ни хороший, ни плохой

      Семь месяцев пролетели словно один день. Летняя ночь накрыла столицу душным, тяжелым одеялом. Воздух в коридорах дворца казался густым от запаха воска, благовоний и железного привкуса крови. Дворец не спал. Слуги тенями проносились мимо запертых дверей покоев кронпринца, откуда уже несколько часов доносились надрывные, полные агонии крики Ёнбока.       Первые роды проходили мучительно. Узкие бедра омеги с трудом пропускали жизнь, которая стремилась наружу. Повитухи, чьи руки были по локоть в крови, шептали молитвы, меняя тазы с горячей водой и окровавленные простыни. Ёнбок рвался, его тело содрогалось от каждой схватки, а голос срывался на хрип.       В приемном зале, отделенном от спальни лишь тяжелыми дубовыми дверями, замерло трое.       Минхо метался из угла в угол. Его парадное красное одеяние было помято, на лбу выступила испарина. Он то и дело останавливался, вслушиваясь в крики супруга, но в его глазах читался не страх за жизнь Ёнбока, а безумное, лихорадочное ожидание.       — Почему так долго? — выкрикнул он, оборачиваясь к братьям. — Астролог обещал, что альфа родится легко, как истинный царь! Если эти никчемные бабы допустят ошибку...       Рядом, на низком диване, сидел пятый принц Джисон. Он выглядел бледным и нервно теребил край своего широкого рукава. В отличие от Минхо, Джисон искренне сочувствовал Ёнбоку, вздрагивая от каждого нового крика за стеной. Он был омегой и как никто иной понимал, что то, что происходит за стеной, не может происходить быстро и легко.       — Брат, успокойся, — тихо произнес Хан, хотя его собственный голос дрожал. — Тело омеги хрупко. Ему нужно время.       Бан Чан стоял у окна, неподвижный, как изваяние. Его взгляд был устремлен в темноту сада, но слух был обострен до предела. Он слышал каждое движение за дверью, каждый стон Ёнбока, и внутри него всё натягивалось, как струна. Чан знал то, чего не знали остальные. Он знал, что крики Ёнбока - это начало конца той Империи, которую они знали.       У Чана был готов план. В рукаве его одеяния был спрятан небольшой пузырек с сильнодействующим успокоительным для Минхо на случай, если тот впадет в безумную ярость, увидев «не того» наследника. У черного входа в покои ждали двое верных ему гвардейцев и лекарь, подкупленный золотом и запуганный до смерти, который должен был немедленно забрать ребенка «на осмотр», если это окажется омега, чтобы спасти дитя от первого порыва гнева кронпринца.       Крик за стеной внезапно оборвался. Наступила жуткая, звенящая тишина.       Минхо замер на полушаге. Джисон приподнялся с дивана. Чан медленно повернулся от окна, его рука непроизвольно легла на рукоять скрытого кинжала.       Прошло несколько секунд, показавшихся вечностью, прежде чем послышался тонкий, пронзительный детский плач. Но это не был требовательный рев альфы - голос младенца звучал высоко и нежно, словно звон серебряного колокольчика.       Двери распахнулись. Старшая повитуха, вся в пятнах крови и бледная как смерть, вышла к принцам, неся в руках сверток из расшитого шелка. Она не смела поднять глаз.       — Ну?! — Минхо в два прыжка оказался рядом. — Кто там? Мой сын? Мой альфа?!       Повитуха задрожала, опускаясь на колени и протягивая сверток.       — Ваше Высочество... — ее голос сорвался. — Это девочка. Омега. У вас родилась прекрасная, здоровая омега.       Лицо Минхо в одно мгновение превратилось в маску из чистого ужаса и ярости. Тишина, последовавшая за этим, была страшнее любого крика. Чан сделал шаг вперед, его глаза впились в Минхо, готовый в любую секунду привести свой тайный план в действие.       — Омега?.. — прошипел Минхо, и в его голосе послышался хруст ломающегося льда. — Ты смеешь говорить мне, что после всего... после предсказаний... этот бесполезный цветок - мой наследник?!       Он замахнулся рукой, а Джисон успел только охнуть и дернуться в сторону старшего брата.       Лицо Минхо исказилось в зверином оскале, а из горла вырвался нечеловеческий хрип. Но прежде чем его рука опустилась на повитуху или, что страшнее, на хрупкий сверток, Бан Чан материализовался рядом. С железной хваткой он перехватил запястье брата, сжимая кость так сильно, чтобы Минхо пришел в себя.       — Не здесь, Минхо. Не сейчас, — голос Чана прозвучал как удар хлыста, ледяной и непреклонный.       — Пусти! — взревел кронпринц, пытаясь вырваться. — Это насмешка! Это проклятие! Астролог солгал мне! Ёнбок обманул меня!       Чан, не выпуская руки брата, рывком развернул его к выходу, буквально выталкивая в коридор. Его сила была подавляющей.       — Ты кронпринц, а не уличный безумец. Приди в себя, брат, — шипел Бан Чан, и бросил через плечо онемевшей повитухе, — Отдай ребенка лекарю. Немедленно!       Лекарь Чхве, который всё это время тенью стоял за колонной, быстро перехватил плачущий сверток и скользнул обратно в спальню, где за дверью воцарился хаос.       Внутри покоев кронпринца пахло кровью, потом и горькими травами. Ёнбок лежал на пропитавшихся багрянцем простынях, его волосы прилипли к мокрому лбу, а дыхание было рваным и свистящим. Каждая клетка его тела ныла от боли, но стоило ему услышать яростные крики Минхо за дверью, как остатки сознания пронзил ледяной страх.       — Ребенок... — прошептал он, пытаясь приподняться на локтях, но руки подкашивались. — Дайте... мне...       