ни хороший, ни плохой

      Прошло почти два месяца с того рокового рассвета, когда Бан Чан покинул столицу. Зима вцепилась в город ледяными когтями, но внутри дворца царило странное, душное оживление. Минхо, окрыленный победой на севере и отсутствием проклятия, стал посещать покои Ёнбока с пугающей регулярностью. Омега жил в тумане покорности, а горькие отвары Чана, которые он снова попытался пить после возвращения принца, больше не спасали. Его организм отвергал их с какой-то яростной настойчивостью, что едва сделав глоток, Ёнбок чувствовал, как спазм скручивает горло, скручивает пищевод, и жидкость выходила обратно, не успев подействовать.       Завтрак в малых покоях кронпринца проходил в тягостном молчании. На столе дымились изысканные блюда: перепела в меду, свежий хлеб и пряный бульон. Но от одного вида жирного мяса Ёнбока начало мутить.       Минхо, неторопливо разрезая кусок дичи, бросил на мужа внимательный взгляд.       — Ты почти не притронулся к еде, Ёнбок-а. Тебе стоит налегать на бульон, ты стал совсем прозрачным.       Ёнбок хотел ответить, что он просто не выспался, но внезапный приступ тошноты, острый и неоспоримый, подступил к самому горлу. Запах специй в бульоне вдруг стал невыносимо едким, похожим на запах разложения. Омега резко поднялся, опрокинув стул.       — Прошу прощения... мне нужно на воздух... — пробормотал он, зажимая рот ладонью, и почти бегом бросился вон из столовой.       Минхо замер с ножом в руке. Его брови сошлись на переносице. В последние несколько дней Ёнбок стал бледным, его привычная кротость сменилась болезненной раздражительностью, а теперь еще и это. В голове кронпринца, одержимого идеей наследия, вспыхнула искра безумной догадки, пугающей и желанной одновременно.       Он поднялся и быстрыми шагами последовал за омегой. Он настиг Ёнбока в коридоре, где тот бессильно прислонился к холодной стене, тяжело дыша и пытаясь унять дрожь.       — Уйди... — выдохнул Ёнбок, не оборачиваясь. Ему почему-то отчаянно хотелось скрыться именно от Минхо, спрятаться, забиться в самый темный угол, чтобы тот не видел его слабости. — Мне просто... нездоровится.       Минхо не ушел. Он подошел сзади, и его руки, сильные и теперь властные, легли на плечи омеги.       — Нездоровится? Или Небо наконец-то услышало мои молитвы? — голос Минхо вибрировал от скрытого торжества. — Ты бежишь от меня, Ёнбок, но от судьбы не убежишь.       Он обернулся к застывшему в отдалении слуге и рявкнул так, что эхо разнеслось по всему крылу:       — Бегом за лекарем Чхве! Немедленно! Если через пять минут он не будет в покоях господина Ли, я прикажу вырвать ему язык!       Слуга сорвался с места, а Минхо снова повернулся к Ёнбоку. Он взял его лицо в свои ладони, всматриваясь в расширенные зрачки и лихорадочный блеск глаз омеги.       — Если это то, о чем я думаю... — прошептал Минхо, и в его глазах вспыхнул опасный, почти безумный фанатизм. — То проклятие Уёна и правда рассеялось в момент его смерти...       Ёнбок смотрел на него, и внутри всё леденело. Он вспомнил, как перестал пить отвар Чана в ту ночь. Он вспомнил запах вина и пота Минхо. И он понял: клетка, которую он так боялся, захлопнулась окончательно. Но теперь в этой клетке он был не один.

***

      Лекарь Чхве, бледный и суетливый, почти вбежал в покои, прижимая к груди деревянный чемоданчик с инструментами. Его пальцы заметно дрожали, когда он накладывал тонкую шелковую нить на запястье Ёнбока, чтобы прослушать пульс. Минхо стоял за спиной лекаря, сложив руки на груди; его тяжелый, немигающий взгляд буквально впивался в спину старика.       В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как за окном падает снег. Ёнбок сидел на краю кровати, бледный как полотно, и смотрел в пустоту. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от необъяснимого ужаса.       Наконец, лекарь медленно убрал руки и глубоко поклонился, коснувшись лбом ковра.       — Поздравляю вас, Ваше Высочество... — голос Чхве сорвался от волнения. — Небо благословило этот дом. У господина Ли пульс «катящегося жемчуга». Срок около двух месяцев. Он носит дитя.       Минхо замер. На мгновение его лицо осталось бесстрастным, словно не в силах осознать услышанное, а затем оно преобразилось. Кронпринц издал короткий, резкий смешок, который перерос в торжествующий хохот. Он шагнул к Ёнбоку, грубо, но восторженно схватил его за плечи и притянул к себе.       — Ты слышал?! Слышал, Ёнбок-а?! — Минхо почти кричал, не замечая, как омега сжимается в его руках. — Проклятие Уёна было лишь тенью! У меня будет наследник! Моя кровь, моя плоть! Никто... слышишь, никто больше не посмеет шептаться за моей спиной, что я проклят или слаб! Теперь я истинный кронпринц, за которым стоит будущее династии!       Минхо был абсолютно ослеплен этим чудом. Альфа кружил по комнате, отдавая хаотичные приказы слугам, ликуя от мысли, что он наконец-то превзошел своих братьев. Ёнбок понимал, что в глазах кронпринца это дитя было не человеком, а живым щитом, окончательным доказательством его права на трон.       Ёнбок же сидел неподвижно, чувствуя, как внутри всё заледенело. Шок накрыл его тяжелой волной.       Он догадывался.       Глубоко внутри, в те дни, когда его мутило от одного запаха кухни, он знал истину, но боялся даже в мыслях произнести это вслух.       Ему стало страшно. По-настоящему страшно. Он окинул взглядом золоченые стены покоев, которые теперь казались ему стенами склепа. Как он мог допустить это? Как он мог привести новую, чистую жизнь в это логово змей, где родные братья точат ножи друг на друга, где ложь слаще вина, а за трон платят головами близких?       Он посмотрел на ликующего Минхо, который видел в его животе лишь политический инструмент, и невольно прижал ладони к животу.       Тебя разорвут здесь на части, — пронеслось в его голове.       Но в этот же миг, среди хаоса и ужаса, в его сердце родилось новое, неведомое ранее чувство. Оно было острым, как сталь, и горячим, как пламя. Ёнбок вдруг понял, что этот ребенок не часть Минхо и его трона. Это был его ребенок. Его единственный островок счастья в этом океане жестокости. Его смысл.       Взгляд Ёнбока на мгновение стал жестким, почти как у Чана.       Я не отдам тебя им, — поклялся он самому себе, чувствуя под ладонями едва уловимое тепло. — Пусть они сжигают провинции и сражаются за трон. Но ты мой. И я стану самой опасной змеей в этом дворце, чтобы защитить тебя.       Минхо обернулся к нему, сияя от счастья, и притянул омегу к себе для объятия, но Ёнбок лишь покорно склонил голову, пряча в глазах стальную решимость папы-омеги, которому больше нечего терять.

