ни хороший, ни плохой

      Прошел очередной месяц. Тридцать ночей, которые Минхо врывался в покои Ёнбока, оставляя после себя лишь запах вина, боли и разочарования. Каждое утро кронпринц ждал новостей от лекарей, присматривался к походке омеги, к его лицу, ища признаки тошноты или изменения аппетита. Но Ёнбок оставался всё так же бледен и пуст.       Паранойя Минхо, подпитанная его раздутым эго, начала нашептывать ему ядовитые мысли. Он не мог допустить, что его семя бессильно. Значит, виноват омега. Значит, этот тихий, надломленный Ёнбок что-то скрывает.       Однажды днем, когда Минхо милостиво позволил Ёнбоку провести час с двухмесячной Дахэ в саду, кронпринц подал знак своим самым доверенным ищейкам.       — Переверните там всё, — процедил он. — Каждый флакон, каждую щель в полу, каждую подушку. Если он пьет хоть какую-то каплю сверх того, что дает лекарь, я хочу знать.       Пока Ёнбок в саду прижимал к себе дочь, вдыхая её запах и пытаясь запомнить каждую черточку её лица, в его покоях царил хаос. Солдаты Минхо выбрасывали вещи из сундуков, рвали подкладку шелковых халатов, простукивали стены. Но Бан Чан был слишком умен, «Лунный настой» хранился в неприметном сосуде среди кухонных масел в другом крыле дворца, и подливали его Ёнбоку только перед самой подачей чая. Обыск не дал ничего.       Минхо встретил Ёнбока у дверей покоев, когда тот возвращался от ребенка. Кронпринц выглядел разъяренным из-за неудачи своих ищеек. Он схватил омегу за локоть и, не говоря ни слова, потащил через коридоры в медицинское крыло к лекарю Чхве.       Ёнбок шел, спотыкаясь, его сердце колотилось о ребра.       Он нашел настой? Он знает? — билась в голове одна и та же мысль.       В кабинете лекаря Минхо толкнул Ёнбока на стул.       — Осмотри его, Чхве, — приказал альфа, нависая над столом. — Он не беременеет. Я прихожу к нему каждую ночь, но он пуст. Он что-то принимает? Он болен?       Лекарь Чхве, стараясь не смотреть в полные ужаса глаза Ёнбока, приступил к осмотру. Его руки слегка дрожали, он знал правду, но знал и то, что если выдаст омегу, Чан уничтожит его раньше, чем Минхо успеет казнить.       — Ваше Высочество, — наконец заговорил Чхве, вытирая руки. — Тело господина Ёнбока крайне истощено. Первые роды были очень тяжелыми, он потерял много крови. К тому же... постоянное напряжение и отсутствие сна. Тело просто отказывается принимать новую жизнь, пока не восстановится. Ему нужен покой, долгий отдых и...       — Покой?! — Минхо ударил кулаком по столу, заставив склянки подпрыгнуть. — У меня нет времени на покой! Отец умирает, Хёнджин наступает на пятки, а мой единственный наследник - девчонка, которую я прячу от двора!       Минхо подошел к Ёнбоку и больно сжал его челюсть, поворачивая лицо к свету.       — Раз природа ленится, мы ей поможем. Чхве, слушай мой приказ. С этого дня ты начинаешь лечить его от бесплодия. Используй самые сильные средства. Прижигания, горькие настои, вводи лекарства внутрь него, если нужно. Мне плевать, насколько это будет болезненно. Я хочу, чтобы к следующей луне его чрево было готово принять моего сына.       Ёнбок почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. «Лечение от бесплодия» в руках таких фанатиков, как Минхо, превращалось в легализованную пытку.       — И если через месяц результата не будет, — добавил Минхо, глядя Ёнбоку прямо в зрачки, — Дахэ уедет в северную крепость. Без кормилиц. Только холод и стены. Выбирай сам, Ёнбок: или ты забеременеешь, или ты похоронишь свою принцессу.       Минхо вышел, громко хлопнув дверью. В кабинете воцарилась гробовая тишина. Ёнбок медленно закрыл лицо руками, и его плечи задрожали. Лекарь Чхве тяжело вздохнул, глядя на несчастного омегу с глубоким состраданием.       — Господин... — тихо позвал он. — Я постараюсь сделать процедуры как можно менее болезненными, но... он не отступит. Вам нужно сообщить пятому принцу. Иначе этот курс лечения просто убьет вас.

