ни хороший, ни плохой

Bjarla -Runddans       В покоях Бан Чана пахло холодным металлом и воском. Единственная свеча на массивном дубовом столе догорала, её пламя неровно подпрыгивало, бросая длинные, уродливые тени на развернутую карту северных рубежей. Чан сидел в кресле, откинув голову назад и прикрыв глаза.       Пленение Хёнджина было досадной помехой, но Чан не привык злиться на обстоятельства, он привык их использовать. Отец-император был глуп, отправив Хёнджина в Вангу. Старик надеялся, что суровая глушь и строптивый Вангу, что всегда раздражал столицу своей непокорностью избавят его от угрозы, которую представлял собой четвертый принц. Но Чан видел дальше. Хёнджин был фигурой, которую нельзя было просто сбросить с доски. Если он погибнет в плену, генералы, присягнувшие ему, превратят Империю в кровавое месиво, мстя за своего предводителя. А если Чан его спасёт, он получит вечного должника и контроль над границей.       Ты нужен мне живым, Хёнджин-а, — пронеслось в голове Чана. — Не ради братской любви, которой между нами никогда не было, а ради того, чтобы мои планы на этот престол не превратились в прах раньше времени.       Он уже наметил маршрут. Операция «Тоннель» показала, что северяне из Вангу и Джиндао хитры, но предсказуемы. Раз они выставили принца на стены, значит, они не собираются его убивать. Они дразнят оставшийся отряд, выжидают, торгуются. Это давало Чану время.       Внезапный шум у дверей прервал его размышления. Створки распахнулись, и в комнату, едва не сбив с ног стражу, вбежал Ёнбок.       Омега выглядел так, будто сам только что вернулся с поля боя. Его волосы были растрепаны, накидка сползла с одного плеча, а в глазах застыл такой неприкрытый, кричащий ужас, что Чан невольно выпрямился.       — Чан-хён! — Ёнбок бросился к столу, едва не опрокинув свечу. Его руки дрожали, когда он оперся о карту, прямо поверх отметок расположения войск. — Это правда? То, что говорят слуги... Хёнджин... он в плену у этих монстров?       Чан медленно поднялся, обходя стол. Его спокойствие контрастировало с лихорадочным состоянием Ёнбока.       — Правда, — коротко ответил он, останавливаясь в шаге от омеги. — Операция «Тоннель» провалена. Хёнджин внутри Вангу.       — Ты должен поехать за ним! — Ёнбок схватил Чана за рукав плотных верхних одежд, его пальцы судорожно вцепились в дорогую ткань. — Умоляю тебя! Ты единственный, кто может его вытащить. Если он останется там... они ведь убьют его, Чан! Или сделают что-то похуже...       Чан посмотрел на бледное лицо Ёнбока, на его губы, которые мелко подрагивали от сдерживаемых рыданий. Он знал, что Хёнджин был единственным очень близким альфой омеги, возможно, даже ближе, чем Минхо, единственным, кто дарил ему мимолетное тепло в этом холодном замке, несмотря на свою внешнюю белизну, напоминающей снег. Ревность на мгновение кольнула сердце военачальника, но он быстро её подавил. Мольба Ёнбока была ему на руку. Теперь его поход на север будет выглядеть не как холодный политический расчет, а как акт милосердия, совершенный ради любимого младшего братца.       — Успокойся, — Чан накрыл ладони Ёнбока своими, чувствуя, как того бьет дрожь. — Я уже принял решение. После казни Уёна, на рассвете я лично возглавлю легион и выступлю на Вангу.       — Ты обещаешь? — Ёнбок поднял на него полные слез глаза. — Обещаешь, что вернешь его живым?       Чан чуть сильнее сжал его руки, заставляя Ёнбока смотреть прямо на него. В этом взгляде была вся мощь и жестокость будущего Императора, коим ему (возможно) никогда не быть.       — Я вырву его из их рук, Ёнбок-а. Даже если мне придется сравнять Вангу с землей. Хёнджин вернется домой.       Омега всхлипнул и, не выдержав, уткнулся лицом в грудь Чана. Тот обнял его, вдыхая запах волос Ёнбока и глядя поверх его головы на карту. Фигуры на доске начали движение. Хёнджин будет спасен, Уён будет казнен, а Минхо... Минхо останется здесь, во дворце, окончательно доверив свою судьбу рукам Бан Чана.

