтрашний день, который Уён считал своим триумфом, станет его концом.       — Идите. И помните, осечки быть не может. Сегодня мы выжигаем заразу из этого дворца под корень.       Офицер исчез в темноте. Чан остался один, глядя на то, как серый предрассветный туман медленно окутывает сад. Он сделал всё, чтобы спасти Минхо от позора и оставить Ёнбока единственным в его сердце. Но цена этой победы была пропитана ложью и предательством, которые теперь навсегда стали его спутниками.       Спи, Ёнбок-а, — подумал он, коснувшись пальцами рукояти меча. — Проснись в мире, где тебе больше никто не угрожает. Я сам стану твоим щитом, даже если для этого мне придется стать демоном.

***

      Рассвет едва коснулся золоченых шпилей западного крыла, когда тишину коридора взорвал грохот выбитой двери. Уён, который в этот момент стоял перед зеркалом, пока слуги затягивали на его талии широкий пояс алого кафтана, вздрогнул и резко обернулся.       — Что это за дерзость?! — взвизгнул он, вскидывая подбородок. — Вы знаете, кто перед вами? Вон! Вон отсюда, или я прикажу отрубить вам головы сразу после моей свадьбы!       Но гвардейцы Бан Чана не шелохнулись. Они ввалились в покои тяжелой, лязгающей сталью массой, оттесняя испуганных слуг к стенам. Офицер, не удостоив Уёна даже поклоном, коротко бросил:       — Обыскать всё. Приказ главнокомандующего.       — Приказ Чана?! — Уён сорвался на крик, его лицо исказилось от ярости. — Этот вояка возомнил себя выше воли Императрицы? Убирайтесь! Минхо! Минхо-я! На помощь!       Он пытался броситься к дверям, но один из стражников грубо перехватил его поперек туловища, отшвыривая обратно в центр комнаты. Гвардейцы действовали как отлаженный механизм: они выворачивали сундуки, срывали со стен дорогие гобелены, разбивали изящные вазы.       — Вы за это ответите! — не унимался Уён, его голос дрожал от негодования. — Я - будущий муж кронпринца! Я растопчу вас всех!       Но внезапно один из солдат, который тщательно простукивал резное дерево личного ларца Уёна, вскрыл двойное дно. В комнате воцарилась мертвая тишина. Гвардеец медленно вытащил небольшой кожаный мешочек, от которого исходил едва уловимый сладковато-гнилостный запах.       — Нашел, — коротко бросил он.       Уён замер, его крик застрял в горле. Он видел, как офицер медленно развязал тесемки и вытряхнул содержимое на стол. На белоснежную скатерть выпали две иссохшие, чернеющие пуповины, перевитые волосами и черными нитями.       В этот миг кровь Уёна превратилась в лед. Волосы на затылке встали дыбом, а по позвоночнику пробежал смертельный холод. Это были не просто улики - это были призраки его прошлого, те самые тайны, которые он похоронил, как ему казалось, навечно. Но здесь, в свете утреннего солнца, они выглядели как неоспоримые доказательства самого гнусного колдовства.       — Это... это не моё... — прошептал он, и его голос внезапно стал тонким и ломким. — Я не знаю, что это...       Офицер, не слушая, подошел к кровати и одним резким движением кинжала вспорол шелковую обивку изголовья. Оттуда на пол выпал свиток с его «исповедью» и костяной амулет.       Ужас, густой и липкий, окутал тело Уёна. Он понял всё в одну секунду, Чан не просто хотел его напугать, он методично и профессионально готовил его казнь. Подстава была настолько совершенной, что правда больше не имела значения.       — Это подлог! Подлог! — Уён снова закричал, но теперь в его голосе звучал первобытный страх животного, попавшего в капкан. Он бросился к офицеру, хватая его за руки. — Чан подставил меня! Это его люди принесли это! Умоляю, позовите Минхо! Он знает, что я не маг! Он любит меня!       — Кронпринц не станет слушать колдуна, убившего его детей, — холодно ответил офицер и кивнул подчиненным. — Берите его. В одних нижних одеждах. Пусть Императрица видит истинное лицо своего протеже.       