***

      На следующее утро Минхо лично проконтролировал, чтобы Ёнбока доставили в лазарет. Он хотел видеть начало «исцеления» своего строптивого омеги.       Покои лекаря Чхве теперь напоминали не место исцеления, а камеру пыток. В воздухе стоял тяжелый, удушливый запах жженой полыни и горьких масел. Ёнбока заставили переодеться в тонкую шелковую рубашку, которая не скрывала его дрожи. Его уложили на холодный каменный стол, застеленный лишь тонкой простыней. Все это напоминало Енбоку тот день, когда его проверяли на чистоту, но теперь вместо первой императрицы-матери сидящей в кресле в углу комнаты, за ним наблюдал властный Минхо.       — Начинай, — коротко бросил кронпринц, сложив руки на груди и встав в изножье стола.       Первая процедура заключалась в глубоком прогревании «точек плодородия». Лекарь Чхве, с глазами, полными немого извинения, поднес к животу Ёнбока раскаленные полынные сигары. Жар был невыносимым. Кожа омеги мгновенно покраснела, покрываясь испариной. Ёнбок закусил губу до крови, чтобы не доставить Минхо удовольствия слышать свои крики, но когда лекарь начал втирать в низ живота едкое, жгучее масло, заставляющее каждую пору гореть огнем, омега всхлипнул, выгибаясь на столе и хватаясь тонкими пальцами за края простыни, накинутой на стол.       — Лежи смирно, — холодный голос Минхо хлестнул больнее ожога. — Это для твоего же блага. Если бы ты был послушнее, нам не пришлось бы прибегать к лечению.       В этот момент двери распахнулись. Бан Чан вошел стремительно, его плащ развевался, а лицо было бледным от едва сдерживаемого гнева. Он мгновенно оценил ситуацию. Измученный Ёнбок, запах паленой травы и довольный вид Минхо.       — Хватит! — голос Чана прогрохотал под сводами лазарета. Он подошел к столу и рукой отодвинул лекаря с его инструментами. — Минхо, ты совсем потерял рассудок?       — Я забочусь о престоле, брат, — лениво ответил Минхо, даже не шелохнувшись. — Лекарь считает, что Ёнбок «устал». Я лишь помогаю ему взбодриться.       Чан повернулся к Минхо, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его рука легла на фигурную ручку меча - жест, который во дворце мог стоить головы, но Чан был единственным, кто мог так стоять перед кронпринцем.       — Ты не лечишь его, ты уничтожаешь папу своего будущего наследника, — прошипел Чан. — Посмотри на него! Если ты продолжишь эти истязания, его тело просто откажет. Ты хочешь альфу? Мертвые омеги не рожают альф, Минхо! Ты калечишь его изнутри, и если начнется воспаление, ты навсегда останешься с одной дочерью. Этого ты хочешь? Стать последним в нашем роду из-за своей нетерпимости?       Минхо прищурился. Слова о «последнем в роду» попали в цель, задев его самый глубинный страх. Он посмотрел на Ёнбока, который лежал на столе, едва дыша, свернувшись в позу эмбриона от боли внизу живота.       — Ты слишком печешься о нем, Чан, — процедил Минхо, переведя взгляд на младшего брата. — Слишком.       — Я пекусь об Империи, и ты это знаешь, потому что я охраняю покой столицы, — парировал Чан, не отводя взгляда. — Останови это. Дай ему время покоя и нормальной еды. Если ты продолжишь жечь его тело сейчас, я пойду к отцу. Даже в бреду он не одобрит пытки над императорской семьей.       — Он стал членом императорской семьи только благодаря мне! — крикнул альфа, указывая на Енбока.       — И это был твой долг, — твердо произнёс Бан Чан, надеясь, что любимые слова Минхо про роль, долг и прочее остудят его на время.       Минхо долго молчал, переводя взгляд с брата на измученного супруга. Наконец, он презрительно фыркнул.       — Хорошо. Я дам время. Но если лекарь в ближайшее время не скажет мне, что он готов к зачатию, мы вернемся к этому. И тогда даже ты, Чан, не встанешь у меня на пути.       Минхо вышел, чеканя шаг. Как только дверь захлопнулась, Чан бросился к Ёнбоку. Он накинул на него свой плащ, пытаясь согреть его ледяные руки.       — Тише, тише, маленький... — шептал Чан, помогая омеге сесть. — Я здесь. Я вразумил его ненадолго.       Ёнбок поднял на него глаза, в которых не было ничего, кроме мертвой пустоты.       — Время... — прохрипел он. — Зачем мне время, Чан? Чтобы он пришел ночью и снова сделал то же самое?       Чан сжал его пальцы, опустив низко голову.