Лекарь подошел к кровати и осторожно положил крошечный, содрогающийся от плача сверток на грудь омеги.       — Это девочка...омега, господин, — тихо сказал старик, прикрывая их обоих одеялом. — Третий принц Бан Чан успокаевает кронпринца, но вам нужно быть готовым.       — Девочка-омега... — блаженно улыбнулся Ёнбок, чувствуя, как по телу разливается тепло. Он был прав. Его ощущения его не подвели, он действительно выносил омегу-девочку.       Ёнбок прижал к себе крохотное существо, чувствуя ее мягкое тепло и запах... запах молока и невинности. Это был его «цветок». Его маленькое чудо, которое одним своим рождением подписало себе смертный приговор в глазах Минхо. По щекам Ёнбока потекли слезы, смешиваясь с потом.       — Моя маленькая... моя нежная... — он уткнулся носом в мягкую макушку дитя, слушая, как за дверью продолжается беснование мужа, но в этой комнате, сейчас он вдыхал запах ребенка глубже в легкие и едва ощутимо водил холодным кончиком носа по ее тонким черным волосам на голове. — Я не отдам тебя. Слышишь? Даже если весь этот императорский двор ополчится против нас.       Он чувствовал каждое слово Минхо, долетавшее из коридора, как удары меча. Он понимал, Минхо никогда не полюбит это дитя.       Будучи в коридоре Чан прижал Минхо к холодной стене, глядя старшему брату прямо в глаза.       — Если ты сейчас убьешь его или ребенка, Империя узнает, что кронпринц слаб, что он лешился рассудка и не может принять волю Неба, — прошипел Чан. — Успокойся. Ребенок - это инструмент. Омега может быть выгодным браком в будущем. У тебя еще будут дети. Но если ты проявишь безумие сейчас, то заговорщики используют это, чтобы объявить тебя безумным.       Минхо тяжело дышал, его зрачки были расширены.       — Он подвел меня... Ёнбок подвел меня.       — Я сам займусь ими, — холодно пообещал Чан, зная, что именно это хочет услышать Минхо. — Просто уходи. Иди к отцу, притворись, что ты молишься о его здоровье. Оставь грязь мне.       Минхо, окончательно сломленный разочарованием, кивнул и, пошатываясь, побрел прочь по коридору.       Уже позже, когда повитухи убрали следы тяжелых родов, а лекарь Чхве зашил Енбока наживую, Бан Чан вошел в покои омеги. Джисон был перед ним. Он был так рад девочке, своей племяннице, что едва не плакал от того, что Минхо, его родной старший брат кронпринц не разделяет этого счастья.       Ребенок спал в колыбели, которую принесли в покои сразу после рождения малышки. Ёнбок стоял над ней в чистых нижних одеждах, его волосы были убраны в длинную косу, а теплый свет из масленных ламп подсвечивал бледность чужой гладкой кожи. Завидев Чана, омега не вздрогнул. Его глаза, воспаленные и влажные от слез, встретили взгляд альфы с пугающим спокойствием человека, которому больше нечего терять.       — Он ушел? — голос Ёнбока был надтреснутым, безжизненным.       — Я выставил его, — Чан подошел к кровати и опустился в кресло рядом, наплевав на этикет. — Он наверняка заливает горе вином и проклинает звезды. Я выставил охрану у твоих дверей. Моих людей. Минхо не войдет сюда, пока я не позволю.       Ёнбок горько усмехнулся, погладив кончиками пальцев крошечный носик дочери.        — Твой план сработал, Бан Чан. Ты ведь этого ждал? Рождение омеги еще и девочки сделало Минхо беспомощным и жалким. Ты обещал защитить этого ребенка... Ты сдержал слово сегодня. Но что дальше?       Чан подался вперед, упираясь локтями в колени. Его лицо в свете догорающих свечей казалось высеченным из камня.       — А дальше война, Ёнбок. Настоящая. Минхо не простит себе этого поражения. Для него ты теперь не муж, а напоминание о его несостоятельности. Возможно, как только ты восстановишься, он придет к тебе и будет яростно требовать второго ребенка. Наследника.       — И ты ему поможешь? — Ёнбок поднял на него тяжелый взгляд.       — Нет. Я помогу Хёнджину, — отрезал Чан. — Когда придет время. Когда он увидит, что Минхо сделал с тобой, когда узнает, что ты и ребенок в опасности... он не оставит камня на камне от этого дворца.       Ёнбок вздрогнул.       — Он убьет Минхо? На глазах у всех?       — Он сделает то, что должен был сделать давно, — он перехватил взгляд омеги.       Ёнбок прижал дочь еще сильнее, чувствуя, как внутри всё леденеет.       — Значит, я меняю одного тирана на другого?       Чан долго молчал, глядя на то, как крошечная ручка младенца вцепилась в край одеяла.       — Ты меняешь безумца на того, кто тебя любит до помешательства. А я... я буду рядом, чтобы эта любовь не сожгла вас обоих. Теперь ты папа-омега будущей принцессы, Ёнбок. Твое милосердие закончилось сегодня, в тот момент, когда Минхо замахнулся на это дитя. Теперь ты должен быть таким же расчетливым, как и я. — Альфа поднялся, собираясь уходить. На пороге он обернулся. — Отдыхай. Ложись спать, скоро рассвет... А когда Хёнджин ворвется в эти двери, ты должен быть готов выбрать сторону.       Когда дверь за Чаном закрылась, Ёнбок с больным стоном опустился на укол футона рядом с колыбелью. Он смотрел на свою дочь, на это невинное существо, рожденное в эпицентре бури, и впервые в жизни почувствовал, как в его собственной груди вместо страха начинает закипать холодная, как у Бан Чана, решимость.       — Мы выживем, — прошептал он в тишину. — Ради тебя я сам стану палачом, если потребуется.