***

Naruto Shippuden - Girei (Pain's Theme)       Центральная площадь столицы напоминала раскаленный котел, в котором бурлила жажда крови и ложное чувство очищения. Тяжелый, вязкий воздух был пропитан запахом дешевого пота толпы, гари и дешевого вина, которым обливались горожане, празднуя падение черного мага.       На возвышении, укутанные в шелка и золото, замерли паланкины императорской семьи, выстроенные в ряд, словно немые судьи.       В главном паланкине восседал Минхо. Его лицо, застывшее в гримасе мрачного торжества, казалось высеченным из камня. Глаза альфы, лихорадочно блестящие, не отрывались от столба в центре площади. Для него эта казнь была не просто наказанием, а сакральным актом исцеления. Он свято верил, что с последним вздохом Уёна проклятие, иссушившее его семя, развеется, как дым. Каждое движение палача он встречал жадным оскалом, предвкушая, как вместе со смертью «зла во плоти» к нему вернется его сила и право на наследников.       Ёнбок сидел рядом, но его состояние было полной противоположностью мужу. Он до боли сжимал зубы, чувствуя, как желудок скручивается в тугой узел. Глубоко внутри он был благодарен Чану за избавление от врага, но физическая реальность казни была невыносима. Когда первый крик Уёна разорвал площадь, Ёнбок судорожно прижал надушенный платок ко рту. Запах крови, смешанный с запахом раскаленного железа и гниющей плоти, пробивался даже сквозь тонкую ткань. Омега отвел взгляд, глядя в пол паланкина, не в силах внимать этому кошмару. Для него это было концом одной войны, но цена этого мира отдавала привкусом меди на языке.       В соседних паланкинах царило безмолвие. Первая императрица-мать наблюдала за происходящим бесстрастно, её лицо было скрыто за веером. Лишь по тому, как плотно были сжаты её губы, можно было догадаться о буре внутри. Она не жалела Уёна, она праздновала собственное спасение. Каждый удар палача подтверждал, что гнев Чана прошел мимо неё, и она всё еще жива, всё еще на троне. Вторая императрица-мать, напротив, повторяла жест Ёнбока - она закрыла глаза, её четки беспрестанно щелкали в дрожащих пальцах, отсчитывая молитвы за упокой души, которую сейчас разрывали на части.       Особняком стоял паланкин Джэхёна. Второй принц сидел прямо, а рядом с ним находился его первенец - альфа Джино. Ребенок был бледен, его маленькие кулачки вцепились в колени, но отец крепко держал его за плечо, не давая отвернуться.       — Смотри, Джино, — негромко, но властно произнес Джехён. — Это и есть жизнь безбожего дворца. Это - цена слабости и предательства, поступков против Бога, против Неба.       Альфа не отводит глаз от смерти, им недозволялось этого, он запоминает её запах, чтобы никогда не стать её жертвой. Мальчик, сглатывая ком в горле, впитывал этот урок, глядя на площадь глазами, в которых детство умирало вместе с преступником.       Бан Чан стоял на самом краю помоста, возвышаясь над всеми. Его доспех сиял на солнце, отражая блики, которые слепили толпу. Он уже отдал последние указания генералам, войско было полностью готово к выходу, кони оседланы, провиант загружен. Казнь была для него лишь формальностью, завершающей штрих в столичных делах. Он не смотрел на Уёна с ненавистью, как Минхо, и не с состраданием, как Ёнбок. Он смотрел на него как на мусор, который наконец-то вымели из дома.       Когда палач приступил к финальной части линчи, и площадь взорвалась ликующим ревом, Чан обернулся к паланкину Ёнбока. Он увидел его поникшие плечи и платок у лица. На мгновение его взгляд смягчился.       Чан сделал знак гвардейцам, подошел к паланкину Минхо и коротко склонил голову:       — Проклятие снято, кронпринц. Я ухожу на север. Оставляю порядок в твоих руках.       Минхо кивнул, даже не глядя на брата, полностью поглощенный зрелищем агонии Уёна. Чан развернулся, накинул дорожный плащ и, не дожидаясь финала казни, запрыгнул в седло. Его путь лежал в Вангу, к пленному Хёнджину, чья жизнь теперь была единственным, что отделяло империю от хаоса.       Под крики умирающего Уёна и рев толпы, Бан Чан вывел свой легион из городских ворот, оставляя за спиной запах смерти и начало новой, еще более опасной игры.

***

OST Гоблин - Warriors song       Подземелье Вангу промерзло до самого основания. Здесь, в глубокой каменной яме, время остановилось, превратившись в бесконечную череду боли и ледяного оцепенения.       Хёнджин сидел у стены, прикованный к кольцам в камне тяжелыми цепями. От его былого величия не осталось и следа. Его гордость - длинные белоснежные волосы, в которых северный ветер запутался еще при рождении, грубо срезали тупым ножом в первый же день плена. Этот жест был призван опозорить его как альфу, лишить достоинства и духа, но обрубки волос, теперь грязные и слипшиеся от темничной пыли, лишь сильнее обнажали его острые скулы и безумный блеск глаз.       Его тело, когда-то светлое и безупречное из-за альбинизма, теперь напоминало карту проигранных сражений. Оно было исполосовано сотнями ударов плетей, обожжено клеймами и истыкано следами кинжалов. Каждое движение отдавалось вспышкой боли, но Хёнджин не издавал ни звука. Он знал, что за стенами Вангу его верные люди, остатки разбитого отряда, умирают от голода и болезней в снегах, пытаясь найти способ вызволить своего принца. Их преданность жгла его сердце сильнее раскаленного железа.       Он как раз мысленно вычерчивал план побега, считая шаги стражи по звуку капель воды, когда привычный ритм тюрьмы нарушился. Наверху послышался шум, крики и суета, несвойственная этому мертвому месту.       Тяжелая дверь со скрипом распахнулась. В камеру, распространяя запах дешевого табака и пота, ввалился наместник Вангу - жирный, хитрый альфа с маслянистыми глазками. Его богатые меха казались нелепыми в этой сырости.       — Всё еще не подох, принц-альбинос? — наместник сплюнул на пол рядом с Хёнджином. — Твои выродки у стен совсем затихли. Видимо, мороз сожрал их быстрее наших стрел.       Хёнджин медленно поднял голову. В его взгляде, несмотря на побои, было столько высокомерия, что наместник невольно сделал шаг назад.       — У меня для тебя новости, — альфа нервно поправил пояс, стараясь вернуть себе уверенность. — Твой хваленый старший брат, Бан Чан, наконец-то соизволил выехать из своей золотой столицы. Говорят, он ведет сюда целый легион.       Наместник противно расхохотался, но смех вышел сухим и фальшивым.       — Пусть едет! Мы разбили тебя в «Тоннеле», мы вырезали твой отряд, как скот. Думаешь, его регалии нас напугают? Мы обхитрим его так же легко, как и тебя. Он замерзнет в этих горах, не успев обнажить меч!       Но Хёнджин видел правду. Он чувствовал, как от наместника исходит липкий, скользкий запах страха. Тот мог сколько угодно бахвалиться, но его руки мелко дрожали, когда он сжимал рукоять плети. Все в Вангу знали, кто такой Бан Чан. Если Хёнджин был мечом империи, то Чан был её палачом. Кровожадный, расчетливый и не знающий поражений, он не шел договариваться, он шел выжигать всё на своем пути.       Губы Хёнджина, разбитые и покрытые коркой крови, дрогнули в слабой, пугающей улыбке.       — Ты лжешь себе, наместник, — голос Хёнджина был тихим, похожим на шелест снежной бури. — Ты чувствуешь его дыхание у своих ворот. Мой брат не просто едет за мной. Он едет за твоей головой. И если я - это всё, что ты смог сделать, то против него у тебя нет и шанса.       Наместник вспыхнул от ярости и с силой ударил Хёнджина наотмашь, но принц даже не качнулся. Радость, настоящая и дикая, зажглась в его груди. Чан был близко. А значит, скоро стены этой крепости станут братской могилой для всех, кто посмел коснуться принца крови.       — Наслаждайся последними днями своего правления, — выдохнул Хёнджин, глядя, как наместник поспешно уходит, забыв даже запереть решетку на второй засов. — Смерть уже в пути.