***

      Минхо вошел в комнату не с яростью, а с пугающим, мертвым спокойствием. Он сел в кресло напротив кровати, на которой сидел Ёнбок, и долго, не мигая, смотрел на омегу. В его руках был отчет лекаря Чхве.       — Три недели прошло, Ёнбок, — тихо произнес Минхо. — Ты выглядишь лучше. Твоя кожа снова стала гладкой, ты больше не дрожишь при моем виде. Но лекарь говорит, что признаков зачатия всё еще нет.       Минхо медленно поднялся и подошел к Ёнбоку. Он протянул руку и коснулся его волос, почти нежно, но это прикосновение заставило Ёнбока внутренне содрогнуться.       — Я начинаю думать, что ты проклят, — прошептал Минхо. — Или что ты настолько сильно ненавидишь меня, что твое тело само убивает моего сына еще до того, как он успеет зародиться. Знаешь, что говорят в народе? Что если дерево не дает плодов, его нужно срубить и посадить новое.       Он резко сжал волосы Ёнбока, заставляя его запрокинуть голову.       — Я устал ждать. Сегодня будет последняя ночь, когда мы пытаемся по-хорошему. Если завтра утром ты не пообещаешь мне, что чувствуешь изменения, я выполню свою угрозу. Дахэ отправится на Северную границу завтра на рассвете. И ты её больше не увидишь. Никогда.       Ёнбок смотрел на него, и в его глазах больше не было слез. Там была только холодная, кристальная ясность. Он понимал, что «Лунный настой» больше не сможет его защищать, Минхо перешел к открытому уничтожению.       — Ты не сделаешь этого, — прохрипел Ёнбок. — Она твоя дочь. Ты не отправишь её на смерть в снега.       — Я - Империя, Ёнбок. А Империи не нужны слабые дочери. Ей нужны воины, — Минхо толкнул его на подушки. — Готовься. Сегодня я не буду нежным. Я возьму у тебя то, что мне причитается, даже если мне придется вырвать это вместе с твоей душой.       Минхо начал расстегивать свой тяжелый пояс, и Ёнбок закрыл глаза, представляя себе холодные снега Севера и белые волосы Хёнджина. Он знал: это последний предел. Дальше либо спасение, либо полная тьма.       В ту ночь в покоях Ёнбока воцарилась тишина, которая была страшнее любых криков. Омега лежал на простынях, глядя в потолок пустующим, отрешенным взглядом. Он действительно не выпил «Лунный настой». Когда Чан принесил его, Ёнбок лишь отодвинул чашу рукой, прошептав:       Пусть забирает, что хочет. Лишь бы Дахэ была в тепле.       Он сдался. Не Минхо, нет, он сдался судьбе ради своего ребенка.       Минхо, почувствовав эту внезапную, мертвенную покорность, сначала замер, подозрительно вглядываясь в лицо супруга. Он ожидал сопротивления, слез, ударов слабыми кулаками, но встретил лишь ледяное безразличие. Ёнбок больше не вздрагивал от его прикосновений. Он стал послушной куклой, телом, лишенным воли.       — Вот так, — прошептал Минхо, нависая над ним. В его голосе звучало торжество, смешанное с безумием. — Наконец-то ты понял свое место. Твоя привязанность к этой девчонке сделала тебя покладистым.       Он взял его грубо, с той же неуемной жаждой власти, но на этот раз Ёнбок даже не закрывал глаза. Он смотрел сквозь Минхо, представляя, что его здесь нет. Он считал вдохи и выдохи, концентрируясь на мысли, что каждый миг этого унижения - это еще один день жизни для Дахэ в стенах дворца, а не в холодных гарнизонах Севера.       Пусть будет альфа, — думал Ёнбок, пока Минхо терзал его плоть. — Пусть родится этот проклятый кронпринц. Я отдам его Минхо, я отдам его империи, лишь бы они оставили меня и мою дочь в покое. Я стану пустой оболочкой, я исчезну, я умру внутри, но Дахэ будет жить.       Минхо изливался в него с яростным рычанием, выплескивая всю свою желчь и надежду на трон. Он был уверен, что этой ночью он победил. Он чувствовал себя триумфатором, владельцем жизни и смерти.       Когда всё закончилось, и Минхо, тяжело дыша, откинулся на подушки, он грубо притянул Ёнбока к себе за плечо.       — Завтра Дахэ вернут в твои покои на три часа. Видишь? Я умею быть щедрым, когда ты не перечишь мне.       Ёнбок ничего не ответил. Он лежал неподвижно, чувствуя внутри себя липкое тепло, которое теперь, без защиты настоя, могло превратиться в новую жизнь. Ему было всё равно. Его тело больше не принадлежало ему. Оно стало разменной монетой в сделке с дьяволом.