***

      Бан Чан стоял у окна своих покоев, наблюдая, как на улице, где второй день порошил снег, слуги укрывали стволы деревьев от надвигвющихся заморозков.       Когда в двери робко постучал старый евнух и, запинаясь от волнения, сообщил новость о беременности Ёнбока, Чан не шелохнулся.       Он просто окаменел.       В голове, словно потревоженный рой диких пчел, забились мысли, жаля изнутри. Как? Когда? Он ведь просчитал всё до секунды. Он выстроил идеальную схему контроля. Это нерождённое дитя, этот крошечный комок плоти, о существовании которого стало известно всего несколько минут назад, уже одним своим присутствием превращал его безупречную шахматную партию в груду обломков.       — Выйди, — ледяным тоном бросил Чан евнуху.       Как только дверь закрылась, принц стремительно развернулся и велел страже привести бету-слугу, отвечавшего за приготовление отваров.       Бета дрожал так сильно, что едва мог стоять на коленях. Под тяжелым, свинцовым взглядом Чана он быстро сдался.       — Ваше Высочество... господин Ли Ёнбок... он отказывался пить, когда вас не было, — запричитал слуга, вжимая голову в плечи. — Он говорил, что боится... после того, что случилось с колдуном Уёном, он твердил, что во дворце повсюду яд и без вашего личного присмотра он не притронется к чаше...       Чан впервые в жизни почувствовал, как внутри него вскипает первобытная, неуправляемая ярость. Он, великий стратег, железный принц, которого боялись закаленные полководцы, проиграл из-за обычного человеческого страха омеги. Из-за того, что Ёнбок просто испугался за свою жизнь.       — Вон! — взревел Чан, хватая со стола тяжелый бронзовый светильник и с силой швыряя его в слугу. — С глаз моих! Вон со двора, пока я не скормил тебя псам!       Тяжелый металл с грохотом врезался в стену в сантиметре от головы беты. Слуга вылетел из покоев, не чуя под собой ног.       Чан остался один. Тяжело дыша, он уперся руками в стол. Месяцы планирования, интриги, спасение Хёнджина - всё это теперь висело на волоске. Ребенок Минхо... Если это альфа, то его право на престол станет неоспоримым. Смерть Минхо в таком случае лишь передаст власть младенцу, вокруг которого сплотятся все лояльные династии силы.       Но Чан не был бы собой, если бы не умел брать себя в руки. Ярость постепенно сменялась холодным, хирургическим расчетом.       Ребенок уже есть. Это факт, который нельзя отменить, но который можно изменить.       Перед ним встал чудовищный выбор либо воспользоваться этим ребенком в будущем, сделав его своей марионеткой, либо... убрать его сейчас. Один точный приказ лекарям, одна «случайная» добавка в еду Ёнбока и проблема исчезнет.       Но стоило Чану только представить бледное, испуганное лицо Ёнбока, как в груди что-то болезненно кольнуло. Он вдруг осознал, что за время их тайного союза Ёнбок перестал быть для него просто «фигурой» или «мужем брата». Он чувствовал к этому омеге нечто большее, чем просто покровительство старшего. Это было странное, пугающее чувство сопричастности, нежность, смешанная с желанием защитить. И мысль о том, что он сам может стать палачом для существа, которое Ёнбок теперь будет любить больше всего на свете, вызвала у Чана тошноту.       — Ты становишься слабым, Чан-а, — прошептал он в пустоту комнаты, глядя на свои руки, привыкшие к крови.       Впервые «палач Империи» испугался не врагов и не заговоров, а собственного сердца, которое начало биться в унисон с тем, кого он должен был использовать.       Альфа быстро сел за стол, достав кисти, пергамент и чернила.       Бан Чан обмакнул кисть в чернила. Бумага перед ним казалась полем боя, где каждое слово либо меткий выстрел, либо фатальная брешь в обороне. Он знал, что Хёнджин на севере уже превратился в раскаленный клинок, и весть о беременности Ёнбока может либо закалить этот металл, либо заставить его лопнуть, разлетевшись осколками, которые ранят самого Чана.       Чан понимал, Хёнджин - это стихия. Если он узнает, что его единственная привязанность в этом мире теперь носит под сердцем плод от их общего врага, он может сорваться с цепи раньше времени. А Чану сейчас, как никогда, была нужна холодная голова. Появление новой фигуры на доске, нерожденного ребенка, требовало немедленной переквалификации всей стратегии. Это уже не просто переворот, это вопрос легитимности и наследования, который мог либо укрепить их власть, либо похоронить их под руинами династии.       Он начал писать, мастерски шлифуя каждое предложение, словно это бвла необработанная деревяшка, которая к концу письма должна была превратиться в тренировочный меч, каким он «сражался» в детстве.

«Брат мой, Хёнджин.

Север под твоей рукой наконец-то обрел голос, и отголоски твоих побед долетают до столицы, заставляя Минхо раздуваться от ложной гордости. Ты мой карающий меч, и я знаю, что Джиндао скоро познает твой гнев.