***

      Снег на подступах к Вангу был не белым, а серым, перемешанным с пеплом и копотью редких костров. Бан Чан остановил своего жеребца на гребне холма, откуда стены крепости казались лишь черным клыком, вонзенным в бледное небо.       К его отряду, едва волоча ноги по сугробам, вышли те, кого еще можно было назвать воинами Хёнджина. Их было всего двенадцать. Изможденные, с обмороженными лицами, опирающиеся на сломанные копья, они выглядели как призраки. Один из них, с загноившейся раной на плече, рухнул перед конем Чана на колени.       — Принц... — прохрипел он, глотая холодный воздух. — Он жив. Но они... они превратили его в тень. Мы пытались прорваться, но холод убивает нас быстрее, чем их стрелы.       Чан смотрел на них сверху вниз, и в его глазах не было жалости, только ледяной расчет. Он выслушал отчет о расположении караулов, о жирном наместнике, который заперся за тройными воротами, и о том, как Вангу празднует свою «великую победу» над изгнанником.       — Вы сделали достаточно, — сухо бросил Чан, жестом приказав своим людям накормить выживших. — Теперь смотрите, как работает настоящая армия.       Его генералы ждали приказа. Согласно всем военным канонам, штурм такой крепости следовало начинать на рассвете, когда солнце слепит защитников, а атакующие полны сил после сна. Наместник Вангу, будучи человеком ограниченным и трусливым, наверняка подготовил основные силы именно к утру. Он ждал пафосного выступления кронпринца, знамен и трубного гласа.       — Мы выступим через два часа после захода солнца, — негромко произнес Чан, поправляя перчатку.       — Но, мой принц, в темноте мы потеряем половину людей в ущельях! — рискнул возразить один из офицеров.       — Наместник ждет рассвета. Он ждет благородного боя, — Чан обернулся к генералу, и его лицо осветилось факелом, став похожим на маску демона. — А я дам ему ночной кошмар. Мы не будем трубить в трубы. Мы войдем туда как тени. К тому времени, как он протрезвеет в своей постели, головы его караульных уже будут украшать его же обеденный стол.       Чан знал, паника в темноте - лучший союзник. Глупый наместник думал, что обхитрит его, прикрываясь телом Хёнджина, но он не понимал одного. Для Бан Чана Хёнджин был целью, а вся Вангу лишь препятствием, которое следовало стереть в порошок.       — Приготовьте «кошки» и черные плащи, — приказал Чан. — Никаких костров. Пусть они думают, что мы всё еще в лиге отсюда.       Он посмотрел на черные стены крепости. Где-то там, в глубине сырых подземелий, Хёнджин ждал его. Чан знал, что брат не сломался, но он также знал, что Хёнджин никогда не забудет того унижения, через которое прошел.       Спи спокойно, наместник, — подумал Чан, обнажая меч и проверяя остроту лезвия. — Это последняя ночь, когда ты дышишь.       Ночная мгла начала сгущаться над горами, окутывая легион Чана саваном. Несокрушимая Вангу готовилась к утру, не подозревая, что смерть уже бесшумно карабкается по её обледенелым стенам.