***

      Срок был еще совсем небольшим, но Ёнбок чувствовал, как эта новая жизнь внутри него высасывает из него последние соки. Астрологи, дрожа от страха перед гневом Минхо, в один голос провозгласили:       «Альфа! Звезды сулят истинного кронпринца!»       Эти слова, которые должны были стать благословением, для Ёнбока звучали как смертный приговор.       Минхо ликовал. Его гордыня раздулась до невероятных пределов. Услышав подтверждение от лекаря Чхве, он выполнил свое обещание: Дахэ вернули в покои Ёнбока. Теперь девочка снова спала в своей колыбели рядом с кроватью омеги, и только это удерживало Ёнбока от того, чтобы не сойти с ума.       Он часами сидел у колыбели, прижимая к себе дочь, словно пытаясь защитить её от того существа, которое теперь росло под его собственным сердцем. Дахэ была рождена в любви, в надежде, в тихих ласках прошлого. Ребенок же, которого он носил сейчас, был зачат в ночи унижения, среди хрипов ненависти и грубой силы.       Ёнбок чувствовал это. Каждое утро начиналось с изнурительной рвоты. Его тошнило не только от физиологии, но и от самой мысли о том, чья кровь сейчас течет в его жилах. Эта беременность была физически невыносимой: кожа стала прозрачной, как пергамент, глаза впали, а еда казалась пеплом на языке.       — Он убивает меня, Чан... — прошептал Ёнбок, когда Бан Чан в очередной раз зашел проведать его и нашел омегу на полу возле таза, обессиленного очередным приступом тошноты. — Этот ребенок... он не мой. Он принадлежит Минхо. Это не дитя, это монстр, который питается моей болью.       Чан осторожно помог ему подняться, его сердце обливалось кровью при виде того, во что превратился некогда сияющий Ёнбок.       — Тебе нужно есть, Ёнбок. Ради Дахэ. Ради себя.       — Я не могу, — Ёнбок судорожно вздохнул, прижимая ладонь к еще плоскому животу. — Я чувствую его гнев. Он еще даже не сформировался, но я уже знаю, что он будет таким же, как его отец. Холодным. Беспощадным. Я не хочу давать жизнь еще одному тирану.       Минхо же заходил к нему теперь часто, но не для того, чтобы поддержать. Он садился рядом, клал свою тяжелую ладонь на едва округлившийся живот Ёнбока и улыбался жуткой, собственнической улыбкой.       — Видишь? — шептал он. — Мой сын уже показывает свой характер. Он силен. Он заставляет тебя страдать, потому что он альфа. Он заберет всё твоё внимание, Ёнбок. Скоро ты забудешь о девчонке, когда на руках у тебя будет будущий Император.       Наступил день, когда Ёнбок не смог даже приподняться на локтях, чтобы ответить на плач Дахэ. Девочка надрывалась в колыбели всего в паре шагов от него, но тело омеги ощущалось как свинцовая плита, пригвожденная к постели. Его изнуряла непрекращающаяся тошнота, а низ живота скручивало спазмами, словно этот нерожденный альфа уже сейчас пытался выгрызть себе путь наружу, забирая последние силы папы.       Когда в покои вошел лекарь Чхве для очередного осмотра, он нашел Ёнбока в состоянии полуобморока. Омега лежал на полу, он пытался доползти до дочери, но силы оставили его на полпути.       — Господин! — Чхве бросился к нему, пытаясь поднять. — Вам нельзя вставать! Ваш пульс едва прощупывается...       Ёнбок вцепился в запястье лекаря с неожиданной, пугающей силой. Его пальцы, похожие на обтянутые кожей кости, впились в плоть Чхве.       — Довольно... — прохрипел Ёнбок. Его глаза, огромные на исхудавшем лице, горели лихорадочным, безумным блеском. — Я больше не могу. Он убивает меня... Он выпивает мою жизнь, чтобы стать таким же палачом, как его отец. Чхве... ты должен это остановить.       Лекарь замер, его лицо побледнело.       — О чем вы говорите, господин? Если Минхо узнает...       — Мне плевать на Минхо! — сорвался на хриплый крик Ёнбок. — Если я умру, Дахэ останется одна. Если я рожу этого монстра, я всё равно умру — от ненависти к самому себе. Дай мне то, что прекратит это. Прямо сейчас.       — Это невозможно... это убьет и вас, ваше тело слишком слабо... — пролепетал Чхве.       — Тогда пусть убивает! — Ёнбок подтянулся к самому лицу лекаря, его дыхание было горячим и прерывистым. — Ты дашь мне это, Чхве. Ты дашь мне покой. Или я клянусь, я найду способ покончить с собой на глазах у Минхо, и тогда он обвинит в этом тебя. Ты не спас ни меня, ни его «наследника». Выбирай: либо быстрая смерть для него и шанс для меня, либо мы оба станем трупами в этой комнате.       Ёнбок буквально заставил лекаря, морально раздавив его своим отчаянием. Чхве, плача от страха и жалости, вытащил из своей сумки небольшой темный пузырек. Это был концентрированный настой корня черного аконита - яд в больших дозах и страшное средство для очищения чрева в малых.       — Если вы выпьете это... назад пути не будет, — прошептал лекарь, дрожащими руками откупоривая флакон. — Боль будет невыносимой. Ваше тело может не выдержать кровотечения.       — Давай, — Ёнбок выхватил пузырек. Он даже не помедлил. Глядя на колыбель Дахэ, он в один глоток осушил горькую, обжигающую жидкость.       Почти сразу внутри него разлился холод, который через минуту превратился в раскаленное железо. Ёнбок рухнул обратно на подушки, закусывая губу, чтобы не закричать - во дворце не должны были услышать его мук. Лекарь Чхве быстро начал готовить чистые простыни и останавливающие кровь отвары, понимая, что следующие несколько часов решат всё.       В это время Минхо, не подозревая о происходящем, пировал в главном зале, празднуя скорое рождение «великого альфы». А в своих покоях Ёнбок корчился в агонии, чувствуя, как внутри него умирает плод ненависти, унося с собой и его сознание.