***

      Весть о рождении племянницы настигла Хёнджина в подвалах поверженного Синьяна. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным сыростью и криками тех, кто еще час назад называл себя хозяевами провинции. Хёнджин стоял над главой мятежников, его руки были по локоть в темной, подсыхающей крови, а верный клинок покоился на плече, словно отдыхающий хищник.       За эти семь месяцев он изменился. Его белые волосы, когда-то остриженные в плену Вангу, теперь отросли ниже поясницы, рассыпаясь по плечам диким, серебристым водопадом. В его взгляде больше не было юношеского вызова, там была бездонная, ледяная пропасть.       Когда гонец Чана, задыхаясь, зачитал послание, в застенках воцарилась тишина.       — Омега... — тихо повторил Хёнджин.       На его губах, искусанных и сухих, медленно расцвела улыбка. Это была не добрая улыбка брата, а хищный оскал триумфатора. Он буквально физически почувствовал, как в далекой столице рушится мир Минхо. Он представлял, как старший брат захлебывается собственной желчью, глядя на бесполезное дитя, как его мечты о вечном правлении альфы-наследника рассыпаются в прах.       — Какая ирония, Минхо, — прошептал Хёнджин в пустоту, игнорируя стоны у своих ног. — Ты хотел преемника, а небо подарило тебе еще одну слабость.       Он понимал, этот ребенок ему не помеха. Маленькая омега никогда не оспорит его право на трон. Она была идеальным алиби для того, чтобы убрать Минхо и не выглядеть при этом убийцей «надежды империи».       Но следом за холодным расчетом в его груди, где-то под слоями заскорузлой брони и ярости, шевельнулось нечто забытое. Перед глазами невольно всплыл образ Ёнбока. Хёнджин зажмурился.       Она похожа на него? — промелькнула непрошеная мысль.       Он представил крошечное личико, усыпанное золотистыми веснушками, как созвездиями на летнем небе. Представил такие же большие, сияющие глаза и мягкие черты. Сердце, которое он так долго приучал быть камнем, предательски дрогнуло. Эта девочка была частью Ёнбока. Той самой частью, которую он поклялся ненавидеть, но теперь, зная, что она омега - хрупкая и беззащитная перед безумием Минхо, он почувствовал дикое, собственническое желание защитить её. Не как дядя. А как единственный, кто имеет право обладать всем, что принадлежит Ёнбоку.       — Ваше Высочество? — осторожно позвал офицер. — Каковы будут приказы? Синьян пал, лидеры казнены.       Хёнджин открыл глаза. Лед в них стал еще тверже, но теперь в нем горел огонь нетерпения.       — Мы заканчиваем здесь, — Хёнджин рывком вытер меч о подол плаща убитого врага. — Соберите головы главных заговорщиков. Мы возвращаемся в Вангу на рассвете. Нужно готовиться к долгой зиме, хотя на севере зима никогда не кончается.       Он повернулся к выходу из подземелья, и его длинные белые волосы метнулись за спиной, словно саван.       Он вышел на свежий, даже морозный воздух. Прошел по ступеням вверх до самого верха высокой крепостной синьянской стены. Каждый солдат и постовой при виде Хенджина кланялись не смея поднять глаз.       Отсюда, с самого верха стены открывались бесконечные заснеженные леса Севера. Ветер трепал его длинные белые волосы, а тяжелый меховой плащ защищал от пронизывающего холода. Синьян был зачищен, мятежники казнены, а их земли присягнули на верность лично «Белому Дьяволу».       — Я не пойду в столицу как проситель или как младший брат, — прошептал Хёнджин, глядя на горизонт. — Я приду туда как единственный спаситель. Когда Минхо будет готов убить их обоих, я буду тем, кто снесет ему голову.       Подозвав жестом его самого доверенного генерала, который всегда был рядом с четвертым принцем, словно его собственная тень, Хенджин обернулся к альфе, и в его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь.       — Мы расширяем границы влияния. Укрепите гарнизоны во всех захваченных провинциях. Теперь эти земли принадлежат не столице, а мне. Мы будем точить мечи и ждать зимы. Когда старый Император испустит последний вздох, тогда мы двинемся на столицу.