Однако во дворце наступили перемены, о которых ты должен узнать от меня, а не из лживых слухов. Небо сыграло с нами злую шутку. Ёнбок носит дитя Минхо. Наш старший брат ослеплен этим «чудом» и верит, что его власть теперь священна. Его радость - наша временная броня, пока он празднует, он теряет бдительность.

Я знаю, какая буря сейчас поднимается в твоей груди. Но помни: этот ребенок лишь плоть, которая еще не имеет веса в большой игре. Он не меняет нашего уговора. Напротив, он делает нашу цель еще более необходимой. Мы не можем позволить этой гнилой ветви пустить новые ростки. Но сейчас не время для ярости. Твой огонь должен выжигать врагов на границе, а не пепелить наши планы здесь.

Ёнбок под моим присмотром. Я не допущу, чтобы его использовали против нас. Продолжай свою жатву на севере. Когда Джиндао падет, ты вернешься, и мы решим судьбу этого «наследника» вместе. Твое терпение сейчас - это залог того, что в будущем Ёнбок будет принадлежать только тебе, а не Империи.

Жди моего знака и не позволяй гневу затуманить твой взор. Сталь должна оставаться холодной, пока не придет время удара.

Твой брат, Чан».

      Отложив кисть, Чан перечитал письмо. Он намеренно акцентировал внимание на том, что ребенок - это проблема «ветви династии», а не личное предательство Ёнбока. Он обещал Хёнджину право на омегу, фактически превращая будущего ребенка в «досадное обстоятельство», которое они устранят вместе.       Чан понимал, что лжет самому себе. Он не знал, позволит ли он Хёнджину коснуться этого ребенка, когда тот родится. Он вообще не знал, сможет ли теперь действовать по старому плану. Но сейчас ему нужно было успокоить «северного зверя», чтобы выиграть время для своего собственного, самого сложного хода.       Он запечатал свиток черным воском со своим личным гербом и передал его самому быстрому гонцу.       Теперь всё зависит от того, насколько сильно Хёнджин доверяет мне... или насколько сильно он ненавидит Минхо, — подумал Чан, возвращаясь к своей карте, где в самом центре, рядом с символом столицы, он мысленно поставил новую, крошечную и пугающую фигуру.

***

      Зал торжеств утопал в огнях и ароматах жареного мяса. Минхо, раскрасневшийся и непривычно громкий, принимал поздравления от старейших советников, то и дело поднимая кубок за «силу династии». Смех кронпринца эхом отражался от сводов, но для двоих людей за этим столом праздник казался лишь декорацией к назревающей катастрофе.       Бан Чан сидел по правую руку от брата, сохраняя на лице маску вежливого спокойствия, хотя внутри него всё выгорало. Ёнбок, сидевший по другую сторону, выглядел бледным в свете факелов, его пальцы нервно терли край шелкового рукава. Когда Минхо отвлекся на очередную льстивую тираду министра финансов, Ёнбок едва заметно отклонился назад, за спину кронпринца.       Воздух между ними задрожал от напряжения.       — Бан Чан, пообещай, — твердо произнес Ёнбок. Его голос был тихим, но в нем не было и тени прежней робости. Его взгляд горел такой решимостью, какой Чан никогда в нем не видел.       Альфа медленно повернул голову, глядя на омегу. В этом взгляде смешались горечь, расчет и затаенная нежность.       — Говори, — кивнул он.       — Что бы ни случилось. Даже если тебе придется выбирать между мной и им... спаси этого ребёнка, — решительно прошептал омега. — Он должен жить во что бы то ни стало.       Чан почувствовал, как внутри него что-то надламывается. Он человек, который строил империю на логике, а не на чувствах.       Спасти ребенка Минхо? Спасти ту самую преграду, которая отделяет его от трона?       — Ёнбок... ты просишь меня о невоз...       Но омега перебил его, не желая слушать логические доводы стратега. Для него сейчас не существовало ни тронов, ни карт, ни заговоров. Только жизнь, пульсирующая под сердцем.       — Пообещай мне, Бан Чан, — взгляд Ёнбока едва заметно смягчился, в нем блеснули слезы, которые он не позволял себе пролить. — Он очень важен мне. Это мой ребёнок. Защити его, пожалуйста. Прошу. Пообещай, что защитишь его.       Чан сжал челюсти до боли, так что на скулах заиграли желваки. Каждое слово этого обещания было гвоздем в крышку гроба его прежнего, идеального плана. Он понимал, что дает клятву, которая свяжет его по рукам и ногам, которая заставит его подставить под удар собственные амбиции ради этого крошечного существа, в чьих жилах течет кровь его врага.       Но, глядя в эти умоляющие глаза, Чан понял, что проиграл.       — Обещаю, — проскрежетал он сквозь зубы. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. Он не мог иначе. Не потому что это было выгодно, а потому что об этом просил Ёнбок.       Омега облегченно выдохнул и чуть заметно коснулся ладонью руки Чана под столом, прежде чем снова отстраниться и принять образ покорного супруга.       Чан же заставил себя смотреть прямо перед собой, на хохочущего Минхо.       Что же ты делаешь, Ёнбок... — думал альфа, чувствуя, как ледяная броня его души дает трещину. — Какой такой магией ты на меня влияешь? Ты только что заставил палача поклясться охранять жизнь своей жертвы...       Он понимал, с этой секунды его стратегия мертва. Теперь он должен был выстроить новый мир, где трон принадлежит ему, Хёнджин не сходит с ума от ревности, а ребенок Ёнбока остается невредимым. И эта задача казалась невыполнимой даже для него.