***

      Двери покоев распахнулись с тяжелым стуком, и Бан Чан замер на пороге. Запах... этот резкий, металлический запах свежей крови и смерти ударил ему в лицо прежде, чем он успел осознать увиденное.       Картина была чудовищной. Ёнбок метался на алых простынях, его тело сводило судорогой, а лицо, белое как погребальный саван, было искажено нечеловеческой мукой. Лекарь Чхве, чьи руки по локоть были в крови, дрожал всем телом. Рядом на столе лежал сверток - крошечный, сине-фиолетовый, недоношенный ребенок, который так и не успел родиться. Он не дышал. Это было всё, что осталось от «наследника», о котором грезил Минхо.       — Что вы наделали... — прошептал Чан, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.       В этот момент за его спиной раздался топот. Слуги Минхо, пришедшие проверить мужа кронпринца по наставлению альфы-регента, замерли в дверях лишь на секунду. Увидев кровавое месиво и мертвое дитя, они с криками ужаса бросились прочь, в сторону тронного зала.       — Схватить их! — рявкнул Чан, но было поздно. Слуги скрылись в лабиринтах коридоров. Но сейчас было совершенно не до них.       Чан бросился к кровати, отталкивая оцепеневших помощников лекаря. Он своими руками схватил окровавленные полотенца, прижимая их к телу Ёнбока, пытаясь остановить этот хлынувший поток жизни.       — Что происходит, Чхве?! Говори правду! — Чан сорвался на крик, перекрывая стоны омеги.       — Выкидыш... — заикаясь, выпалил лекарь, лихорадочно пытаясь зашить раны. — Нервный срыв... истощение... организм не выдержал. Ребенок мертв, Ваше Высочество. И... и господин Ёнбок может покинуть нас, если кровь не прекратит выходить из него. Пульс почти исчез. Его сердце сдается.       Внутри Чана всё не просто похолодело, мир застыл в ледяной точке невозврата. Он смотрел на Ёнбока, на его искусанные в кровь губы и разметанные по подушке волосы, и внезапно его самого пробрала жуткая дрожь. Сейчас было превать на войну и на политику. В этот миг в его руках умирал не инструмент для переворота, а единственный человек, который пробудил в его холодном сердце нечто большее, чем просто верность долгу.       — Живи... Слышишь, Ёнбок? Ты не можешь умереть сейчас! — Чан прижал ладонь к его щеке, чувствуя лишь едва теплую кожу. — Дыши, черт тебя дери!       Ёнбок в агонии выгнулся в последний раз, его глаза на мгновение открылись, глядя в пустоту, и он прохрипел лишь одно слово: «Да-хэ...» — прежде чем его голова бессильно откинулась назад, а веки сомкнулись от бессилия, он потерял сознание.       В этот момент со стороны коридора донесся яростный, звериный рев. Минхо был близко. Он летел по дворцу, ведомый вестью о потере своего единственного шанса на величие.       Чан выпрямился, загораживая собой кровать. Его лицо превратилось в каменную маску, а рука мертвой хваткой вцепилась в эфес меча. Если Минхо ворвется сюда сейчас, он увидит не сломленного брата, а человека, готового убить за этого умирающего омегу.       Кронпринц ворвался в покои омеги, буквально выдыхая гнев, но увидев маленькиц сверток, он вздрогнул всем телом.       Минхо стоял над окровавленной постелью, и в его глазах безумие боролось с ледяным отчаянием. Когда он взял на руки крошечный, холодный сверток, его пальцы дрожали. Скупые, злые слезы скатились по его щекам, он оплакивал не жизнь, не человека, а свою рухнувшую мечту о власти, свой единственный щит против Хёнджина.       Он даже не взглянул на Ёнбока, который лежал в луже собственной крови, едва дыша. Для Минхо этот омега перестал существовать в тот момент, когда его чрево исторгло мертвый плод.       — Похороните его в золотом гробу, в усыпальнице предков, — голос Минхо прозвучал глухо, надтреснуто. — Он был кронпринцем. Он был моим сыном.       Чан сделал шаг вперед, его голос дрожал от сдерживаемой ярости:       — Минхо, посмотри на Ёнбока! Он умирает! Тело омеги не железное, этот ребенок был слишком тяжелой ношей для него, он выпил из него все силы... Он почти отдал жизнь, пытаясь родить его для тебя!       Минхо медленно повернул голову. Его взгляд был пустым и беспощадным.       — Лучше бы он умер, рожая его живым, — процедил кронпринц. — Какой мне толк от омеги, который приносит лишь смерть и разочарование? Если он выживет - это будет лишь для того, чтобы взойти на эшафот. Казнить его. За убийство наследника Империи.       Он развернулся и вышел, прижимая к груди мертвое дитя, оставляя после себя шлейф ледяного ужаса.       Слуги, боясь гнева господина, подхватили обмякшее тело Ёнбока и на носилках потащили его в лазарет. Чан шел следом, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони до крови. Он видел, как голова Ёнбока бессильно свесилась с носилок, как капли крови оставляли след на каменных тропах.       Ёнбока бросили на жесткую койку в самом дальнем углу. Лекарь Чхве, понимая, что его жизнь тоже висит на волоске, дрожащими руками пытался зашить разрывы и остановить кровотечение. Чан стоял рядом, тенью возвышаясь над кроватью.       — Он выживет? — спросил Чан. Его голос был сухим, как треск ломающихся веток.       — Я не знаю, Ваше Высочество... — Чхве вытирал лоб окровавленным рукавом. — Он потерял слишком много крови. Но самое страшное, он не хочет возвращаться. Его дух сломлен. Он зовет Дахэ в бреду... Если он очнется, он узнает, что его ждет плаха.       Чан наклонился к самому уху Ёнбока, коснувшись губами его ледяного виска.       — Не смей сдаваться, слышишь? — прошептал он так тихо, чтобы не услышали стражники у дверей. — Не давай ему этой победы. Ты должен жить, Ёнбок. Ради Дахэ. Ради того, чтобы увидеть, как падет Минхо. Гонец к Хенджину уже отправлен.       В этот момент ресницы Ёнбока дрогнули, и из уголка закрытого глаза выкатилась единственная слеза, смешиваясь с грязью и кровью на его щеке. Он был жив. Но теперь он был официально приговорен к смерти собственным мужем.       В лазарете стояла давящая, предсмертная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, свистящим дыханием Ёнбока. Лекарь Чхве, чьи руки были покрыты коркой засохшей крови, в ужасе обернулся к Бан Чану.       — Его пульс исчезает, Ваше Высочество! — голос лекаря сорвался на крик. — Это от потеря крови… его тело сдается. Есть только один шанс, древний и опасный - перелить ему кровь живого человека прямо сейчас. Но омежье тело примет только кровь сильного альфы, родственного по духу или крови. Иначе они оба умрут.       Чан не колебался ни секунды. Он сорвал с себя расшитый кафтан, обнажая руку.       — Бери мою, — приказал он, усаживаясь на край койки рядом с бездыханным Ёнбоком. — Я не позволю ему уйти. Только не так.       Чхве дрожащими руками подготовил тонкие полые иглы и соединительные трубки, сделанные из серебра и тонкой кожи. В это время из глубины дворца доносились жуткие звуки: грохот бьющегося фарфора, крики слуг и безумный рев Минхо. Кронпринц крушил тронный зал, выплескивая свое горе и ярость на неодушевленные предметы, пока здесь, в холодном полумраке лазарета, вершилось таинство жизни и смерти.       Серебряная игла вошла в вену Чана. Он даже не поморщился, глядя только на бледное, почти прозрачное лицо Ёнбока. Когда его горячая, густая кровь начала медленно перетекать по трубкам в жилы омеги, Чан почувствовал странную, мистическую связь. С каждым толчком сердца он словно отдавал Ёнбоку не просто жидкость, а свою силу, свою волю к жизни, свою скрытую любовь.       — Дыши, Ёнбок… — шептал Чан, чувствуя, как в его собственной голове начинает мутиться от резкой потери крови. — Дыши ради меня.       Прошло мучительно долгое время. Лицо Чана стало мертвенно-бледным, под глазами залегли тени, но он не позволял лекарю остановить процесс. И вдруг, когда Чхве уже хотел было отчаяться, пальцы Ёнбока, лежавшие на простыне, слабо дрогнули. На его впалых щеках едва заметным призраком проступил розовый оттенок.       — Получилось… — выдохнул лекарь, оседая на пол. — Боги, получилось. Его сердце забилось ровнее.       Чан тяжело откинулся на спинку стула, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Он смотрел на Ёнбока и знал, теперь они связаны кровью. Часть его самого теперь текла в жилах этого омеги, оберегая его от тьмы.