***

      Минхо стоял у подножия массивного ложа, глядя, как Вторая Императрица-мать осторожно обмакивает лоб Императора влажной тканью. После ситуации с колдуном Уеном, Первая Императрица-мать почти перестала выходить из своих покоев, словно ей было до ужаса стыдно.        Воздух в покоях отца-императора был пропитан запахом горьких лекарств и надвигающегося конца, но сегодня в покоях было на удивление тихо. Император открыл глаза - мутные, подернутые дымкой прожитых лет, но в них впервые за долгое время блеснул огонек сознания.       Когда Минхо дрожащим от ярости и обиды голосом сообщил о рождении девочки-омеги, он ожидал увидеть в глазах отца такое же разочарование, какое испытывал сам. Но старик лишь судорожно вдохнул, и его пальцы едва заметно дрогнули на простыне.       — Отец... — выдохнул Минхо, опуская голову. — Астрологи лгали. Небо отвернулось от меня. Мой первенец - омега. Как я могу смотреть в глаза подданным?       Император издал тихий, клокочущий звук, подобие смеха, который тут же перешел в сухой кашель. Вторая Императрица-мать поспешила поднести к его губам чашу, и когда он смог говорить, его голос был едва слышен, но в нем звучала мудрость человека, стоящего на пороге вечности.       — Минхо... — прошелестел отец. — Ты так ослеплен троном, что забыл о крови. У меня родилось четверо альф и один омега. Пятеро сыновей, которые должны были стать моей опорой. И что же?       Он на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами.       — Ты трясешься от любого шороха, разве этому я учил тебя с детства? — отец смотрел в темный потолок своей спальни не моргая, — Джехён... был слаб телом с первого вздоха. Он ушел в молитвы, потому что небо было единственным, что давало ему покой. Бан Чан поклонник войн. Хёнджин... — Император сделал паузу, подбирая слова. — Северный сын. Бастард, рожденный от холодных ветров, чья кожа не выносит нашего солнца. Ты считаешь это идеальным наследием? Последним был Джисон... омега, услада моих глаз, в чьем сердце больше тепла, чем во всех моих легионах.       Император перевел взгляд на Минхо, и в этом взгляде была суровая правда.       — Какая разница, каким по счету родится альфа-кронпринц? История Империи знает великих правителей, которые были пятыми или седьмыми сыновьями. Главное, дитя живо. Главное, оно здорово.       Старик прерывисто вздохнул, его рука коснулась руки Второй Императрицы.       — Ты и Ёнбок молоды. Вы полны сил. Рождение девочки-омеги - это не проклятие, Минхо. Это знак того, что твой дом благословлен новой жизнью. Пусть это не остановит тебя, а станет стимулом. Пусть это дитя будет твоей радостью, пока вы ждете альфу, который однажды примет твой меч. Не гневи небо своим разочарованием там, где нужно благодарить за милость.       Минхо слушал, и его кулаки, сжатые до белизны костяшек, медленно разжались. Слова отца ударили по его гордыне сильнее, чем любые упреки Чана. Он смотрел на умирающего Императора, который, потеряв почти всё здоровье, всё еще ценил саму суть жизни выше политических амбиций.       Вторая Императрица-мать посмотрела на Минхо с тихой мольбой, безмолвно прося его прислушаться.       Минхо поклонился отцу, чувствуя, как внутри него закипает странная смесь облегчения и новой, еще более опасной решимости.       — Я понял тебя, отец, — тихо сказал он. — Я приму это дитя. И я сделаю так, чтобы следующий ребенок оправдал все твои и мои надежды.       Он вышел из покоев, но в его голове уже не было покоя. Если отец считал, что рождение омеги лишь повод стараться сильнее, то Минхо видел в этом возможность доказать свою власть. Он еще не знал, что на Севере Хёнджин уже улыбается, зная о его проигрыше, и что Ёнбок в своих покоях больше никогда не позволит Минхо приблизиться к себе так, как прежде.

***

Christian Reindl, Lucie Paradis - Cernunnos       Двери в покои Ёнбока распахнулись с резким стуком, нарушая хрупкую тишину, которую омега так старательно оберегал. Ёнбок вздрогнул, инстинктивно прижимая спящую дочь к своей груди сильнее. Он ожидал увидеть Чана или лекаря Чхве, пришедший проверить его швы после родов, но на пороге стоял Минхо.       Кронпринц выглядел спокойнее, чем пару часов назад, но это спокойствие пугало больше, чем его недавняя истерика. В его глазах не было раскаяния, только холодный блеск новой, сухой решимости.       Минхо подошел к кровати, даже не взглянув на колыбель или на сверток в руках супруга. Он остановился в шаге от постели, возвышаясь над Ёнбоком как суровый судья.       — Я говорил с отцом, — начал Минхо, и его голос звучал ровно, почти обыденно. — Он прав. Империи нужны здоровые дети, и то, что первым родился омега лишь случайность, которую мы скоро исправим.       Ёнбок поднял на него глаза, в которых еще дрожали отголоски пережитой боли.       — Исправим?.. Минхо, ты хоть понимаешь, что говоришь? Это твоя дочь. Она жива, она здорова...       — Она омега, Ёнбок, — отрезал Минхо, и его взгляд наконец на мгновение скользнул по крошечному личику младенца, но в нем не было ни тепла, ни узнавания. Лишь оценка бракованного товара. — Она не может наследовать трон. Она не может вести легионы. Для короны она лишь разменная монета в будущем союзе.       Минхо наклонился ниже, опираясь руками о матрас по обе стороны от Ёнбока. Омега вжался в кровать и теснее прижал к себе дочь. Запах его альфы, который когда-то казался Ёнбоку надежным, теперь ощущался как удушливый яд.       — Слушай меня внимательно. Я позволю ей остаться во дворце. Я даже выделю ей кормилиц и охрану, так и быть. Но ты... ты должен восстановиться быстро. Лекари получат приказ сделать всё, чтобы твое тело было готово к новому зачатию как можно скорее. Нам нужен альфа, Ёнбок. И на этот раз я не допущу осечки. Астрологи будут подбирать каждый час нашего сближения.       Омега рвано втянул носом густой воздух.       Ёнбок почувствовал, как внутри него что-то с тихим хрустом ломается. Последняя нить, связывавшая его с этим человеком, последняя капля любви и налета уважения к мужу испарилась, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Он смотрел на Минхо и видел не мужчину, не альфу, а пустую оболочку, одержимую властью.       — Ты видишь в ней только черновик? — прошептал Ёнбок, и его голос больше не дрожал. Он стал пугающе тихим. — Ты видишь в собственном ребенке лишь неудачную попытку перед «настоящим» делом?       — Я вижу долг, — холодно ответил Минхо, выпрямляясь. — И мы исполним его. Отдыхай. Твое время пошло.       Когда Минхо вышел, Ёнбок не заплакал. Он медленно перевел взгляд на дочь. Девочка пошевелилась во сне, высунув крошечную ручку, омега заметил на ней пару черных точек - родинок, как у самого омеги на руках.       Она была идеальной. Она была его смыслом жизни. И она была абсолютно не нужна своему отцу.       Ёнбок прижал её к себе, чувствуя её теплое дыхание на тонкой коже своей шеи. Сердце омеги окончательно остыло к Минхо, превратившись в ледяной щит. Теперь он знал, этот дворец - не дом. Это поле битвы. И если Минхо хочет использовать его тело как инкубатор для своих амбиций, он сильно ошибается.       Где-то далеко на севере был Хёнджин - «Белый Дьявол», который, возможно, тоже был жесток, но который никогда не назвал бы часть Ёнбока ошибкой.       — Он не тронет тебя, — прошептал Ёнбок дочери в макушку. — Клянусь, он больше никогда ко мне не прикоснется. Мы будем ждать того, кто по-настоящему оценит твой свет.