***

      Ветер на подступах к Джиндао был колючим, пропитанным запахом гари и предчувствием крови. Легион, растянувшийся по горизонту, замер, ожидая приказа своего полководца. Хёнджин сидел в своем шатре, освещенном лишь парой факелов. Перед ним лежал распечатанный свиток с личной печатью Бан Чана.       Когда он дочитал последние строки о «даре небес» для Минхо, в шатре воцарилась мертвая, звенящая тишина. А затем раздался утробный, животный рык.       Хёнджин вскочил, опрокидывая тяжелый дубовый стол. Письмо было сжато в его кулаке, превращаясь в бесформенный комок. Ярость, копившаяся два месяца, вспыхнула с новой силой. Он рвал шелковые занавеси, крушил походную мебель, сметая всё на своем пути. Ему казалось, что стены шатра сжимаются, пытаясь задушить его.       — Предал... — хрипел он, впиваясь ногтями в ладони. — Ты предал меня, Ёнбок-а... Ты позволил ему коснуться себя снова. Ты носишь его семя, пока я здесь гнию ради нашего будущего!       Желчь разъедала внутренности. Он представлял Минхо, касающегося живота Ёнбока, и эта картина была больнее любой плети в застенках Вангу. Хёнджин всегда подозревал, что этот день может настать, но реальность оказалась невыносимой. Сердце, которое он пытался превратить в камень, кровоточило, напоминая, что он всё еще жив и всё еще безнадежно любит того, кто теперь навсегда связан с его врагом.       Лишь спустя час, когда в шатре не осталось ничего целого, а дыхание принца стало хриплым и редким, пламя ярости начало угасать, оставляя после себя лишь холодный пепел разочарования. Хёнджин опустился на сундук.       Он понял, что не может вернуться в столицу. Не сейчас. Видеть Ёнбока с округлившимся животом, видеть торжествующего Минхо - это значило либо убить их всех на месте, либо сойти с ума самому.       За эти два месяца в Вангу, среди суровых скал и молчаливых солдат, он нашел странный покой. Север принял его, израненного и ожесточившегося, как своего. Хёнджин признался себе, он хочет остаться здесь.       Хёнджин скомкал письмо Чана и швырнул его в догорающую жаровню. Бумага вспыхнула, на мгновение осветив его лицо — искаженное, пугающее, с лихорадочным блеском в глазах.       Нет, он не просто хотел остаться на Севере. Он хотел превратить это время в свою личную кузницу. Если Минхо считает себя победителем, а Ёнбок преданным супругом, то Хёнджин станет тем самым кошмаром, который придет за ними из зимней тьмы. Он останется в Вангу не для того, чтобы забыть, а для того, чтобы отточить навык палача. Ему нужно было время, чтобы выжечь в себе остатки милосердия, чтобы его рука не дрогнула, когда придет черед вскрывать горло старшему брату.       Он заберет Ёнбока. Даже если тот будет ненавидеть его. Даже если тот будет молить о пощаде для своего ребенка. Хёнджин вернется в столицу не как проситель, а как жнец, и заберет то, что считал своим по праву.       Он сел за уцелевший край стола и, не заботясь о каллиграфии, быстро набросал ответ Чану. Слова ложились на бумагу, как удары меча.

«Чан.

Ты думаешь, что твои слова о „досадном обстоятельстве“ утихомирят меня? Ты ошибаешься. Ты мастер стратегии, но ты забыл, каково это, когда у тебя отнимают единственное, ради чего стоило дышать.

Я остаюсь на Севере. Джиндао станет моей первой плахой, но не последней. Мне нужно время. Я собираюсь превратить Вангу в колыбель для армии, которая не знает страха, и я сам стану её дьяволом. Я буду точить свои мечи и свой навык палача на каждом предателе в этих землях, пока мои движения не станут совершенными.

Но не надейся, что я исчезну. Когда я закончу здесь, когда я стану тем, кем меня сделал Минхо в своих застенках, я вернусь. Я приду в столицу не для того, чтобы служить тебе или ему. Я приду, чтобы забрать Ёнбока. И если к тому времени Минхо всё еще будет дышать, я лично избавлю его от этой привычки.

Следи за Ёнбоком, Чан. Береги его для меня. Потому что когда я вернусь, я не посмотрю на трон, на законы или на кровь. Я заберу своё. А что касается ребенка... молись, чтобы к моему возвращению я научился отличать невинных от грешников. Пока что у меня это плохо получается.

Жди меня. Север запомнит моё имя, а Столица - содрогнётся от него.

Хёнджин».

      Он запечатал письмо кровью из разбитой о стол руки и вышел из шатра. Перед ним стояло пятитысячное войско, замершее в ожидании.       — Выдвигаемся! — проревел Хёнджин, вскакивая на коня. — К рассвету в Джиндао не должно остаться ни одного живого предателя!       В его глазах снова горели костры, но теперь это был не огонь надежды, а ледяное пламя вечной зимы.

