ни хороший, ни плохой

YONGZOO - Sweet Home       Меч с глухим, тяжелым лязгом ударился о деревянный пол, оставляя за собой дорожку из капель еще теплой крови. Хёнджин даже не обернулся на звук, для него этот клинок, как и крики министров, и коленопреклоненный Бан Чан, больше не имели значения. Весь его мир, вся его ярость и вся его любовь в этот момент сосредоточились на одной единственной хрупкой фигуре в дверях.       Он шагнул вперед, минуя тело Минхо, не замечая крови на своих сапогах. Хёнджин двигался медленно, словно боялся, что Ёнбок - это лишь видение, порожденное запахом жженых благовоний и безумием боя. Его руки, еще минуту назад безжалостно сжимавшие рукоять меча, теперь мелко дрожали.       — Ёнбок-а... — его голос сорвался, превратившись в едва слышный выдох.       Он подошел вплотную, обдавая омегу запахом мороза, железа и далеких северных ветров. Хёнджин протянул руку и невероятно аккуратно, кончиками пальцев, коснулся бледной, почти прозрачной щеки Ёнбока. Он был так нежен, словно касался крыла бабочки, боясь, что от малейшего давления этот измученный человек рассыплется в прах.       Ёнбок смотрел на него огромными, полными слез глазами. Ноги омеги подкосились, слабость после потери ребенка, яда и переливания крови навалилась на него свинцовой тяжестью. Сознание начало медленно угасать, края зрения затянуло черной дымкой. Он начал оседать, но Хёнджин мгновенно подхватил его, прижимая к своей груди, пачкая светлые одежды Ёнбока чужой кровью на своих руках.       — Я здесь, я держу тебя, — шептал Хёнджин, зарываясь носом в растрепанные волосы омеги. — Всё закончилось. Слышишь? Больше никто тебя не тронет.       Ёнбок тяжело дышал, его пальцы судорожно вцепились в расшитую золотом ткань одеяния Хёнджина. Несмотря на жуткую слабость, которая буквально выключала его тело, в его сознании горела одна единственная мысль, которая не давала покоя. Он с трудом повернул голову в сторону Бан Чана, который всё еще стоял на коленях неподалеку.       — Чан... — прохрипел Ёнбок, и в этом звуке было столько мольбы, что у присутствующих перехватило дыхание. — Дахэ... Прошу тебя... принеси мне Дахэ. В мои покои... сейчас же.       Он не мог ждать ни секунды. Ему нужно было физически почувствовать тепло своей дочери, убедиться, что она жива и невредима, прежде чем тьма окончательно заберет его в обморок.       Бан Чан быстро поднял взгляд, встретившись глазами с Хёнджином. Новый Император едва заметно кивнул, не выпуская Ёнбока из объятий.       — Я принесу её, Ёнбок. Обещаю, — твердо ответил Чан, быстро поднимаясь на ноги и направляясь к выходу. — Она будет в твоих руках прежде, чем ты успеешь уснуть.       Хёнджин подхватил Ёнбока на руки, перехватив омегу под лопатками и коленями, прижимая его к своему теплеющему под толстой коркой льда, сердцу, и понес прочь из этого оскверненного смертью кабинета. Ему было плевать на коронацию, на министров и на труп брата у стены. Главное сокровище империи сейчас бессильно прижималось к его плечу, наконец-то находясь в безопасности.