***

      Над императорским дворцом словно навис тяжелый рок. Небо затянуло свинцовыми тучами, а воздух стал настолько густым и холодным, будто сама земля оплакивала грехи династии. Прошло меньше суток с тех пор, как Минхо похоронил своего нерожденного сына. Свою надежду, свое будущее, которое он сам же превратил в прах своей жестокостью. Он вернулся из усыпальницы, всё еще чувствуя на руках холод золотого гроба и вкус желчи во рту, когда по коридорам пронесся колокольный звон, возвещающий о конце эпохи.       Минхо бежал к покоям отца, и каждый удар его сапог о мрамор отдавался эхом конца. Он влетел в коридор, где уже собрались императрицы-матери и братья. Воздух был пропитан запахом ладана, горьких лекарств и затаенного страха. Не было только двоих: Бан Чана, который не отходил от лазарета, решив что преступник-омега ему важнее семьи, и Хёнджина, который давно стал для этой семьи призраком возмездия с Севера.       Лекарь Чхве вышел из покоев почившего пару минут назад императора и аккуратно прикрыл створки дверей. В коридоре он наткнулся на императорскую семью. Его за руку тут же схватила первая уже вдовствующая императрица, смотря бешеными глазами: — Ну? — нетерпеливо выдохнула она.       Но лекарь ничего не смог выдавить из себя. Только отрицательно покачал головой, опуская глаза вниз. Императора было уже не спасти. Его тело долго и больно умирало, разъедаемое недугом, как и сама Империя, изнутри.       Минхо застыл. В этот миг мир вокруг него словно замедлился. Он смотрел на закрытые двери и понимал: с этой секунды он больше не наследник, не регент и не тень своего отца.       Он - Император.       Полноправный правитель земель, которые сейчас содрогались под тяжестью его собственных ошибок.       Его сердце ныло от невыносимой, тупой боли. Смерть нерожденного сына оставила в его душе выжженную пустыню, а смерть отца наложила на его плечи непосильный груз ответственности. Он чувствовал, как власть, к которой он так стремился, теперь сдавливает ему горло, словно железный ошейник.       Я - Император, — пронеслось в его голове, но в этой мысли не было прежнего триумфа. Только холодное осознание того, что теперь он главная мишень.       Минхо обернулся к своим младшим братьям и министрам, которые уже начали склонять головы в первом, еще робком поклоне новому монарху. Его глаза сузились. Он прекрасно знал, что весть о смерти Юно долетит до Севера быстрее ветра. Хёнджин не упустит этот момент. В период междувластия, когда страна погружена в траур, Империя наиболее уязвима.       — Подготовьте всё для коронации, — голос Минхо был сухим и безжизненным. — Траур по отцу будет длиться семь дней, но армия должна быть приведена в полную боевую готовность немедленно.       Минхо развернулся и пошел прочь, оставляя за спиной рыдания матерей и шепот советников. Он стал Императором, но в этот момент он был самым одиноким человеком во всем государстве.

***

      Весть о смерти Императора Юно достигла северных границ на закате, когда небо окрасилось в цвет запекшейся крови. Хёнджин стоял на крепостной стене, глядя на бескрайние снега, когда гонец, загонявший коня до смерти, передал ему два запечатанных письма.       Первое было официальным, сухой пергамент с черной лентой, извещающий о кончине отца и переходе власти к кронпринцу Минхо. Хёнджин лишь усмехнулся, сминая бумагу в кулаке. Но когда он вскрыл второе письмо,от Бан Чана, его лицо превратилось в маску из застывшего льда.       Чан не стеснялся в выражениях. Он подробно описал каждую ночь кошмара, через которую прошел Ёнбок, шантаж ребенком, мучительное «лечение» от бесплодия и, наконец, финал - мертвое дитя и Ёнбок, истекающий кровью в лазарете под приговором к казни.

«Он умирает, Хёнджин. Его тело держится только на моей крови и призрачной надежде. Мечи в столице наточены, те, кто верен правде, уже присягнули тебе в тени. Мы ждем только твоего знамени на горизонте. Ждать больше нельзя, как только Енбок придет в себя, Минхо собственноручно казнит его».

      Тишина, воцарившаяся вокруг Хёнджина, была оглушительной. Его пальцы побелели, сжимая письмо. Внутри него что-то окончательно перегорело, оставив лишь кристально чистую, беспощадную ярость. Минхо не просто забрал трон, он попытался уничтожить единственное, что Хёнджин считал своим спасением.       — Генерал Сан! — голос Хёнджина прорезал холодный воздух, подобно удару бича.       Из тени башни вышел высокий, широкоплечий мужчина в тяжелых доспехах. Сан склонил голову, чувствуя исходящую от принца ауру смерти.       — Ваше Высочество?       — Созывай войска, — Хёнджин развернулся, и его длинные белые волосы взметнулись на ветру. — Отправляй гонцов в Джиндао и Синьян. Пусть все, кто присягнул мне на верность, выступают немедленно. Мы не идем защищать границы. Мы идем вырывать сердце узурпатора.       — Вы хотите идти на столицу сейчас? В разгар траура? — уточнил Сан, хотя в его глазах уже зажегся боевой азарт.       — Траур закончится, когда голова Минхо скатится по ступеням тронного зала, — Хёнджин шагнул к генералу, и его взгляд был темнее ночи. — Он объявил Ёнбока преступником за то, что сам же сотворил. Он называет себя Императором, сидя на костях моего ребенка. Мы выдвигаемся на рассвете.       Генерал Сан ударил кулаком в грудь в знак верности и быстро исчез в темноте, чтобы отдать приказы.       Хёнджин снова повернулся к югу, в сторону далекой столицы. В его голове стоял образ Ёнбока, не того сломленного омеги из письма Чана, а солнечного мальчика, который когда-то улыбался ему среди цветов.       — Держись, — прошептал он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Я иду, и я сожгу этот мир дотла, чтобы согреть тебя.