***

      Ночь в Джиндао не принесла больше прохлады, она принесла запах паленой шерсти, железа и страха. Джиндао захлебнулась в собственной крови.       Хёнджин не просто вошел в город, он ворвался в него, как само воплощение гнева небес. Четвертый принц не стал осаждать город, не стал вести переговоры и не давал врагу шанса сдаться. Он вошел в провинцию как стихийное бедствие, без предупреждения, под покровом густого тумана.       Первыми пали часовые. Хёнджин лично перерезал им глотки, двигаясь бесшумно, словно тень. Но когда его легион ворвался на центральные улицы, тишина взорвалась криками.       Хёнджин двигался сквозь ряды защитников города с пугающей, почти сверхъестественной скоростью. Его владение мечом достигло той стадии совершенства, где сталь становится продолжением воли. Каждый его выпад был хирургически точным и смертоносным. Ополченцы и стражники Джиндао не успевали даже вскрикнуть, лезвие его клинка прошивало доспехи, находило сочленения в броне и перерезало сухожилия прежде, чем противник успевал поднять щит.       Это не была битва - это была бойня.       Хёнджин действительно озверел. Его доспехи, когда-то сиявшие серебром, за считанные минуты стали черными от липкой крови.       Он не просто убивал, он вырезал каждого предателя короны с какой-то извращенной, пугающей методичностью. В его глазах, отражавших пламя горящих домов, не осталось ничего человеческого. Каждый взмах его меча был криком боли по Ёнбоку, каждым ударом он мстил Минхо.       Он не просто сражался. Он выжигал пространство вокруг себя. Хёнджин кружился в кровавом вихре, его длинные волосы, перепачканные гарью и багрянцем, метались за спиной, как крылья падшего ангела. Те, кто пытался увернуться, падали со вспоротыми животами; те, кто пытался блокировать удар, лишались рук вместе с оружием. Его ярость требовала выхода, и каждый убитый был лишь каплей в океане его боли.       — Где губернатор?! — его голос, сорванный и хриплый, перекрывал звон стали.       Он ворвался в поместье, когда тот пытался бежать через тайный ход в подполе зала. Застенки губернаторского поместья пропитались запахом сырости и меди.       Ночь в Джиндао закончилась не тишиной, а стоном умирающего города.       Хёнджин стоял посреди комнаты губернаторского поместья, сбросив тяжелый панцирь, в одной лишь окровавленной когда-то белой рубахе с закатанными рукавами. Его тяжелое дыхание вырывалось из груди облачками пара. Свет единственного факела дрожал, выхватывая из темноты лицо губернатора - изломанное, серое, залитое потом и слезами. Изломанный, со сломанными пальцами и выбитыми зубами, он ползал у его ног, захлебываясь собственным плачем.       Хёнджин занес меч, но внезапно остановился. Лезвие замерло в дюйме от шеи предателя. Убить его сейчас было бы слишком милосердно. Слишком просто. Хёнджин не мог так просто поступить с ним.       — Нет, — прохрипел Хёнджин, и в его голосе послышался скрежет ломающегося льда. — Смерть - это дар, который ты не заслужил. Ты станешь моим посланием.       Он присел перед губернатором, хватая его за волосы и заставляя смотреть себе в глаза - безумные, пустые, в которых отражалось пламя пожаров.       — Ты хотел власти? Ты хотел идти на столицу? — Хёнджин прошипел это прямо в лицо дрожащему предателю. — Ты не дойдешь туда на своих ногах. Но ты послужишь мне. Ты отправишься в столицу. Но не целиком. И для начала тебя следует расспросить...       Хёнджин не торопился. Он двигался с грацией хищника, рассматривая свои инструменты на столе так, словно выбирал украшение для бала.       — Три провинции, — тихо, почти ласково произнес Хёнджин, наклоняясь к лицу пленника. — Джиндао, Синьян и восточный берег. Ты ведь это хотел сказать? Или есть кто-то еще, кто решил, что столица сейчас беззащитна?       Губернатор хрипел, пытаясь отползти, но сапог Хёнджина тяжело опустился ему на грудь, вминая в холодные камни пола.       — Говори имена, — голос принца стал стальным. — Кто подстрекал? Кто пообещал вам золото в обмен на голову Минхо?       Под пытками, которые Хёнджин проводил с пугающим спокойствием, губернатор сломался. Он выдал всех: тайную переписку, имена заговорщиков из западных гарнизонов и план захвата столицы через южные ворота. Хёнджин слушал внимательно, его челюсти были плотно сжаты. Каждое слово о том, что предатели собирались ворваться в город, где находился Ёнбок, подливало масла в огонь его безумия.       Когда последняя тайна была сорвана с губ наместника, Хёнджин выпрямился. Его взгляд был пустым.       — Ты закончил, — бросил он. — Но я обещал, что ты станешь моим посланием. Ты хотел власти, но теперь ты не сможешь даже попросить кусок хлеба.       Хёнджин резко взмахнул кинжалом. Короткий, булькающий крик захлебнулся в горле губернатора, принц точным движением вырвал ему язык, лишая возможности когда-либо произнести слова измены. Следом раздались два тяжелых, глухих удара топором. Кисти рук, которыми губернатор подписывал указы о восстании, покатились по полу.       — Живи до утра, — бросил Хёнджин через плечо, вытирая руки о белоснежный платок. — Завтра ты напоследок увидишь свой город. Secret garden - Prayer       На следующее утро площадь Джиндао была забита переполошенными людьми, которых солдаты Хёнджина грубо вытаскивали из домов на холодную, припорошенную снегом улицу.       Стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь карканьем воронья, кружившего над эшафотом. Хёнджин вышел на помост, волоча за собой обрубок человека, который еще вчера именовал себя хозяином этих земель. Дул обжигающе-холодныц северный ветер, унося с собой запах крови и костров. Альфа стоял перед испугаными людьми. На нем не было испачканных в крови и грязи доспехов, лишь брюки, подвязанные широким поясом и белая рубашка. Верзние ее пуговицы были растегнуты, не скрывая от людских глаз следы его прошлого на белой коже.       Народ ахнул, увидев изувеченного губернатора. Это было зрелище, лишающее воли. Люди четвертого принца дотащили губернатора до плахи и заставили его положить голову на нее. Мужчина, еще вчера бывший тут главным только и мог мычать, дергая ногами так, словно их схватила судорога.       Хёнджин поднял свой тяжелый меч, и его голос разнесся над толпой, как гром:       — Смотрите на того, кто хотел принести войну в ваши дома! Смотрите на того, кто предал корону! Пусть каждый из вас запомнит этот день. В этой Империи есть только одна воля и это воля правящей династии. Любая другая карается так!       Одним яростным ударом Хёнджин обезглавил дергающегося,словно рыба на суше, губернатора. Голова покатилась по помосту, а толпа в ужасе попятилась.       — Подготовьте ларец! — приказал Хёнджин, не сводя глаз с мертвого лица врага, глаза которого были широко открыты от ужаса. — Очистите её, уложите в лучший бархат. Этот подарок должен прибыть в столицу к самому кронпринцу в руки. Пусть мой брат увидит, как я «забочусь» о его покое.       Он обернулся к горизонту, где за лесами лежали другие мятежные провинции. Его навыки были отточены. Его сердце было мертво.       — Выдвигаемся в Синьян, — скомандовал он офицерам. — Мы выжжем эту заразу до конца. Никто не коснется стен столицы, пока я жив.