***

Yoshumidzu - Kyoto       Ночь опустилась на Вангу тяжелым саваном, скрывая движение теней на подступах к стенам. Гвардейцы Чана работали слаженно и жутко: ни лязга стали, ни вскриков. Черные фигуры взлетали на стены с помощью «кошек», и через мгновение часовые, ожидавшие рассветного штурма, оседали на обледенелый камень с перерезанным горлом, так и не успев поднять тревогу.       Когда ворота крепости были открыты изнутри, в Вангу ворвалась сама смерть.       Бан Чан шел в авангарде. В его руках пели два меча - длинные, идеально сбалансированные клинки, которые казались продолжением его собственных рук. Он двигался с грацией хищника, для которого танец смерти был привычнее дыхания. Его учили лучшие мастера империи с тех самых пор, как его пальцы смогли обхватить рукоять тренировочного меча. Стратегия, боль, тактика и кровь - это было его колыбелью. Страх в нем выжгли еще в детстве, оставив на его месте лишь холодную, кристально чистую цель.       — К темницам! — его голос, негромкий, но властный, перекрывал звон стали.       Защитники крепости, полуодетые и ошалевшие от сна, пытались преградить ему путь в узких коридорах цитадели. Но подойти к Чану было невозможно. Альфа вращался в смертоносном вихре, его мечи описывали дуги, оставляя за собой лишь тишину и мертвые тела. Один клинок отражал удар, второй тут же вонзался в незащищенное горло противника. Он не сомневался, не замедлялся ни на секунду. Каждый его шаг приближал его к цели.       Бан Чан не тратил времени на осмотр крепости. Он направился прямиком в верхнюю башню. Его шаги, тяжелые и размеренные, раздавались в пустых коридорах как удары погребального колокола. Гвардейцы вскрывали двери одну за другой, пока не обнаружили главную спальню.       Наместник Вангу, тот самый жирный альфа, чей страх раньше пах скользкой тревогой, теперь буквально захлебывался в нем. Он пытался забиться в угол за массивную кровать, путаясь в собственных меховых одеялах. Его лицо, лоснящееся от пота, дрожало, а губы беззвучно шевелились, пытаясь вымолвить слово о пощаде.       Чан вошел, не убирая окровавленных мечей в ножны. Его взгляд был пустым, так смотрят на скотину, которую пришло время забивать.       — Ты думал, что стены Вангу защитят тебя от моего гнева? — голос Чана был пугающе тихим. — Ты думал, что можешь безнаказанно резать плоть принца крови?       — Мой принц... я... это был искушающий шопот губернатора Джиндао... Это все он... — заскулил наместник, выставляя перед собой трясущиеся руки.       Чан не стал слушать. Одним молниеносным движением он полоснул клинком по животу альфы. Жирный наместник взвыл, хватаясь за рану, но сталь Чана была быстрее. Вторым мечом он вспорол его до самой груди, буквально спуская кишки предателю на его же дорогие ковры. Наместник рухнул, глядя на свои внутренности с немым ужасом, пока жизнь стремительно покидала его заплывшие жиром глаза.       Чан дождался последнего хрипа, после чего резким, отточенным движением отрубил голову наместнику. Он не испытывал брезгливости, это была его работа, только холодное удовлетворение от завершенного дела. Схватив голову за остатки редких волос, он вышел из покоев. Кровь густо капала на каменный пол, отмечая его путь.       Он вышел на балкон, выходящий во внутренний двор, где всё еще шло сопротивление. Последние верные солдаты наместника, прижатые к стенам, продолжали огрызаться сталью, отказываясь складывать оружие.       Чан перемахнул через перила и приземлился в самом центре двора, словно бы и вовсе не был человеком. Он поднял отрубленную голову наместника высоко над собой, так, чтобы факелы осветили его искаженное посмертной маской лицо.       — Смотрите! — голос Чана громом раскатился над Вангу, заставляя воинов замереть. — Ваш господин мертв! Он предал корону, и он заплатил за это своей никчемной жизнью!       Он швырнул голову к ногам ближайшего солдата, и та с глухим звуком покатилась по обледенелым камням.       — Сложите мечи, и, возможно, вы доживете до утра, — Чан обвел двор ледяным взглядом, от которого у закаленных бойцов волосы встали дыбом. — Но если вы продолжите это безумие, клянусь, с каждым из вас я сделаю то же самое. Моя рука не дрогнет, а мой гнев не знает пощады. Кто еще хочет проверить остроту моих клинков?       Звон брошенного на камни оружия стал лучшим ответом. Один за другим солдаты Вангу падали на колени, склоняя головы перед тем, кто за одну ночь превратил их несокрушимую крепость в личную бойню. Бан Чан стоял посреди двора, залитый кровью, истинный дьявол во плоти, окончательно утвердив свою власть над севером.       Пока испуганные, покоренные солдаты склоняли свои головы и бросали оружие, Бан Чан направился к тюремному блоку крепости.       Он ворвался в тюремный блок, где воздух был пропитан запахом гнили и старой крови. Факелы на стенах дрожали от сквозняка, который принес с собой запах свежего снега и смерти. Доспех третьего принца был густо забрызган свежей кровью, а в руках он всё еще сжимал обнаженные мечи, с которых на грязную солому пола медленно падали тяжелые алые капли. Стражники у входа в нижний ярус в ужасе попятились, видя перед собой залитого кровью врагов принца, чьи глаза горели ледяным спокойствием.       — Где четвертый принц? — Чан сделал шаг вперед, и один из стражников, не выдержав давления его ауры, выронил меч.       Для Чана этот штурм не был подвигом. Это была работа. Тяжелая, кровавая, но необходимая. Он шел по коридору, устилая пол телами тех, кто пытался сопротивляться, не чувствуя ни капли усталости. В его голове пульсировала только одна мысль: вызволить Хёнджина. Не из братской любви, а потому, что никто не смеет забирать то, что Бан Чан наметил для своей шахматной партии.       Он с разворота выбил тяжелую дубовую дверь, ведущую в самую глубокую камеру. Мечи в его руках замерли, кончики клинков были окрашены в алый. В полумраке, прикованный к стене, сидел тот, ради кого он преодолел сотни лиг снежной пустыни.       В камере пахло мочой, гнилью и старой кровью. Хёнджин медленно поднял голову. Цепи на его запястьях глухо звякнули. В тусклом свете факела он выглядел как призрак: изуродованное плетями тело, грязные обрубки некогда прекрасных волос и глаза, в которых застыла колючая, как северный лед, гордость.       Чан сделал шаг внутрь, его кровавые мечи со звоном вошли в ножны. Он смотрел на брата без тени жалости, только холодная оценка нанесенного ущерба.       — Ты выглядишь паршиво, Хёнджин-а, — голос Чана прозвучал низко, резонируя в тесном пространстве.       Хёнджин хрипло, надтреснуто рассмеялся, выплевывая кровь на солому.       — А ты... как всегда... вовремя, — его голос был похож на шелест битого стекла. — Пришел забрать свой долг? Или отец наконец-то решил, что я достаточно искупил свою вину в этой яме?       Чан подошел вплотную и, достав кинжал, одним точным движением перерезал кожаные путы на щиколотках младшего брата.       — Отец при смерти. Ему нет дела до твоих искуплений. А мне ты нужен живым.       Чан схватил Хёнджина за подбородок, заставляя его смотреть прямо на себя. Он видел, как зрачки брата расширились от боли, но Хёнджин не отвел взгляда. Даже в этом ничтожном состоянии в нем было больше королевской стати, чем в Минхо.       — Они срезали твои волосы, — констатировал Чан, большим пальцем задевая рваный край короткой пряди. — Думали, что так срежут твою волю. Глупцы.       — Они пытались, — выдохнул Хёнджин, едва держась, чтобы не потерять сознание от того, что его тело наконец освободили от растяжки. — Но я обещал себе, что доживу до того момента, когда увижу, как ты вскрываешь горло этому жирному ублюдку-наместнику.       — Твое желание уже исполнено, — Чан отпустил его лицо и рывком поднял брата на ноги, совсем не заботясь о чужой боли и перекидывая его руку через свое плечо. — Наместник сейчас кормит своих собак собственными потрохами.       Хёнджин тяжело оперся на Чана. Его светлое, израненное тело контрастировало с черным доспехом старшего брата. В эту секунду между ними не было любви, но возникла новая, более прочная связь, связь палача и выжившего, спасителя и должника.       — Почему ты пришел сам? — прошептал Хёнджин, когда они выходили из камеры мимо тел убитых стражников. — Мог бы прислать отряд.       — Потому что никто во всей Империи не умеет так эффективно сжигать мосты, как я, — отрезал Чан. — К тому же... Ёнбок просил за тебя. Считай это его подарком.       Хёнджин вздрогнул при упоминании имени омеги, и на его измученном лице впервые промелькнуло что-то похожее на живую эмоцию.       — Ёнбок... — повторил он. — Значит, во дворце еще осталось что-то чистое.       — Чистоты больше нет, — Чан вывел его на морозный воздух внутреннего двора, где его легион уже заканчивал зачистку. — Есть только власть и те, кто умеет её удерживать. Пойдем. Нам нужно вернуть тебя в строй.