***

      Спустя пять дней после смерти императора Юно, горизонт на севере перестал быть прозрачным. Он затянулся густой, серой пылью, из которой доносился мерный, леденящий душу гул. Это был топот тысяч копыт и лязг тяжелого железа.       Хёнджин совершил невозможное. За пять суток он поднял северных головорезов, закаленных в пограничных стычках, и легионы Джиндао и Синьяна. Он не шел - он летел к столице, сменяя лошадей до тех пор, пока те не падали замертво. Его армия напоминала лавину: холодную, безмолвную и неотвратимую.       В это время столица должена была оплакивать душу почившего старого Императора и праздновать восшествие на престол нового, но вместо радости по улицам гулял сквозняк страха. Когда слухи о многотысячной северной армии со знаменами с оскалом северного волка и белые волосы всадника, возглавляющего авангард, по рядам стражи Минхо поползла паника.       — Это не просто бунт! — кричали офицеры, пытаясь выстроить испуганных новобранцев. — Это Хёнджин! Белый Дьявол идет!       Ряды стражи, еще вчера присягавшей Минхо, начали редеть. Солдаты шептались о том, что Минхо проклят, раз потерял наследника и отца в одну неделю. Многие тайно срывали с доспехов знаки отличия кронпринца, помня слова Бан Чана о том, кто на самом деле должен сидеть на троне. Паника, как лесной пожар, охватила гарнизон. Слухи о жестокости северян и ярости Хёнджина парализовали волю защитников еще до первого выстрела.       В лазарете же время словно остановилось. В воздухе пахло кровью и дешевыми благовониями, которые жгли, чтобы перебить запах гниения. Ёнбок лежал неподвижно. Его лицо, осунувшееся и бледное, казалось высеченным из льда. Несмотря на перелитую кровь Чана, омега так и не пришел в сознание. Его дух словно заплутал в темных лабиринтах между жизнью и смертью, отказываясь возвращаться в мир, где его ждали только боль и эшафот.       Чан сидел у его кровати, не смыкая глаз. Он слышал отдаленные крики на улицах и суету стражников за дверью. Он знал, Хёнджин близко.       — Пора просыпаться, — прошептал Чан, сжимая холодную руку Ёнбока. — Слышишь? Грохот у ворот... Это он. Он пришел за тобой.       Церемония коронации проходила в атмосфере, больше напоминающей похороны, чем торжество. Над столицей висело тяжелое, серое небо, а звук колоколов, возвещающих о новом Императоре, казался погребальным набатом.       Минхо стоял на возвышении в главном храме предков. Тяжелая мантия, расшитая золотыми драконами, казалась ему неподъемной, словно она была соткана из свинца. Когда верховный жрец возложил на его голову императорский венец, Минхо не почувствовал триумфа. В его ушах всё еще стоял предсмертный хрип отца и тишина, последовавшая за последним вздохом его нерожденного сына.       Он обернулся к собранию министров и вельмож. Сотни людей склонились перед ним в глубоком поклоне, выкрикивая:       «Долгих лет Императору!»       Но Минхо видел в их глазах лишь страх и затаенное ожидание. Все знали, что на Севере поднялся «Белый Дьявол».       — С этого дня закон - это я, — голос Минхо эхом разнесся под сводами храма, холодный и надломленный. — Любое проявление слабости будет караться смертью. Траур окончен. Начинается война.       В пяти днях пути от столицы земля стонала под копытами десяти тысяч коней. Хёнджин не давал своей армии отдыха. Он ехал впереди, его белые волосы, не прикрытые шлемом, развевались на ветру, как знамя грядущей кары.       Его лицо за эти дни осунулось и приобрело черты хищной птицы. Он почти не ел и не спал. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Ёнбока - окровавленного, брошенного в холодный лазарет, зовущего его на помощь.       — Быстрее! — приказал он генералу Сану, даже не оборачиваясь. — Если мы замедлимся хоть на час, я лично отрублю голову каждому десятнику.       — Солдаты на пределе, Ваше Высочество, — рискнул заметить Сан, пришпоривая коня, чтобы поравняться с принцем.       — Мой омега на пределе! — взревел Хёнджин, и в его глазах вспыхнуло безумие. — Минхо надел корону на свою голову, но он еще не знает, что эта корона станет его посмертной маской. Мы дойдем до столицы за два дня, даже если нам придется загнать всех лошадей и идти пешком по трупам врагов!       Армия Джиндао и Синьяна, видя неистовство своего предводителя, не смела роптать. Они видели в Хёнджине не просто принца, а воплощение древнего божества войны, идущего за своей парой.

***

      Небо над столицей затянуло багряными тучами, когда первые отряды Хёнджина начали демонстративную атаку на главные ворота. Грохот таранов и крики тысяч воинов создали идеальную завесу из хаоса. Минхо, облаченный в свои новые императорские доспехи, бросил все основные силы на стены, уверенный, что Хёнджин будет прорываться в лоб.       В это время с восточной стороны, в тени крепостных валов, Бан Чан, рискуя головой, бесшумно устранил часовых и повернул тяжелый рычаг. Малые ворота, скрытые плющом, со стоном приоткрылись.       Хёнджин вошел во двор первым. Его белые волосы были скрыты темным капюшоном, но глаза горели так, что их можно было узнать из тысячи. За ним тенью скользнули лучшие северные наемники. Они не издавали ни звука, пока один из молодых стражников, случайно вышедший из караулки, не поднял фонарь.       Свет выхватил бледное лицо принца. Стражник открыл рот, чтобы закричать, но клинок Хёнджина пронзил его горло раньше, чем первый звук сорвался с губ. Это была первая смерть в стенах дворца от руки «Белого Дьявола» в эту ночь. Хёнджин выдернул меч, даже не взглянув на падающее тело. Его цель была в южном крыле.       — Идите к главным казармам, отвлеките их, — бросил он своим людям. — Я иду за ним.       Бан Чан, выполнив свой долг, должен был повернуть к воротом и помочь северянам проникнуть в императорский двор, но он со всех ног мчался обратно в лазарет. Гул битвы уже доносился до коридоров дворца: звон стали, крики раненых и топот бегущих солдат создавали жуткую симфонию.       В лазарете пахло гарью, где-то неподалеку начался пожар. Чан ворвался в палату, тяжело дыша, и замер.       На кровати, среди измятых простыней, Ёнбок медленно поворачивал голову. Его веки, тяжелые и опухшие от долгого забытья, дрогнули и открылись. Первое, что он увидел, были испуганные глаза Чана и отблески пламени в окне.       — Чан... — его голос был тише шелеста сухой листвы. — Что... что это за шум?       — Он здесь, Ёнбок, — Чан подлетел к нему, подхватывая под спину, помогая сесть, хотя омега всё еще был смертельно слаб. — Хёнджин прорвался во дворец. Слышишь? Это рушится мир Минхо.       Ёнбок судорожно вдохнул. В его груди, там, где текла кровь Чана, что-то болезненно и горячо отозвалось на звук далекого, но такого знакомого лязга стали. Он еще не мог стоять, но его сознание, вырванное из тьмы звуками войны, прояснилось.       — Хёнджин... — повторил он, и в его глазах, затуманенных болью, впервые за долгое время блеснула искра жизни.       В этот момент дверь в лазарет содрогнулась от мощного удара. Снаружи послышались крики верной гвардии Минхо, получившей последний приказ:       «Убить омегу, если город падет».       — У нас мало времени, — Чан обнажил меч, загораживая Ёнбока собой. — Хёнджин идет к нам, но стража Минхо уже на пороге. Держись за меня, Ёнбок. Сегодня мы либо выйдем отсюда свободными, либо не выйдем совсем.