***

      Вечер в покоях кронпринца был пропитан запахом дорогого ладана, который теперь казался Ёнбоку удушливым. Минхо пребывал в прекрасном расположении духа: он только что принял придворного астролога, и предсказание звезд окончательно вскружило ему голову.       — Ты слышал его, Ёнбок-а? — Минхо прошелся по комнате, его походка была легкой, почти танцующей. — Звезды стоят в доме Великого Дракона. Астролог клянется своей головой: это будет мальчик. Сильный, истинный альфа. Мой наследник.       Минхо подошел к омеге и собственническим жестом положил ладонь на его еще не округлившийся живот. Его глаза сияли лихорадочным блеском.       — Это начало новой эры. С этим ребенком я стану неприкосновенным. Никакие проклятия, никакие козни братьев больше не будут иметь значения.       Ёнбок почувствовал, как внутри всё сжимается. Он прислушивался к себе каждую ночь, и то, что он чувствовал, не было похоже на буйную, агрессивную энергию альфы, о которой грезил муж. В его чреве теплилась тихая, мягкая жизнь, словно свет далекой звезды, а не ярость пожара.       — Минхо... — тихо начал Ёнбок, осторожно накрыв руку альфы своей. — Это лишь предсказание. Астрологи часто говорят то, что от них хотят услышать.       Минхо нахмурился, его улыбка чуть померкла.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Я просто... я чувствую иначе, — Ёнбок поднял на него полные тревоги глаза. — Что будет, если родится не мальчик? Или если это будет не альфа? Если это будет омега, такой же, как я, что если это будет девочка? Что тогда, Минхо?       Лицо кронпринца мгновенно изменилось. Радость испарилась, уступив место резкости и холодному раздражению. Он резко отстранился, словно слова Ёнбока были личным оскорблением.       — Не говори глупостей! — отрезал Минхо, его голос повысился. — Не смей даже произносить это вслух. Это будет альфа. Небо не может быть так жестоко ко мне после всего, что я пережил. Омега не даст мне того влияния, которое мне нужно. Омега - это лишь еще одна слабость, а мне нужна сила!       — Но это твой ребенок, Минхо! — Ёнбок тоже поднялся, его голос дрожал от подступающих слез. — Твоя кровь! Неужели ты разлюбишь его или меня только из-за того, кем он родится?       — Хватит! — Минхо ударил кулаком по столу, заставив фарфоровые чашки звякнуть. — Ты просто напуган, твои чувства обманывают тебя. Астролог изучил карты, он не мог ошибиться. У меня родится сын, который займет этот трон после меня. Иного исхода я не приму.       Он подошел к Ёнбоку вплотную, глядя на него сверху вниз с пугающей убежденностью.       — Ты родишь мне альфу, Ёнбок. Забудь эти свои предчувствия. Больше не смей подвергать сомнению судьбу нашей династии.       Минхо развернулся и стремительно вышел из покоев, оставив Ёнбока одного в звенящей тишине. Омега медленно опустился на край кровати, обнимая себя руками. Он знал, что Минхо не слушает его, потому что боится. Боится, что его «идеальное будущее» рассыплется в прах, если ребенок не станет политическим инструментом.       Он уже не любит тебя, — подумал Ёнбок, поглаживая живот. — Он любит только трон, который ты должен ему принести.       В эту минуту он вспомнил обещание Бан Чана. Чан обещал защитить ребенка, кем бы тот ни был.       Снег крупными хлопьями падал на плечи Ёнбока, пока он пробирался через пустой двор к конюшням. Холодный воздух обжигал легкие, но внутренний страх перед будущим был куда холоднее. Он нашел Чана там, где и ожидал - в дальнем стойле. Альфа, сбросив свои верхние одежды и оставшись в простой рубахе, сосредоточенно чистил шерсть своего вороного жеребца Кайто. В полумраке конюшни, среди запаха сена и разогретой плоти коня, Чан казался монументальным и пугающе спокойным.       Скрип двери заставил Чана замереть. Он не оборачиваясь узнал легкие шаги омеги. Его плечи заметно напряглись, а пальцы крепче сжали щетку.       — Ты не должен быть здесь в такой холод, Ёнбок-а, — глухо произнес Чан, продолжая методично водить щеткой по боку Кайто. — Минхо обыщется своего «сокровища».       — Минхо сейчас видит только звезды, Бан Чан, — Ёнбок подошел ближе, кутаясь в меховую накидку. — Астролог пообещал ему сына-альфу. Минхо уже видит в нем наследника, свою мощь, свое спасение от всех врагов. Он не слышит меня. Совсем.       Чан на мгновение зажмурился, и в его глазах промелькнуло раздражение. Снова этот разговор. Снова омега пришел просить защиты для плода, который рушил всю его шахматную партию.       — И чего ты хочешь от меня? Чтобы я поспорил со звездами? — в голосе Чана проскользнула желчь. — Если астролог сказал «альфа», значит, Минхо не примет ничего другого.       — Но я чувствую... — Ёнбок подошел вплотную, почти касаясь локтя Чана. — Я ношу его, Чан. И там нет ярости дракона. Там нет той тяжелой, давящей силы, что есть у тебя или Минхо. Я чувствую мягкость. Трепет. Словно внутри меня расцветает нежный цветок, а не стальное лезвие. Бан Чан, я уверен - это не альфа. Это будет омега. Или бета. Кто-то, кто никогда не сможет стать тем щитом, который нужен Минхо.       Чан замер. Щетка выпала из его рук, глухо стукнув о солому. Он медленно повернулся к Ёнбоку, всматриваясь в его бледное, решительное лицо. В мире, где омеги веками вынашивали наследников, все знали, те, кто носит под сердцем жизнь, чувствуют истину гораздо точнее любых придворных шарлатанов.       Если Ёнбок прав... если в его чреве не будущий император-альфа, а омега...       Напряжение, сковывавшее Чана последние недели, внезапно начало отпускать. Его мозг, привыкший работать на опережение, мгновенно начал выстраивать новые нейронные связи в плане. Омега. Ребенок-омега не был угрозой его праву на трон. Минхо, одержимый величием, будет разочарован. Его триумф превратится в его же позор, когда вместо «великого наследника» лекари поднесут ему хрупкое дитя-омегу.       Чан почувствовал, как по его губам скользнула едва уловимая, хищная улыбка. Это была лазейка. Его обходной путь.       — Омега, значит... — протянул Чан, и его голос стал непривычно мягким, почти вкрадчивым. Он шагнул к Ёнбоку, сокращая расстояние до минимума. — Тогда мне еще более понятно твое желание защитить его.       Он осторожно, почти невесомо, положил ладонь на живот Ёнбока поверх меха. Теперь он не чувствовал ненависти к этому ребенку. Если это омега, то это был шанс сохранить и Ёнбока рядом, и ребенка, которого тот так любит, и при этом оставить трон за собой. Минхо сам откажется от «бесполезного» наследника, а Чан... Чан станет тем, кто защитит их обоих.       — Не бойся больше Минхо, — прошептал Чан, глядя Ёнбоку прямо в глаза. — Пусть он верит астрологу. Пусть строит свои воздушные замки. Я...я позабочусь о том, чтобы твой «цветок» выжил.       Ёнбок смотрел на него с надеждой, не подозревая, что в голове Чана только что созрел план, в котором омега-ребенок становился не помехой, а идеальным инструментом для того, чтобы навсегда отстранить Минхо и закрепить свою власть, сохранив при этом то единственное, что начало согревать его ледяное сердце.