***

      Остатки кровавой ночи в Вангу были холодны, но над крепостью наконец-то воцарилась тишина, прерываемая лишь треском костров и редкими окриками патрулей. В бывших покоях наместника, пахнувших теперь не благовониями, а прижигающими травами и железом, лекари склонились над Хёнджином.       Принц сидел на низком ложе, стиснув зубы. Каждый раз, когда лекарь касался спины, изрезанной плетями, его мышцы судорожно сокращались, но он не издавал ни звука. Чан стоял у окна, спиной к брату, наблюдая за тем, как на стоянке внизу его гвардейцы чистят доспехи.       На столе перед Чаном лежали два свитка и короткий нож. Он взял прядь грязных, свалявшихся светлых волос, которую лично отрезал от обрубков на голове Хёнджина, и аккуратно перевязал её черной нитью.       — Отвезешь это господину Ли Ёнбоку, — приказал он вошедшему гонцу. — Скажи, что я сдержал слово.       Второй свиток, скрепленный официальной печатью, предназначался Минхо. В нем Чан сухо излагал факты: крепость взята, наместник казнен за измену, четвертый принц освобожден. Ни слова о боли, ни слова о потерях, только рапорт о победе, который должен был успокоить дрожащие руки кронпринца.       Когда гонец скрылся за дверью, а лекари закончили свою работу и поклонились, Чан наконец обернулся к брату. Хёнджин, обмотанный бинтами, выглядел изможденным, но в его взгляде горел холодный огонь.       — Минхо сойдет с ума от радости, когда прочитает письмо, — негромко произнес Хёнджин. — Он решит, что теперь всё вернется на круги своя. Он снова будет играть в правителя, пока ты зачищаешь за ним грязь.       Чан подошел к столу и налил в чашу вина, протягивая её брату.       — Минхо слаб. Он всегда был слаб. И эта слабость делает его опасным для империи. Нам нужен новый порядок, Хёнджин. Порядок, основанный на стали, а не на молитвах и страхе перед проклятиями.       Хёнджин принял чашу, но его пальцы дрожали, то ли от боли тысячи глубоких порезов на его теле, то ли от злости. Он посмотрел на свое отражение в темной жидкости.       — Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? Чтобы я встал за твоей спиной в столице, пока ты будешь затягивать петлю на его шее?       — Это было бы логично.       — Нет, — Хёнджин резко поставил чашу на стол. — Я не вернусь в столицу. Не сейчас. Не в таком виде.       Чан нахмурился, его взгляд стал жестким.       — Ты отказываешься от власти?       — Я требую возмездия, — прошипел Хёнджин, и его голос сорвался на хрип. — Наместник был лишь псом. Настоящая крыса сидит в Джиндао. Губернатор... он обвел меня вокруг пальца в том тоннеле. Я не уеду отсюда, пока не увижу, как Джиндао горит, а губернатор молит о смерти так же, как молили мои солдаты.       Чан долго смотрел на брата, оценивая его решимость. В этом желании крови он видел отражение самого себя. Хёнджин, жаждущий мести, был куда полезнее Хёнджина, скучающего во дворце.       — Хорошо, — наконец произнес Чан. — Я оставлю тебе большую часть своего войска. Моих лучших псов войны. Пять тысяч закаленных бойцов, которые не знают пощады. Ты сотрешь Джиндао с лица земли и приведешь провинцию к покорности столице. Лично.       Хёнджин поднял взгляд, и в нем промелькнуло уважение.       — А ты?       — А я вернусь в столицу, — Чан накинул на плечи плащ. — Минхо слишком нестабилен, а император слишком долго умирает. Мне нужно быть там, чтобы контролировать каждый вздох в этом террариуме. Пока ты будешь карать врагов на севере, я подготовлю почву для того самого «нового порядка», для твоего восхождения на трон.       Чан подошел к брату и тяжело положил руку ему на плечо. Хёнджин поморщился от резкой боли, пронизывающей его тело отткаждого касания, но руки брата не убрал.       — Не подведи меня, Хёнджин. Сделай так, чтобы Джиндао стало уроком для всех, кто посмеет поднять глаза на династию.       — Они захлебнутся собственной кровью, брат, — ответил Хёнджин, и в его коротко остриженном облике впервые проступила тень того ужаса, который он собирался обрушить на предателей.