***

Joo In Ro - Time to Reveal The Truth       Холодный пот стекал по виску Хёнджина, застревая в серебристых прядях волос, когда он резко сел на кровати. Покои в Вангу, куда он вернулся после зачистки провинций, были пропитаны запахом старого дерева и морозного воздуха, но для Хёнджина они пахли железом и гарью. После месяцев, проведенных в седле и в крови, тишина Вангу казалась ему оглушительной и враждебной.       Он тяжело дышал, глядя в темноту. Сны больше не приносили ему покоя, в них он видел не Ёнбока, а лица тех, кого он лишил жизни, языка или чести. Но Хёнджин не вздрагивал. Он медленно поднялся, накинул на плечи меховой плащ и подошел к массивному столу, заваленному свитками.       На столе при свете догорающей свечи белели письма. Джиндао, Синьян, западные рубежи... Каждое из них начиналось с клятв верности. Провинции, которые он выжег и подчинил, теперь стояли за его спиной, готовые по первому зову развернуть свои знамена в сторону столицы. Они присягали не короне, не Минхо, а «Белому Дьяволу».       Хёнджин провел пальцами по грубой бумаге.       Я стал тем, кого карал, — пронеслось в его голове.       Он вспомнил лицо того первого наместника в Вангу, когда сам Хёнджин еще верил в справедливость и закон. Вспомнил губернатора Джиндао, ползающего в собственной крови. Чувствовали ли они то же самое? Были ли они такими же холодными и пустыми внутри, когда подписывали указы, решавшие судьбы тысяч людей?       Но Хёнджин тут же отбросил эту мысль. Его губы искривились в надменной, едва заметной усмешке. Нет. Он был лучше них. Те люди крали чужое, они гнались за наживой и предавали из жадности. Хёнджин же шел за тем, что принадлежало ему по праву крови, по праву силы и по праву боли. Им в столице не принадлежало ничего, кроме милости правителя. Хёнджину же там принадлежало всё: трон, который занимал его никчемный брат, и омега, которого у него украли.       Он выпрямился, и в его взгляде застыл холод вечных ледников Севера. Пустота в груди больше не пугала его, она стала его броней. Он чувствовал своё могущество, оно пульсировало в его жилах вместе с кровью. Каждый город, который он взял, каждый солдат, который склонил перед ним голову, всё это было лишь ступенями к его истинной цели.       Хёнджин упивался этим чувством. Чувством абсолютной власти, когда одно движение его руки могло стереть город с лица земли. Он знал, что в столице Минхо дрожит над «неудачным» ребенком, а Бан Чан плетет интриги. Но ни один из них не обладал тем, что было у Хёнджина - легионом преданных псов и полным отсутствием жалости к самому себе.       — Скоро, — прошептал он в тишину пустых покоев.       Он больше не был принцем в изгнании. Он был императором Севера, и теперь его ничто не удерживало от того, чтобы забрать у Минхо всё, включая его жизнь.