***

      Вечер в обеденном зале дворца обещал быть торжественным. Стены, украшенные тяжелыми гобеленами, отражали блеск сотен свечей. Традиция семейного ужина раз в месяц была для Минхо священной, единственным моментом, когда он мог почувствовать себя истинным главой великого рода, восседая во главе стола между двумя своими братьями и беременным супругом.       Минхо сиял, то и дело поглядывая на Ёнбока. Бан Чан сидел по правую руку, его лицо было непроницаемым, как гранит.       Тишину нарушил звонкий голос евнуха, возвестившего о прибытии гонца с Севера:       — Подарок от Четвертого принца Хёнджина!       Минхо довольно потер руки.       — Мой верный брат прислал подношение? Внесите немедленно! Пусть этот ужин станет еще слаще.       В это же время другой слуга, бледный и торопливый, незаметно скользнул к Бан Чану, протягивая ему свернутый свиток, скрепленный личной печатью Хёнджина. Чан медленно развернул его, пока слуги водружали на центр стола изысканный ларец, инкрустированный серебром.

«Я остаюсь на севере, Чан... — строчки Хёнджина жгли бумагу. — Я буду вершить суд и точить свои ножи, пока они не станут достаточно острыми для горла того, кто сидит рядом с тобой. Я выжгу скверну до самого корня. Жди моего знака».

      Чан едва заметно сжал челюсти. Он чувствовал ярость, сочившуюся сквозь каждое слово брата, но его внимание переключилось на ларец.       — Открывай! — властно скомандовал Минхо.       Крышка с тихим скрипом откинулась назад. В зале мгновенно воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит фитиль свечи. Запах гнили и старой крови в один миг перекрыл аромат изысканных блюд. Среди черного бархата покоилась голова губернатора Джиндао. Его застывшие, остекленевшие глаза смотрели в потолок, а рот, лишенный языка, казался черной дырой.       — Что это... — голос Минхо сорвался на хриплый шепот. Он отшатнулся, опрокинув кубок с вином, которое красной лужей потекло по скатерти, смешиваясь с сукровицей из ларца.       Евнух, дрожа всем телом, процитировал слова Хёнджина:       — Его Высочество принц Хёнджин велел передать: «Я буду охранять спокойствие столицы и вычищать скверну в других провинциях, пока в этой империи не останется ни одной тени, способной омрачить твой покой, Брат».       — А-ах... — короткий, прерывистый вздох вырвался из груди Ёнбока. Его лицо стало белее снега за окном. Взгляд омеги метался от головы покойника к Чану, и в ту же секунду его веки затрепетали, а тело обмякло, соскальзывая со стула.       Чан среагировал мгновенно. Он подхватил Ёнбока прежде, чем тот коснулся пола, крепко прижимая его к своей груди. В его глазах не было ни капли удивления или ужаса. Пока Минхо дрожал от вида мертвого врага, Чан смотрел на подарок Хёнджина с холодным одобрением.       Он понимал, Хёнджин вышел на ту стадию, когда боль превращается в идеальное оружие. Брат больше не был изгнанником, он стал палачом, который методично расчищал им дорогу к трону, убивая каждого, кто мог помешать их общему плану.       — Принесите воды! Живо! — приказал Чан, игнорируя оцепеневшего Минхо.       Он посмотрел на голову губернатора, затем на бледное лицо Ёнбока в своих руках и подумал:       Ты всё делаешь правильно, Хёнджин. Руби головы врагам на севере, пока я здесь забираю всё остальное. Мы возьмем свое, даже если этот город придется выкрасить в красный.       Чан чувствовал, как бешено бьется сердце Ёнбока под его ладонью. Теперь, когда он знал о тайне ребенка-омеги, кровавый террор Хёнджина снаружи и его тихий заговор внутри сплетались в одну идеальную петлю на шее Минхо.       Когда тяжелые двери за слугами, уносящими зловонный ларец, наконец захлопнулись, когда унесли в покои кронпринца Ёнбока, и все члены императорской семьи решили закончить ужин у себя в покоях, Минхо буквально рухнул в свое кресло. Его лицо, еще недавно сиявшее от гордости, теперь было серым, а пальцы, судорожно вцепившиеся в подлокотники, не переставали дрожать. Вино, разлитое по скатерти, подсохло темным пятном, напоминающим свежую рану.       Чан стоял неподвижно, сложив руки за спиной. Он наблюдал за братом с тем же холодным интересом, с каким ученый наблюдает за бьющимся в агонии насекомым.       — Ты видел это, Чан? Ты видел его глаза? — голос Минхо сорвался на высокой ноте. — Хёнджин не просто прислал голову. Он прислал мне вызов. Он сошел с ума. Этот мальчишка, которого я учил держать правильно меч, теперь мнит себя судьей и палачом!       Минхо резко вскочил и начал мерить зал шагами, то и дело оглядываясь на двери, словно ожидая, что Хёнджин ворвется туда прямо сейчас.       — Я не знаю, что делать, — забормотал он, кусая губы. — Что лучше? Вызвать его сюда, в столицу, под мой надзор? Но если он войдет в город с этим своим легионом убийц, я не засну ни на одну ночь. Оставить его на севере? Он станет там королем, Чан! Он соберет армию и пойдет на меня. Или... — Минхо остановился и посмотрел на брата с безумной надеждой. — Или, может быть, приказать отравить его? Сказать, что он пал в бою как герой? Мертвый Хёнджин был бы самым надежным вариантом теперь...       Чан позволил паузе затянуться. Он подошел к столу, медленно поправил сдвинутый кубок и только тогда заговорил. Его голос был низким, вкрадчивым и обманчиво спокойным.       — Смерть Хёнджина сейчас - это твоя смерть, Минхо.       Кронпринц вздрогнул.       — О чем ты говоришь?       — Кто будет сдерживать северных мятежников? — Чан сделал шаг к брату. — Кто пойдет на Синьян? Твои придворные гвардейцы, которые привыкли только начищать доспехи до блеска? Хёнджин сейчас - это единственное, что стоит между твоим троном и толпой заговорщиков, которые хотят вырезать твоего еще нерожденного сына-альфу.       Чан положил руку на плечо Минхо, чувствуя, как того едва нервно дергает.       — Хёнджин стал монстром, это так. Но этот монстр сейчас на привязи. Зачем тебе этот безумец здесь, во дворце, где он будет видеть Ёнбока каждый день и вспоминать о своих старых обидах? Здесь он опасен. Здесь он - пороховая бочка.       Минхо жадно ловил каждое слово, его паранойя искала выход.       — Значит... оставить его там?       — Оставь его на севере, — кивнул Чан, и в его глазах блеснул опасный огонек. — Позволь ему выполнять роль твоего цепного пса. Пусть он вырывает глотки тем, кто замышляет против тебя зло. Пусть он топит свою ярость в крови твоих врагов. Чем больше он убивает там, тем чище твоя репутация здесь. Ты милосердный отец нации, ожидающий наследника. А он карающая длань, которую ты милостиво держишь на расстоянии.       Минхо облегченно выдохнул, его плечи опустились. Идея того, что Хёнджин будет делать за него всю грязную работу, находясь при этом за сотни лиг отсюда, показалась ему идеальной.       — Ты прав, Чан. Ты прав, — прошептал кронпринц, облизывая пересохшие губы. — Пусть сидит в своих снегах. Пусть режет предателей, пока не захлебнется. Я напишу его письмо. Напишу, что я доволен его рвением. Пообещаю ему земли, пообещаю что угодно, лишь бы он не поворачивал коней на юг.       — Правильно, брат, — ответил Чан, склонив голову в полупоклоне.       Он отвернулся, чтобы Минхо не увидел его лица. Чан добился того, чего хотел, Хёнджин останется на свободе, продолжит наращивать военную мощь и вычищать путь к власти, а Минхо сам, своими руками, предоставил брату-палачу полное право действовать без оглядки на законы.       Пёс остался на цепи, но Чан прекрасно знал, что цепь эта в его собственных руках, и он спустит её ровно в тот день, когда Минхо будет слабее всего.