Гвардейцы сорвали с Уёна алый свадебный кафтан, швыряя его под ноги. Уён отбивался, кусался, падал на колени, пачкая нежный шелк сорочки о пыльный пол. Его волокли по коридору, и его отчаянные вопли — «Это не я! Это ложь! Чан предатель!» — разбивались о равнодушные каменные стены дворца. Он понимал: его триумф превратился в кошмар, из которого нет выхода.       Двери покоев пераой Императрице-матери распахнулись с оглушительным грохотом. Женщина, уже облаченная в свои лучшие парадные одежды, вздрогнула, когда тишину её покоев прорезал нечеловеческий крик. Гвардейцы, не дожидаясь объявления, втащили в зал содрогающееся в истерике тело.       Уёна швырнули на холодный мрамор прямо к её ногам. Без своего алого кафтана, в одной изорванной нижней сорочке, с растрепанными волосами и лицом, залитым слезами и грязью, он выглядел жалко.       — Что это?! Чан, что ты себе позволяешь?! — голос Императрицы дрогнул от смеси гнева и нарастающего предчувствия беды.       Бан Чан выступил вперед. Его тяжелые доспехи лязгали в такт каждому шагу, а взгляд был острее любого клинка. Он жестом приказал гвардейцам выложить доказательства на стол перед матерью.       — Взгляните на это, Ваше Величество, — голос Чана гремел, наполняя зал тяжестью приговора. — Посмотрите на того, кого вы с такой гордостью вели к алтарю моего брата. Пока вы грезили о власти и новых наследниках, вы пригрели в самом сердце дворца ядовитую змею. Черный маг, колдун, осквернитель крови!       Чан указал на чернеющие пуповины и ритуальные ножи.       — Как вы могли быть настолько беспечны? — он чеканил каждое слово, прибивая мать к её трону. — Вы не просто привели во двор бывшего изгнанника, вы попытались женить кронпринца на существе, которое приносило в жертву своих детей ради проклятий! Вы очернили корону, матушка. Вы поставили под удар всю императорскую династию. За этот позор вам придется держать ответ перед Советом министров и перед самим Небом.       Уён, извиваясь на полу, вцепился в подол платья Императрицы-матери. Его пальцы, испачканные пылью, судорожно сжимали дорогую ткань.       — Ваше Величество! Матушка! — взвыл он, заглядывая ей в глаза с безумной надеждой. — Молю вас, не верьте ему! Это ложь! Чан всё это подстроил, он ненавидит меня! Я никогда не занимался магией, я только хотел быть с Минхо! Встаньте на мою сторону, я ваш единственный союзник!       Императрица-мать посмотрела вниз на Уёна, а затем на ледяное, неумолимое лицо Чана. Она видела разложенные перед ней «улики», чувствовала гнилостный запах, исходящий от свертка, и понимала: Чан не оставил ей пути для отступления. Если она сейчас защитит Уёна, её саму обвинят в пособничестве колдовству. Её репутация, её власть, её жизнь - всё висело на волоске.       Чан склонился к самому её уху, понизив голос до змеиного шепота:       — Если вы не отречетесь от него сейчас, завтра я объявлю, что вы сами помогали ему проводить обряды. Выбор за вами, великая мать.       Императрица-мать медленно, с видимым трудом, отцепила пальцы Уёна от своего платья. Её лицо превратилось в каменную маску, лишенную всяких чувств. Она глубоко вздохнула и отвела взгляд в сторону, принимая свое сокрушительное поражение.       — Уберите это... существо с моих глаз, — вытолкнула она из себя, и голос её был сухим, как осенний лист. — Я была введена в заблуждение его лживой натурой. Династия не может иметь ничего общего с тьмой.       — Нет! — закричал Уён, когда гвардейцы снова схватили его под локти. — Вы не можете! Вы же сами звали меня назад! Вы обещали мне защиту!       Но Императрица замолчала, сложив руки на коленях и глядя в пустоту. Она больше не была великой правительницей, она была женщиной, которую названный сын от второй императрицы-матери только что лишил всех фигур на доске.       Чан выпрямился, его лицо озарила холодная вспышка триумфа.       — Уведите его в подземелья, — приказал он. — И пусть лекарь Чхве осмотрит его. Я хочу, чтобы он был в сознании, когда начнется допрос.       Уёна волокли прочь, и его отчаянные вопли еще долго вибрировали в воздухе, пока двери зала не захлопнулись, оставляя Чана и его мать в звенящей, мертвой тишине.