***

      Летний сад дворца был залит ярким, почти агрессивным солнцем, но под сенью старых ив, где прогуливался Ёнбок со своей свитой, сохранялась прохлада.       Прошел месяц, но для Ёнбока он пролетел как один бесконечный день, наполненный тихим дыханием дочери. Он едва восстановился, его тело всё еще было хрупким, а душа израненной, но единственным лекарством был его ребенок.       Омега шел медленно, прижимая к себе кружевной сверток. Его дочь, которую он назвал в честь утренней зари - Дахэ, сейчас мирно спала, не подозревая, в каком змеином гнезде ей довелось родиться.       Поворот тропы вывел их к деревянной беседке, где, словно застывшее изваяние из прошлого, восседала Первая Императрица-мать в окружении своих верных служанок. С тех пор как Минхо фактически изолировал её после позорного инцидента с Уёном, она казалась постаревшей, но в её глазах всё еще горел уголь нерастраченной жажды власти.       Встреча была неизбежна. Слуги с обеих сторон замерли в глубоких поклонах, создавая живой коридор для двух омег, чья вражда была тихой, но глубокой.       — До меня дошли вести, Ёнбок, — начала женщина, даже не поднявшись со своего места. Её голос был сухим, как пергамент. — Ты разродился. Дочь. Омега.       Она сделала паузу, и её взгляд, острый и холодный, скользнул по свертку в руках Ёнбока, не задержавшись на нем и секунды.       — Поздравляю. Это... мило. Но ты ведь понимаешь, что это не конец? Минхо нужен наследник. Настоящий альфа, который закрепит его право на трон и усмирит ропот в провинциях. Рождение омеги лишь досадная задержка. Тебе стоит подготовиться к тому, что твой отдых будет недолгим.       Внутри Ёнбока что-то вскипело. Каждое слово матери отдавалось в его голове болезненным эхом слов Минхо. Снова «наследник». Снова «задержка». Словно его дочь была лишь досадной помехой на пути к «настоящему» делу. Он чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются на ткани мягкого одеяла, защищая свое маленькое сокровище от этого ядовитого взгляда.       Ёнбок выпрямил спину, и в его осанке появилось нечто от той ледяной уверенности, которой обладал Бан Чан.       — Благодарю за поздравления, Ваше Величество, — ответил он, и его голос прозвучал удивительно твердо. — Моя дочь - не «задержка». Она единственное чистое существо в этом дворце, полное света. И мне жаль тех, кто ослеплен короной настолько, что не видит этого. — Он сделал небольшой шаг вперед, сокращая дистанцию. — Что же касается наследников и планов Минхо... Моё тело принадлежит мне. И больше никто не будет диктовать мне условия, — Ёнбок позволил себе легкую, почти неосязаемую улыбку, в которой сквозила скрытая угроза. — В конце концов, игры с судьбой и «наследниками» редко заканчиваются хорошо. Вы ведь помните это по случаю с Уёном?       Лицо Императрицы-матери мгновенно окаменело при упоминании имени колдуна. Это было напоминание о её величайшем провале, о крови на её руках и о том, как низко она пала в глазах сына.       — Его судьба была предрешена, — процедила она сквозь зубы.       — Как и судьба тех, кто пытается строить будущее на лжи и насилии, — парировал Ёнбок. — Прошу меня извинить. Солнце становится слишком горячим для моей дочери. А ей, в отличие от многих в этом дворце, нужно расти в любви, а не в тени чужих амбиций.       Он кивнул свите и прошел мимо, даже не взглянув на женщину. Ёнбок чувствовал на своей спине её испепеляющий взгляд, но ему было всё равно. Он больше не был тем испуганным омегой, которого можно было запугать «долгом». Под его сердцем больше не было места для Минхо, и если мир вокруг требовал альфу-кронпринца, то этот мир скоро столкнется с реальностью, которую готовили Хёнджин и Чан.