***

      Минхо переступил порог покоев Императора, и тяжелый, сладковато-приторный запах благовоний тут же ударил в нос, смешиваясь с едким, металлическим ароматом крови. Здесь, за плотными занавесями, время словно застыло. Слышалось лишь прерывистое, клокочущее дыхание старого альфы и мягкий шорох одежд лекарей, которые, словно тени, сновали вокруг огромного ложа.       Отец, когда-то могучий правитель, перед которым трепетали народы, теперь выглядел как иссохшая оболочка самого себя. Его кожа была бледной, почти прозрачной, а на простынях то и дело расцветали алые пятна после очередного приступа кашля.       Минхо жестом приказал слугам удалиться. Он подошел к постели и опустился на колени, глядя на неподвижное лицо отца. Глаза Императора были закрыты, веки подрагивали, будто он видел сны о былых сражениях, находясь уже на полпути в чертоги предков.       — Отец... — негромко позвал Минхо. Его голос, обычно властный, здесь звучал потерянно. — Империя в огне, а во дворце празднуют рождение твоего внука. Но этот праздник омыт кровью.       Он замолчал, вглядываясь в изрезанное морщинами лицо. Ему отчаянно нужно было наставление, холодный совет мудрого тирана, но старик молчал.       — Хёнджин прислал подарок, отец, — продолжил Минхо, и в его голосе прорезалась дрожь. — Голову губернатора Джиндао. Твой младший сын превратился в зверя. Он вырезает провинции, он точит мечи, и я не знаю, чье имя он шепчет, когда наносит удар. Чан говорит оставить его на Севере. Говорит, что он — наш цепной пес, наш щит от мятежников.       Минхо подался вперед, почти касаясь холодного плеча отца.       — Но разве можно держать волка на цепи вечно? Что, если Чан ошибается? Что, если, когда враги закончатся, Хёнджин повернет свои легионы на нас? Скажи мне, что делать... Приказать ему вернуться и выпить яд? Или довериться совету Чана и позволить брату стать легендой, которая однажды сожрет меня?       Ответом ему был лишь сухой, захлебывающийся кашель. Император дернулся, из уголка его рта потекла струйка темной крови, которую некому было вытереть, пока Минхо не позвал слуг. Старый альфа так и не открыл глаз. Его сознание блуждало в тумане, далеко от политики, от страхов старшего сына и от кровавых бань младшего.       Минхо поднялся, чувствуя, как холод покоев пробирает его до костей. Тишина отца была самым страшным ответом. Она означала, что теперь Минхо один. Что каждое решение - это шаг по натянутому канату над бездной.       Он вышел из покоев императора, стараясь не смотреть на свежие пятна крови на полу. В голове набатом стучали слова Чана:        «Оставь его на Севере».       Но теперь, глядя на умирающего отца, Минхо понимал: когда эта жизнь угаснет, трон станет единственной целью для всех троих братьев. И тишина отца только что дала Хёнджину право на любую жестокость, а Чану на любую ложь.