***

      Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, осветил застывшую комнату. Минхо и Ёнбок так и просидели всю ночь, не меняя положения, скованные общим горем и бессилием. Когда в двери покоев настойчиво постучали, оба вздрогнули.       В комнату, пятясь и кланяясь почти до самого пола, вошел личный евнух кронпринца. Его лицо было бледным, а руки заметно дрожали, сжимая полы длинного халата.       — Ваше Высочество... Господин Ли... — голос слуги пресекся. — Простите за вторжение в такой час, но дворец гудит. Произошло немыслимое.       Минхо тяжело поднялся с постели, потирая затекшую шею. Его взгляд был колючим и усталым.       — Говори уже. Что еще придумала моя мать?..       — Дело не в первой императрице-матери, господин, — евнух сглотнул. — Точнее, не совсем в ней. Сегодня на рассвете гвардия принца Бан Чана взяла штурмом покои господина Уёна. В его вещах... — он понизил голос до шепота, — нашли страшные свидетельства черной магии. Обрядовые ножи, свитки с заклятиями и останки... Его обвиняют в том, что он проклял вашу кровь, Ваше Высочество. Говорят, именно из-за его колдовства ваше семя ослабло, а господин Ёнбок не мог понести.       Минхо замер. На мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно, как трещит догорающая свеча. Затем лицо кронпринца начало медленно наливаться краской - не от стыда, а от жгучей, ослепляющей ярости.       — Колдовство?.. — Минхо прорычал это слово, срываясь с места. — Этот выродок... Значит, все мои страдания, все слезы Ёнбока, весь мой позор перед Советом - это его рук дело?! Он спал со мной, нашептывал слова любви, а сам в это время зарывал амулеты в подушки, чтобы высушить мою жизнь?!       Минхо в гневе опрокинул тяжелый стул. Он тяжело дышал, его кулаки сжимались до хруста. Вся та боль и неуверенность в себе, что терзали его последние недели, в один миг превратились в чистую ненависть к наложнику. Он чувствовал себя обманутым и оскверненным.       Ёнбок же продолжал сидеть на кровати, не проронив ни слова. Он смотрел в одну точку, слушая, как Минхо бушует в центре комнаты. Внешне он казался потрясенным, но глубоко внутри, там, куда не достигал ни один взгляд, в его душе разливалось странное, почти пугающее тепло.       Уён ушел. Его больше нет, — эта мысль пульсировала в голове Ёнбока, принося невероятное облегчение.       Ему не нужно было больше бояться встреч в саду. Не нужно было слушать ядовитые шепотки о «втором муже». Проклятие, магия, заговор... Ёнбоку было почти всё равно, правда это или мастерская игра Бан Чана. Главное было в результате: петля на его шее наконец-то ослабла. Впервые за долгое время он почувствовал, что может вдохнуть полной грудью, не боясь, что воздух окажется отравленным.       Он почувствовал дикую, почти греховную радость от того, что Уён сейчас гниет в подземелье.       — Его ведут на допрос? — голос Ёнбока прозвучал на удивление спокойно, контрастируя с яростью Минхо.       — Да, господин Ли, — ответил евнух, не смея поднять глаз. — Принц Бан Чан лично распорядился. Первая Императрица-мать отреклась от него при всех.       Минхо резко обернулся к Ёнбоку.       — Я сам пойду туда. Я хочу видеть, как он будет извиваться, когда ему будут прижигать язык, которым он лгал мне!       Минхо вылетел из покоев, сметая всё на своем пути. Евнух поспешил за ним, оставив Ёнбока в тишине. Омега медленно опустил голову на подушку, которую еще недавно сжимал от ужаса. Его губы дрогнули в едва заметной, слабой улыбке. Мир вокруг всё еще был полон интриг и лжи, но сегодня один враг пал, и для Ёнбока это было началом его собственного спасения.

***

      Сырой воздух подземелья был пропитан запахом ржавого железа, гари и застарелого страха. В центре пыточной камеры, подвешенный на цепях, извивался Уён. От его свадебного шелка остались лишь грязные лоскуты, а кожа была покрыта багровыми полосами от плетей.       Бан Чан стоял в тени, прислонившись к холодной каменной стене. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска бога смерти. Он молча наблюдал за тем, как палач прикладывает раскаленное клеймо к бедру наложника.       — Это... это Чан! — захлебываясь слезами и собственной кровью, кричал Уён. — Он подставил меня! Умоляю... он всё это принес! Я не колдун! Я не делал этого!       Слуга-пыточник повернулся к третьему принцу, ожидая его указаний. Альфа кивнул, что означало продолжить истязания. Послышался свист хлыста, и плач омеги от резкой пробивающей до костей, боли.       