***

      Рассвет над Вангу был тяжелым и серым. Ледяной ветер свистел в проломах стен, которые еще вчера штурмовали легионы. Бан Чан стоял у своего вороного коня, проверяя подпругу, когда к нему вышел Хёнджин.       В утреннем свете четвертый принц выглядел еще более пугающим: обернутый в тяжелый мех поверх бинтов, с короткими, неровно обрезанными волосами и бледной кожей альбиноса, он казался ожившим мертвецом, восставшим ради мести.       — Помни о нашем договоре, — негромко произнес Чан, надевая кожаные перчатки. — Столица ждет покорности Севера. Минхо ждет отчетов. Но я жду результата.       Хёнджин криво усмехнулся, и эта улыбка не затронула его глаз, оставшихся холодными и пустыми.       — Все в силе, брат. Но не жди меня слишком скоро. Сначала я восстановлю силы, которые выпили из меня эти стены, а потом я превращу Джиндао в пепелище. Я совершу казнь над губернатором и каждым, кто приложил руку к засаде, от лица короны. Но делать это я буду по-своему.       Чан внимательно посмотрел на брата. Он заметил то, чего не было раньше - в глубине зрачков Хёнджина теперь постоянно тлели темные, яростные костры. Плен не просто изранил его тело, он выжег в нем остатки милосердия, превратив изгнанника в карающий меч, жаждущий крови.       Прекрасно, — подумал Чан, запрыгивая в седло. — Этот огонь сожрет Минхо раньше, чем тот успеет понять, откуда пришла беда.       Чан осознавал, что, вернувшись в столицу, он будет методично подливать масло в этот внутренний пожар брата. Ему было выгодно иметь на севере кровожадного зверя, который по одному его слову сорвется с цепи. Главное, вовремя подкладывать дровишки в этот костер ненависти и следить, чтобы пламя не перекинулось на самого кукловода. Кровожадность Хёнджина была тем самым инструментом, который поможет окончательно сместить шаткого и слабого Минхо с трона, когда придет время.       — Твои солдаты ждут приказа, — Чан кивнул на выстроившихся во дворе гвардейцев. — Весь Север теперь смотрит на тебя. Сделай так, чтобы они боялись даже шептать твое имя.       — Они будут молить о смерти, едва увидят мои знамена, — ответил Хёнджин, и в его голосе прозвучала такая сталь, что даже кони гвардейцев беспокойно забили копытами.       Чан коротко кивнул на прощание и рывком направил Кайто к воротам. За его спиной оставалась разрушенная Вангу и брат, ставший его самым опасным и ценным оружием. Впереди была столица, где ждал ничего не подозревающий Минхо и Ёнбок, для которого у Чана уже был приготовлен особый трофей.       Путь к трону теперь был вымощен не только интригами, но и пеплом провинций, которые Хёнджин обещал сжечь дотла.