***

      Дворец погрузился в призрачное безмолвие. Те самые коридоры, что еще недавно содрогались от криков Ёнбока во время «лечения» и тяжелых шагов стражи Минхо, теперь пустовали. Хёнджин стремительно продвигался вперед. Он знал, что его план сработал, пока северные наемники вместе с Бан Чаном отвлекали основные силы у главных ворот, путь к сердцу змеиного гнезда был открыт.       Тонкие ткани его черных одеяний, расшитых золотом, развевались при каждом шаге, подобно крыльям хищной птицы. На фоне этих одежд кожа Хёнджина казалась мертвенно-бледной, а лицо застывшей маской ярости и скорби. В руках он сжимал меч, с которого еще стекала алая кровь тех немногих, кто встал у него на пути. Каждая капля на лезвии была напоминанием о том, через что прошел Ёнбок, о потере их ребенка, о мучительных процедурах, о днях, проведенных в коме.       На повороте Хёнджин замер. Перед ним стоял Джисон - младший брат-омега, чьи глаза блестели от слез. За его спиной стояли двое стражников.       — С дороги, братец, я не хочу причинять тебе боль, — голос Хёнджина прозвучал пугающе спокойно. Ему не нужен был Джисон. Ему нужен был тот, кто превратил жизнь его любимого в ад.       — Сделаешь ещё шаг, и мне придется убить тебя, Хенджин, — прошептал Джисон, хотя его руки, сжимавшие меч, заметно дрожали.       — Прислуживаешь Минхо, потому что наш братец не способен постоять сам за себя? — желваки заиграли на лице Хвана. — Он пользуется тобой, Хан.       — Замолчи! И всё равно он мой кровный брат! — вскричал омега. — Пожалуйста, уходи отсюда!       Но Хёнджин не собирался уходить. Он сделал шаг вперед, и сталь столкнулась со сталью. Движения Хвана были точными, выверенными в бесконечных сражениях на Севере. Один стражник упал замертво, за ним, спустя мгновение, второй. Брызги теплой крови окропили лицо Хёнджина, но он лишь дергано стер их рукавом.       Джисон снова преградил ему путь. Он был напуган, его губы дрожали, но он не отступал. Хёнджин не хотел этого, но жажда мести и близость цели застилали разум. Когда омега бросился в атаку, Хёнджин среагировал инстинктивно: его клинок вошел глубоко в тело брата.       Мир словно замер. Хёнджин подхватил обмякшее тело Джисона. Он видел, как стекленеют глаза мальчика, как из уголка рта бежит густая кровь. Сердце омеги остановилось прямо у него на руках. Стиснув зубы до белизны, Хёнджин опустил тело на скрипящие половицы. Это была цена, которую он готов был заплатить.       Когда он ворвался в покои кронпринца, Минхо даже не поднял головы. Он сидел за столом, выводя иероглифы, словно вокруг не рушилась империя. В комнате пахло полынью и горькими травами, тем самым запахом, который Ёнбок возненавидел в лазарете.       — И не стыдно же тебе, Хенджин-а? — елейно протянул Минхо, не прерывая письма. — Только наш отец скончался, так ты за троном пришел… троном, который тебе не принадлежит.       Хёнджин ответил рыком. Он бросился в атаку, желая разрубить узурпатора на месте. Клинки столкнулись с оглушительным лязгом. Минхо, опытный воин, улыбался, словно это была лишь игра.       — Переманил Бан Чана? — насмехался он, отражая удары. — Думаешь, свора наемников поможет тебе? Или это всё слепая ревность к Ёнбок-и?       — Заткнись! — взревел Хёнджин. Ярость, копившаяся с того момента, как он получил письмо о страданиях Ёнбока, выплеснулась в один молниеносный выпад.       Лезвие вошло Минхо под ребра. Время остановилось. Кровь быстро пропитывала роскошные одежды нового императора. Минхо прислонился к стене, захлебываясь кашлем, но даже в этот момент на его губах играла кровавая усмешка.       — Рад, негодник? — прохрипел он. — Ты всё равно не сможешь стать хорошим альфой для Ёнбока. Не дорос, зайчик-беляк.       — Встретимся в аду, — Хёнджин с силой толкнул рукоять, вгоняя меч до самого эфеса, пока Минхо не обмяк окончательно.       В этот момент двери распахнулись. В покои вбежали министры, пара северян и Бан Чан, который поддерживал бледного, едва стоящего на ногах Ёнбока. Омега, только что пришедший в себя после переливания крови Чана, в ужасе замер.       С меча Хёнджина капала теплая кровь его братьев. Он поднял взгляд и столкнулся глазами с Ёнбоком. Тишина была нарушена лишь громовым голосом Бан Чана, который первым упал на колени перед новым правителем:       — Слава императору Хвану! Кронпринц Минхо мертв!       Министры подхватили клич, склоняя головы в лужах крови. Хёнджин стоял посреди этого хаоса - победитель, убийца собственных братьев, новый Император и единственный, кто теперь мог защитить Ёнбока.