Бан Чан не шевелился. Он знал психологию жертвы лучше любого палача. Когда человек загнан в угол, из которого нет выхода, когда боль становится единственной реальностью, правда перестает иметь значение. Чан ждал того момента, когда Уён сломается и начнет признаваться во всём - в убийствах, которых не совершал, в заговорах, которых не плел, лишь бы это скорее кончилось. Лишь бы смерть пришла быстрее боли.       В этот момент тяжелая железная дверь со стоном распахнулась. В камеру ворвался Минхо. Его глаза горели безумным огнем ярости, а дыхание было прерывистым.       — Тварь! Гнида! — Минхо подлетел к Уёну и с силой ударил его по лицу. — Ты смеешь обвинять моего брата? После того, как ты высушил мою жизнь своими проклятиями? После того, как ты заставил меня сомневаться в собственной крови?!       Уён лишь хрипел, не в силах больше кричать. Минхо обернулся к Чану, и в его взгляде была смесь благодарности и жажды крови.       — Спасибо, Чан. Если бы не твоя бдительность, я бы до конца дней спал с этим демоном в одной постели. Жги его дальше! Я хочу, чтобы он признал каждое слово в том свитке!       Чан лишь коротко кивнул, создавая видимость нерушимой братской поддержки. Он видел, как Минхо, ослепленный мнимой истиной, окончательно превращается в его марионетку. В голове полководца уже зрел финальный приговор. Он планировал закончить это быстро, но с особой, сакральной жестокостью. Обезглавливание. Чан знал древние поверья: душа, чьё тело было разделено при жизни, никогда не обретет покоя в загробном мире. Она обречена вечно скитаться по земле неприкаянной тенью, не имея возможности переродиться или найти пристанище в чертогах предков. Это была бы окончательная победа, стереть Уёна не только из этого мира, но и лишить его будущего в ином. — Обезглавливание нужно исполнить завтра на рассвете, — проронил он как бы между прочим. Бан Чан стоял в тени, не отводя взгляда от изломанного тела Уёна. Однако у Минхо были другие планы.       — Нет, Чан, — прорычал кронпринц, чей голос дрожал от ненависти. Он шагнул к Уёну, хватая его за подбородок и заставляя смотреть в свои безумные от ярости глаза. — Обезглавливание в застенках - это слишком милосердно для того, кто проклял плод моего чрева. Я требую линчи. Пусть народ видит, как плоть отваливается от его костей кусок за куском. Я хочу, чтобы его крики слышала каждая крыса в этом городе на главной площади!       Чан лишь едва заметно нахмурился, но в этот момент тяжелая кованая дверь тюрьмы содрогнулась от удара.       В камеру, задыхаясь и оставляя за собой кровавые следы на грязном полу, ворвался воин. Его доспех был изрублен, а плащ некогда гордо реющий знаменем отряда четвертого принца, превратился в грязное рубище. Это был гонец из личной гвардии Хёнджина.       — Мой принц! Кронпринц! — он рухнул на колени, едва не задевая сапоги Чана. — Черные вести с рубежа...       Минхо резко обернулся, на мгновение забыв об Уёне.       — Что случилось? Говори!       — Операция «Тоннель»... — гонец хрипел, выплевывая кровь. — Мы думали, что нашли их слабое место, но это была ловушка. Земля буквально разверзлась под нами. Северяне ждали в засаде внутри хлева. — Голос воина сорвался на рыдания. — Отряд принца Хёнджина... почти все полегли в той теснине. Нас вырезали как скот в загоне. А сам четвертый принц... Принц Хёнджин взят в плен! Его заковали в цепи и увезли вглубь северных коридоров. Нам не удалось его отбить!       Воздух в пыточной, и без того тяжелый от запаха гари, казалось, вовсе исчез. Уён, висящий на цепях, вдруг издал тихий, леденящий душу смешок, который тут же перешел в кровавый кашель.       — Небо... Небо карает вас... — прохрипел он, прежде чем окончательно потерять сознание в своих цепях.       Бан Чан слушал гонца внимательно. После ответного письма Хенджина о нежелании сговора прямо сейчас, он на время убрал кистьи и чернила, решив помучать Хенджина неизвестностью, а самому сосредоточившись на происходящем внутри дворцовых стен.       Минхо пошатнулся, его лицо из багрового стало мертвенно-бледным.       Бан Чан же застыл изваянием. Его план по устранению Уёна только что столкнулся с новой, куда более масштабной угрозой. Пленение Хёнджина означало полную потерю контроля над севером и еще большую потерю его контроля над тем, что происходило во дворце. Он и не заметил, как Вангу вышвырнул с его шахматной доски достаточно важную фигуру в лице четвёртого принца.       — Операция «Тоннель» провалена... — глухо повторил Чан, и в его глазах, обычно холодных, вспыхнул опасный расчет. — Если Хёнджин в плену, значит, у них теперь есть заложник королевской крови.       Минхо вцепился в плечо Чана, его пальцы впились в доспех брата с отчаянной силой.       — Чан... ты должен что-то сделать. Ты же великий генерал! Вангу не должны влиять на нас с помощью Хёнджина.