***

      Ветер с севера принес благие вести в императорский двор раньше, чем тяжелая поступь легиона коснулась мостовых столицы. Гонец, загнавший трех лошадей, ворвался во дворец, когда солнце еще не достигло зенита.       В тронном зале Минхо буквально светился от самодовольства. Узнав из письма о падении «несокрушимой» Вангу и казни мятежного наместника, кронпринц велел немедленно откупорить лучшие бочки вина и готовить пир на весь город.       — Видите! — восклицал он, обводя взглядом притихших придворных и министров. — Стоило мне отдать приказ, и скверна на севере выжжена дотла! Проклятие Уёна мертво, а мои братья покорно исполняют мою волю. Империя снова крепнет под моей рукой!       Минхо ликовал, упиваясь мнимым триумфом. Он и представить не мог, что за его спиной покорные братья уже разделили Империю на два лагеря: один - выжженная земля, по которой марширует ожесточившийся Хёнджин, другой - столица, которую Чан медленно затягивал в свои сети. Для Минхо эта победа была концом проблем, для братьев началом конца его правления.       В это же время в тишине своих покоев, прерываемых только довольным рычанием Акио, котооый грыз кость с добротным куском мяса, Ёнбок принял гонца, который просил о личной аудиенции по приказу третьего принца. Слуга поклонился и протянул омеге небольшой сверток из темного шелка.       — Господин Ли Ёнбок, — негромко произнес гонец. — Великий принц Бан Чан велел передать, что слово его тверже стали. Четвертый принц на свободе. Он изранен, но дух его не сломлен.       Ёнбок дрожащими пальцами развернул шелк. На его ладонь выпала грязная, короткая прядь белоснежных волос, перевязанная черной нитью. В этом простом и пугающем трофее была вся правда о том, через что прошел Хёнджин, и вся сила обещания Чана.       — Он жив... — выдохнул Ёнбок, прижимая волосы к груди.       Слова гонца о том, что Чан лично вызволил Хёнджина из темницы, подействовали на омегу как исцеляющий бальзам. Душа его, израненная страхом за тайные чувства, наконец обрела покой. Ёнбок закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тихая благодарность. Он понимал, мир изменился. Теперь у него был защитник в лице Чана, который не бросает слов на ветер, и союзник на севере, который скоро станет еще сильнее.       Свеча в покоях Ёнбока догорала, когда гонец, оставив после себя запах морозного ветра и надежды, покинул комнату. В руках омега сжимал прядь волос Хёнджина - жесткий, грязный обрубок, который был для него дороже всех сокровищ Империи.       Чан сдержал слово. Чан спас его сердце.       В этот момент дверь тихо скрипнула, и на пороге появился слуга с подносом. Маленькая чаша с темным отваром дымилась, распространяя привычный горький аромат. — Ваш ночной чай, господин, — слуга склонил голову, не поднимая глаз. Ёнбок посмотрел на чашу, и внезапный холод пробежал по его спине. Чана не было в столице уже три недели. Уён, это зло во плоти, оказался колдуном, чьи сети опутали весь дворец.        Кто готовил этот отвар сейчас? Чьи руки касались трав?       После казни Уёна Ёнбоку казалось, что за каждой портьерой прячется тень, а в каждом глотке воды может таиться смерть. Без ледяного, уверенного контроля Чана омега чувствовал себя абсолютно беззащитным.       — Унеси, — резко сказал Ёнбок, отодвигая поднос. — Я не буду это пить.       — Но, господин, принц Бан Чан строго наказывал...       — Принца здесь нет! — почти выкрикнул Ёнбок, и его голос дрогнул. — Уходи. Я больше не притронусь к этому яду.       Он не знал, что именно этот страх, эта попытка спастись от воображаемой отравы, станет его роковой ошибкой. Организм, который месяцами был под гнетом трав Чана, наконец очистился.       Слуга ушел, и не успел Ёнбок перевести дух, как тяжелые двери распахнулись снова, но на этот раз с грохотом.       На пороге стоял Минхо.       Кронпринц был без парадного кафтана, его рубаха была расстегнута у горла, а лицо раскраснелось. От него пахло дорогим вином и диким, безудержным торжеством. Он был пьян не столько от алкоголя, сколько от ощущения собственного могущества.       — Ёнбок-а! — Минхо рассмеялся, и этот смех эхом отразился от сводов комнаты. — Ты слышал? Вангу пала! Мои братья, мои верные псы, принесли мне победу! — Он в два шага преодолел расстояние до омеги и обхватил его лицо ладонями. Глаза Минхо лихорадочно блестели. — Уён подох, Ёнбок. Его магия, его проклятие - всё это прах! Тебе больше не нужно дрожать. Я чувствую... я чувствую, как сила возвращается ко мне.       Минхо рывком повалил Ёнбока на кровать, нависая сверху всей своей тяжестью. Ёнбок попытался отстраниться, но руки альфы были как стальные тиски. В этот раз в Минхо не было привычной меланхолии или слабости. В нем бурлила жизнь, грубая и требовательная.       — Не надо, Минхо... — прошептал омега, но кронпринц не слушал, — ты пьян...       — Надо. Сегодня та самая ночь. Небо чисто, враги мертвы. Ты родишь мне наследника, Ёнбок-а. Омега, который подарит мне альфу, станет богом этой Империи.       Минхо целовал его с жадностью человека, который долго голодал и наконец дорвался до пиршества. Его движения были властными, лишенными нежности, пропитанными триумфом и собственническим инстинктом. Ёнбок зажмурился, впиваясь пальцами в простыни. Он чувствовал, как липкий запах вина и пота Минхо заполняет всё его существо, стирая запах снега и стали, который оставил после себя гонец Чана.       Он входил яростно, заставляя Ёнбока сжиматься от каждого движения. В эту ночь Минхо брал свое «по праву», не ведая о том, что проклятие, которого он так боялся, действительно пало, но не из-за смерти колдуна, а из-за того, что маленький фарфоровый кубок в углу комнаты остался полным.       Когда всё закончилось и Минхо, тяжело дыша, уснул рядом, Ёнбок лежал, глядя в потолок пустыми глазами. Он чувствовал себя опустошенным, но даже в самых страшных мыслях не мог представить, что в эту минуту его судьба окончательно переплелась с судьбой этой гнилой династии.        В его чреве, не защищенном более горькими травами, уже зародилась жизнь - маленькая искра, которая в будущем либо станет спасением Империи, либо сожжет её дотла вместе со всеми её принцами.       Ёнбок перевернулся на бок, подальше от спящего мужа, и прижал к груди прядь волос Хёнджина, ища в ней защиты от того, что уже стало неизбежным.