***

      Тишину вечера разорвал резкий звук открывающихся дверей. В покои вошел Минхо. Его взгляд был тяжелым, затуманенным вином и той самой фанатичной одержимостью, о которой предупреждал отец-император. За ним тенью следовал придворный омега Бён, чье лицо выражало глубокую скорбь и страх.       — Бён, — холодно бросил Минхо, не глядя на супруга. — Забери ребенка. Унеси её к нянькам в дальнее крыло. Она не должна находиться здесь этой ночью.       Ёнбок, сидевший на кровати, замер. Его сердце пропустило удар, а затем забилось с неистовой силой. Он инстинктивно впился пальцами в кружевной сверток, прижимая Дахэ к себе так крепко, что та тихо пискнула во сне.       — Что ты делаешь, Минхо? — голос Ёнбока дрожал. — Ей нужно быть со мной. Она еще слишком мала... Бекхён, не смей! Не подходи к ней!       Бекхён сделал шаг вперед, но, встретившись с полными ужаса и решимости глазами Ёнбока, замер. Он опустил голову, его плечи задрожали. Он не мог поднять руку на свое сокровище, на ребенка своего господина.       — Простите, Ваше Высочество... — прошептал Бекхён, склоняясь в глубоком поклоне. — Я не могу...       — Что?! — взревел Минхо. Его лицо исказилось от ярости. — Ты смеешь перечить мне в моем собственном доме? Уведите этого никчемного раба! Тридцать розг на площади, чтобы каждый знал цену неповиновения!       — Нет! Минхо, умоляю! — Ёнбок закричал, слезы хлынули из его глаз. — Он не виноват! Пожалуйста, оставь его, накажи меня, но не трогай его! И не забирай Дахэ!       Минхо проигнорировал мольбы. Он взмахнул рукой, и в покои вошли два крепких слуги-беты. Они действовали быстро и бездушно. Пока один удерживал кричащего Ёнбока, другой силой вырвал Дахэ из его рук.       — Отдай! Отдай её мне! — Ёнбок сорвал горло до хрипоты, он рвался, царапал руки слуг, но те были как каменные стены. — Перестаньте! Отдайте её мне!       Когда тяжелые двери за слугами захлопнулись, отрезая последний плач Дахэ, в покоях повисла мертвая, удушливая тишина. Ёнбок остался стоять посреди комнаты, его руки всё еще были согнуты так, словно он продолжал баюкать пустоту. Его грудь судорожно вздымалась, а зрачки были расширены от шока. Всё его существо кричало о потере, о несправедливости, о дыре, которая образовалась там, где только что было тепло его ребенка.       Но Минхо не слышал этого горя. Его раздутое эго, подпитанное словами умирающего отца о «необходимости альфы», требовало своего. Он видел в Ёнбоке не человека, не любимого омегу, расположение которого добивался со слезами на глазах, сидел ночью рядом и разговаривал, лишь бы омега смотрел на него не как на камень, а снова лишь инструмент, который «неправильно сработал» в первый раз.       Ёнбок медленно повернул голову к Минхо. Альфа стоял у стола, небрежно отпивая вино из кубка, будто совершил не чудовищное похищение ребенка у матери, а просто отдал распоряжение о смене караула.       — Верни её, — прошептал Ёнбок. Его голос был едва слышным, надтреснутым. — Минхо, умоляю. Она захлебнется криком. Она не знает других рук, кроме моих... Верни её сейчас же.       Минхо поставил кубок на стол с резким стуком. В его глазах не было ни тепла, ни жалости — только лихорадочный блеск уязвленного самолюбия и одержимости, которая за последние месяцы выжгла в нем всё человеческое.       — Ты забыл, кто ты. Ты забыл, для чего ты здесь,— холодно произнес он, делая шаг к супругу.       — Я здесь, потому что я твой муж! — выкрикнул Ёнбок, и слезы градом покатились по его щекам. — Я родил тебе ребенка! Она — твоя кровь! Как ты можешь так поступать с нами?       — Ты родил мне разочарование! — взревел Минхо, в два прыжка сокращая расстояние между ними. Он схватил Ёнбока за плечи, встряхивая его так, что голова омеги мотнулась назад. — Ты родил мне повод для насмешек северного брата! Отец прав. Ты молод, ты полон сил. И я не собираюсь ждать еще год, пока ты будешь ворковать над этим «цветочком». Империи нужен альфа. Мне нужен наследник, который заставит Хёнджина склонить голову.       Ёнбок попытался вырваться, его пальцы впились в запястья Минхо, оставляя глубокие царапины, но альфа был слишком силен. Гнев и унижение от того, что его первый ребенок - «неудачный» омега, превратили Минхо в зверя.       — Пусти меня! — захлебывался в рыданиях Ёнбок. — Я ненавижу тебя! Слышишь? Я ненавижу каждый миг, проведенный рядом с тобой!       Эти слова стали последней каплей. Лицо Минхо исказилось в зловещей усмешке. Он рывком развернул Ёнбока к себе спиной, заламывая его руку за лопатку.       — Ненависть - это тоже страсть, Ёнбок. Она поможет тебе пережить эту ночь, — прошипел он прямо в ухо омеге, обдавая его запахом вина. — Сегодня ты вспомнишь свой долг. И завтра ты проснешься с моим сыном внутри.       Одним рывком он повалил обессиленного омегу на живот прямо на кровать, придавливая его своим весом. Ёнбок ударился лицом о подушки, чувствуя, как мир вокруг него окончательно рушится. Он хотел ползти, хотел бежать к двери, за которой в дальнем крыле плакала его дочь, но тяжесть Минхо была непреодолимой.       В эту долгую, бесконечную ночь, пока Дахэ звала мать в руках чужих людей, Ёнбок окончательно превратился в тень самого себя.       Эта ночь стала для него погребением последних чувств. Минхо брал его грубо, по-животному, не заботясь о том, что тело омеги еще не до конца зажило после тяжелых родов. Он несколько раз изливался внутрь израненного физически и психологически Ёнбока, шепча в горячечном бреду о «сильном сыне», о «настоящем альфе».       Ёнбок лежал, глядя в темноту широко открытыми, мертвыми глазами. С каждым толчком, с каждой каплей семени Минхо, он чувствовал, как внутри него умирает всё человеческое. В эту ночь он окончательно понял тот Минхо, которого он когда-то пытался полюбить, мертв. А тот, кто сейчас терзал его тело, заслуживал только одного - смерти.       Когда на рассвете Минхо ушел, оставив Ёнбока в липком кошмаре и крови, омега нашел в себе силы лишь на одну мысль.       Хёнджин... приди и сожги это место дотла. Пожалуйста.

***

Enya - cursum perficico       Утро в тронном зале было наполнено сухим шелестом бумаг и негромкими спорами советников, пока двери не распахнулись, пропуская фигуру, заставившую всех замолчать.       Ёнбок шел по длинному проходу, и каждый шаг отдавался в его теле вспышкой тупой, пульсирующей боли. Он был бледен, словно восковая фигура, а под глазами залегли глубокие тени, но его наряд был безупречен, а спина неестественно прямой. Это была красота надломленного мрамора. Изысканная, холодная и пугающая.       Минхо сидел на возвышении, подперев голову рукой. Увидев супруга, он даже не шелохнулся, лишь в его глазах промелькнуло хищное удовлетворение.       — Верни мне Дахэ, — голос Ёнбока сорвался в начале, но он заставил себя говорить четко перед лицом всех министров. — Она еще младенец. Ей нужно тепло матери, а не холодные руки нянек. Минхо, я прошу тебя как мужа... верни мою дочь в мои покои.       Минхо медленно выпрямился, окинув Ёнбока тяжелым взглядом. Он видел, как омега едва держится на ногах после ночного кошмара, и это чувство власти пьянило его сильнее вина.       — Она достаточно подросла, чтобы привыкать к порядку, — холодно ответил кронпринц. — Няньки обучены лучше тебя. К тому же... — он сделал паузу, и по залу пронесся шепоток, — она будет мешать нам. Ты еще слаб, Ёнбок, но твой долг не ждет. Сегодня ночью я снова приду к тебе, и мне не нужны лишние крики в спальне. Ты должен быть готов принять меня без остатка.       Для Минхо Дахэ стала идеальным рычагом. Он видел, как при упоминании дочери Ёнбок вздрагивает, как его воля ломается под весом страха за ребенка.       — Ты чудовище! — крик Ёнбока разорвал чинную тишину зала советов. Омега забыл о приличиях, о министрах, о собственной чести. — Верни мне моё дитя! Она единственное, что я люблю в этом проклятом дворце! Единственное, ради чего я еще дышу!       Минхо лишь отрицательно качнул головой, его лицо оставалось непроницаемой маской.       Тогда Ёнбок, окончательно потеряв рассудок от горя, бросился к трону. Он подбежал к Минхо, который возвышался над ним, как несокрушимая, ледяная скала, и начал исступленно бить его кулаками в грудь.       — Ненавижу! Отдай её! Отдай! — рыдал омега, вкладывая в удары всю свою боль, всю обиду за изнасилованное тело и украденное сердце.       Но его удары были слишком слабы. Израненный физически, истощенный бессонной ночью, Ёнбок не мог причинить вреда мощному альфе. Минхо даже не защищался. Он стоял неподвижно, глядя сверху вниз на бьющегося в истерике омегу с каким-то болезненным любопытством, словно наблюдал за птицей в клетке.       Когда Ёнбок, обессилев, начал оседать на пол, так и не сдвинув Минхо ни на дюйм, кронпринц подал знак евнуху.       — Сходи за лекарем Чхве, — негромко приказал он, голос его был лишен эмоций. — Пусть принесет успокаивающий отвар. Моему супругу нужно поспать... чтобы к вечеру у него были силы для более важных дел.       Минхо присел на корточки перед рыдающим Ёнбоком и, схватив его за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.       — Больше не устраивай сцен перед советом. Твое послушание - это залог безопасности Дахэ. Помни об этом, когда я войду в твои покои сегодня ночью.

***

      Когда Бан Чан вошел в покои, тяжелый запах лекарственных трав и гнетущая тишина сразу ударили ему в нос. Он привык видеть Дахэ в колыбели или на руках у Ёнбока, но сейчас комната казалась пустой и холодной.       Ёнбок сидел на постели, бледный, с потухшим взглядом. Он выглядел как призрак самого себя.       — Где ребенок? — коротко спросил Чан, присаживаясь на край кровати. Его голос был полон тревоги.       Ёнбок поднял голову, и Чан увидел в его глазах такую бездну отчаяния, что невольно сжал кулаки. Омега рассказал всё: о том, как Минхо силой забрал Дахэ, о розгах для Бёна, о тронном зале и о том, что происходило в этой самой спальне всю ночь.       — Он использует её как поводок, Чан, — прошептал Ёнбок, и его пальцы судорожно вцепились в одеяло. — Он сказал, что будет приходить каждую ночь, пока я не зачну альфу. Я не могу... я не вынесу этого. Если я снова забеременею от этого монстра, я сам лишу себя жизни. Помоги мне. Дай мне что-нибудь, что не даст семени прижиться, но так, чтобы он ничего не заподозрил.       Чан нахмурился, в его груди закипала холодная ярость на брата, но он умел её скрывать. Он понимал, что ситуация критическая. Если Минхо узнает о контрацепции, он сотрет Ёнбока в порошок.       Чан долго молчал, обдумывая варианты, хотя решение у него уже было. Он вспомнил те самые отвары, которые тайно давал Ёнбоку еще до рождения Дахэ, чтобы оттянуть первую беременность. Тогда это сработало, но сейчас нужно было преподнести это иначе.       — Есть один способ, — наконец произнес Чан, глядя Ёнбоку прямо в глаза. — Это редкий сбор северных трав. Лекари называют его «Лунным настоем». Он действует мягко, постепенно охлаждая матку омеги. Для Минхо это будет выглядеть как последствие твоих тяжелых родов и стресса. Тело просто «отказывается» принимать новую жизнь, пока не восстановится. — Чан намеренно не упомянул, что Ёнбок уже пил это раньше. Он представил это как новое, спасительное средство. — Но ты должен быть осторожен, — добавил Чан, понизив голос. — Тебе придется пить его каждый день, тайно.       Ёнбок жадно закивал, в его глазах на мгновение вспыхнула надежда.       — Да... да, я согласен. Пусть он думает, что я болен, пусть злится, пусть выкинет меня в подвал к Дахэ, на свалку истории, мне всё равно. Главное, чтобы внутри меня больше никогда не росла его кровь. Я лучше умру, чем подарю ему наследника.       Чан кивнул и поднялся. Казалось бы, они вернулись к тому с чего все начиналось, но теперь Енбок был готов пить эту горечь трав, чтобы не разродиться, когда в прошлом плакался о том, что не может понести.       — Я принесу настой сегодня вечером под видом укрепляющего средства. Держись, Ёнбок. Стены этого дворца уже начинают трещать, и Минхо сам не замечает, как роет себе могилу своей жестокостью.       Когда Чан ушел, Ёнбок снова остался один. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. В эту ночь Минхо снова придет, снова осквернит его тело, но теперь у Ёнбока была маленькая, горькая тайна - его последний бастион защиты против тирана, который когда-то называл себя его мужем.