***

      Спустя неделю изнурительного пути по заснеженным трактам, Бан Чан вошел в столицу. Но это не было возвращением верного подданного, исполнившего волю господина. Это был марш триумфатора. Гул копыт его легиона отдавался в стенах домов, а горожане, затаив дыхание, провожали взглядами воина в забрызганном кровью и грязью доспехе. Чан не поехал во дворец к Минхо, он направился к своим покоям, зная, что тот, кого он действительно хочет видеть, уже ждет его.       Их встреча наедине произошла в тишине вечерней террасы, скрытой от любопытных глаз дворцовой стражи. Ёнбок стоял у перил, кутаясь в меховую накидку, и когда тяжелые шаги Чана раздались за его спиной, он обернулся с тихим вздохом облегчения.       Чан выглядел суровым, его лицо осунулось от бессонных ночей, но взгляд, когда он упал на омегу, смягчился.       — Ты получил мою весть? — негромко спросил Чан, останавливаясь в нескольких шагах.       — Да, — Ёнбок подошел ближе, его пальцы непроизвольно коснулись холодного наплечника доспеха Чана. — Спасибо тебе. За то, что не бросил его. И за... прядь его волос. Это было единственное, что давало мне силы дышать эту неделю.       Чан накрыл его руку своей ладонью. Его кожа была грубой и холодной от мороза.       — Хёнджин жив, Ёнбок-а. Но он не тот мальчик-изгнанник, которого ты знал. Плен выжег в нем всё, кроме ярости. Он решил остаться на севере.       Ёнбок вздрогнул, в его глазах промелькнула тень печали.       — Он не вернется?       — Не сейчас, — покачал головой Чан. — Он намерен стереть Джиндао с лица земли. Он хочет крови тех, кто его предал. Я оставил ему своих лучших людей, чтобы он мог вершить свою месть. Хёнджин теперь - карающее пламя Империи, и пока он не сожжет своих врагов, он не найдет покоя.       Чан помедлил, глядя на то, как дрожат ресницы Ёнбока. Он знал, какую опасную игру ведет, связывая воедино этих двоих и свою собственную жажду власти.       — Но знаешь, о чем он говорил мне в ту последнюю ночь в Вангу? — голос Чана стал тише, почти доверительным. — Даже сквозь бред и ненависть, он твердил одно имя. Твое. Он не забыл о своем тайном возлюбленном, Ёнбок. Ты единственное, что удерживает его душу от окончательного падения во тьму.       Ёнбок опустил голову, пряча лицо в воротнике накидки. Сердце его колотилось в бешеном ритме. С одной стороны был Хёнджин - его израненная, далекая любовь, ставшая теперь грозным воином. С другой - Чан, стоящий прямо перед ним, сильный, надежный, человек, который фактически подарил ему это избавление.       Бан Чан смотрел на Ёнбока, и в его глазах не отразилось ни тени сомнения. Он видел, как трепетно омега сжимает пальцами ткань своей накидки, как в его взгляде смешиваются надежда и невыносимая нежность к Хёнджину.       Это был идеальный момент для правды, но Чан лишь крепче сжал ладонь Ёнбока. Он никогда не расскажет ему о том ночном разговоре в Вангу. О том, как двое братьев, глядя друг другу в глаза, фактически подписали смертный приговор правлению Минхо. О том, что Хёнджин остался на севере не только ради мести, но и для того, чтобы собрать верные легионы, которые в нужный час ударят по столице с тыла, пока Чан будет вскрывать гнойник власти изнутри.       Чан будет нести эту тайну до самого конца. Для Ёнбока он останется благородным спасителем, вернувшим надежду. Для Минхо верным мечом, который «случайно» оставил брата на границе «для стабилизации ситуации».       — Хёнджин сражается за то, чтобы ты мог спать спокойно, Ёнбок-а, — произнес Чан, и его голос был мягким, как бархат, скрывающий острое лезвие. — Всё, что мы делаем - ради этого.       Он видел, как Ёнбок доверчиво кивнул, принимая эту ложь за чистую монету. Омега не знал, что он стал не только символом веры для Хёнджина, но и главным заложником в игре Чана. Если Хёнджин вдруг решит пойти против старшего брата, Ёнбок будет тем рычагом, который заставит его встать на колени. Но сейчас об этом знать не следовало никому.       — Иди отдыхай, — добавил Чан, отпуская его руку. — Завтра Минхо устроит торжество в честь моего возвращения с поверженного севера. Нам обоим понадобятся силы, чтобы улыбаться ему в лицо, пока он пьет за свою победу.       Когда Ёнбок ушел, Чан еще долго стоял на террасе. Холодный ветер развевал его плащ. Шахматная доска была расставлена. Пешки считали себя королями, короли - богами, и только Чан знал, что вся эта партия уже разыграна в его голове. Тайный сговор с Хёнджином стал тем фундаментом, на котором он воздвигнет свою Империю, и никто даже самый близкий человек не должен был увидеть трещин в этом основании.       Бан Чан вошел в свои покои, и тяжелые дубовые двери с глухим стуком отсекли его от шума дворцовых коридоров. Он не стал зажигать свечи, позволяя лунному свету подчеркнуть острые углы его доспеха, все еще хранившего запах дорожной пыли и запекшейся крови.       Он сел в кресло, положив ладони на резные подлокотники. Эти руки не знали ничего, кроме рукояти меча. С самого детства третий принц был инструментом, живым воплощением карающей воли Империи. Лучшие офицеры столицы вбивали в него тактику и логику боев, учили обходить соперника и думать на шаг вперед, заставляя буквально дышать кровью и потом тренировочных полей. В юности это пьянило его, он искренне любил звон стали и ясность приказа.       Но с годами, став взрослее, и что было опаснее, намного умнее своих братьев, Чан осознал горькую истину. Его видели только «топором» в руках родственников. Его отец-император и брат-кронпринц Минхо воспринимали его как послушный инструмент, обязанный вычищать грязь, которую они сами же разводили своей слабостью.       Взгляд Чана устремился в темноту. Он видел прорехи в правлении так же четко, как бреши в строю противника. Он видел гнилых министров, расслабленных и одуревших от собственной безнаказанности; видел чиновников, которые беззастенчиво обкрадывали казну, пока солдаты на границах умирали от голода. Эта слепота правителей казалась ему не просто ошибкой, она была преступной глупостью.       Империи не нужны были глупости Минхо или старческое упрямство отца. Ей нужна была стальная рука. Чан был убежден, именно военный человек, знающий цену дисциплины и порядка, сделает эту землю несокрушимой. Под его началом империя разрослась бы на тысячи ли, от южных морей до вечных снегов севера, став непобедимым монолитом.       Мотив был ясен, и путь к нему лежал через кровь. Но разве история когда-либо писалась иначе? Для Чана смерть старших братьев не была вопросом морали - это была лишь необходимая жертва ради величия государства. Если цена процветания Империи, братоубийство, он заплатит её, не дрогнув ни единым мускулом лица.       Он медленно сжал кулак, чувствуя силу в каждом сухожилии. Сговор с Хёнджином был первым камнем в фундаменте его нового мира. Теперь оставалось лишь дождаться, когда здание старой власти рухнет под собственным весом, подтолкнутое его верным клинком.