***

      Хёнджин внес Ёнбока в его покои, которые теперь казались пугающе тихими без властного присутствия Минхо. Удивительно, но он все еще помнил наизусть, куда нужно идти. Альфа аккуратно опустил омегу на кровать, застеленную свежим шелком, и на мгновение замер, глядя на бледное лицо своего единственного смысла жизни. Хёнджин не позвал слуг; он не хотел, чтобы кто-то еще касался Ёнбока, видел его уязвимость или смывал с него грязь этих страшных недель.       Принеся чашу с теплой водой и мягкую ткань, Хёнджин сел на край постели. Его руки, всё еще испачканные кровью Минхо и Джисона, казались ему самому оскверненными, поэтому он долго и тщательно оттирал собственные ладони, прежде чем коснуться кожи Ёнбока.       Он начал с лица. Хёнджин бережно стирал капли пота, следы слез и ту серую лазаретную пыль, что въелась в поры. Каждое движение было наполнено благоговением. Когда он перешел к рукам Ёнбока, тонким, с выступающими венами, его сердце сжалось. Он видел следы от игл, через которые в омегу вливалась кровь Чана, и синяки на запястьях, оставшиеся от хватки Минхо.       — Всё смыто, — шептал Хёнджин, обтирая плечи и шею Ёнбока. — Больше нет никакой крови. Больше нет боли.       Ёнбок лежал, прикрыв глаза, его дыхание было поверхностным и слабым. Он едва чувствовал прикосновения, находясь в том пограничном состоянии, где реальность смешивается с бредом. Но стоило дверям тихо скрипнуть, как он вздрогнул.       В комнату вошел Бан Чан. Он выглядел изможденным, его доспехи были погнуты и залиты грязью, но в руках он держал пятимесячную Дахэ.       — Она была в безопасности, — тихо сказал Чан, подходя ближе. — Мои верные люди спрятали её в подвалах, как только начался штурм.       Ёнбок мгновенно распахнул глаза. Сила, взявшаяся из ниоткуда, заставила его приподняться на дрожащих локтях. Хёнджин тут же подложил ему под спину подушки, поддерживая за плечи.       — Дахэ... — выдохнул Ёнбок, протягивая вперед исхудавшие руки.       Когда Бан Чан бережно передал сверток в руки Ёнбока, Хёнджин невольно отступил на полшага. Его сердце, которое не дрогнуло даже в момент, когда он пронзал мечом плоть старшего брата, вдруг пропустило удар. Он смотрел на это крошечное существо и чувствовал, как внутри него поднимается волна первобытного, почти пугающего осознания.       Всю дорогу с Севера он думал о Дахэ как об обременении, как о живом напоминании о связи Ёнбока с Минхо. Он был готов терпеть её ради любви к омеге, но не был уверен, сможет ли когда-нибудь полюбить дитя своего врага.       Но сейчас, в приглушенном свете покоев, картина была иной.       Ёнбок, бледный и почти прозрачный, прижимал девочку к себе с такой неистовой силой, будто она была его единственным якорем в этом мире. И когда Дахэ, разбуженная движением, приоткрыла глаза и крохотным кулачком коснулась щеки матери, Хёнджин замер. У неё не было холодного, хищного взгляда Минхо. На её теле проступали едва заметные редкие родинки, как у Ёнбока, а губы были капризно изогнуты точь-в-точь как у человека, ради которого Хёнджин сжег свою душу.       — Посмотри на неё, Хёнджин-а... — прошептал Ёнбок, поднимая на него глаза, полные надежды и затаенного страха, словно Хенджин отреагирует на нее как Минхо, словно она бесполезный цветок, лишь возможный благостный союз для Империи в будущем, но Хенджин не был Минхо. — Посмотри, какая она...       Хёнджин медленно опустился на край кровати. Его огромная ладонь, всё еще пахнущая железом и порохом, осторожно приблизилась к ребенку. Он действовал так, словно перед ним была самая хрупкая драгоценность в поднебесной. Когда кончик его пальца коснулся мягкой детской ладошки, Дахэ внезапно крепко ухватилась за него, словно признавая в этом сильном, пахнущем войной альфе своего нового защитника.       В этот момент что-то внутри Хёнджина окончательно надломилось. Ненависть к Минхо, которая должна была распространиться и на его семя, вдруг испарилась, вытесненная щемящим чувством нежности. Он понял: эта девочка не была наследницей тирана. Она была частью Ёнбока, частью той чистоты, которую Минхо пытался осквернить, но так и не смог.       — Она - это ты, — выдохнул Хёнджин, и в его глазах блеснули непрошеные слезы. — Мой маленький солнечный лучик...       Он поднял взгляд на Ёнбока, и в этом взгляде была клятва.       — Она никогда не узнает, кто был её отцом на самом деле. С этой секунды она моя дочь. И я убью любого, кто посмеет напомнить ей о прошлом. Она будет носить имя Хван, и вся северная мощь Империи будет охранять её колыбель.       Хёнджин склонился и запечатлел поцелуй на крохотном лбу Дахэ, а затем на дрожащих губах Ёнбока. Теперь их было трое. И эта связь, скрепленная кровью, страданиями и искуплением, была крепче любой короны.       Бан Чан стоял в тени, и его лицо оставалось непроницаемой маской, в то время как внутри разыгрывалась настоящая буря. Он молча наблюдал за этой сценой, как Хёнджин, этот белый дьявол, чьи руки еще не обсохли от крови собственных братьев, теперь с почти божественным трепетом касается губ Ёнбока. Как он, не колеблясь, провозгласил себя отцом Дахэ, забирая под свое крыло то, что еще вчера было проклятым семенем Минхо.       В груди Чана что-то болезненно кольнуло. Ему было туго смотреть на эту нежность не потому, что он не желал Ёнбоку счастья, а потому, что он сам пролил не меньше крови, чтобы этот омега остался жив. Именно его кровь сейчас текла в жилах Ёнбока, буквально поддерживая в нем жизнь, пока Хёнджин собирал плоды этой победы.       Но Чан быстро подавил это минутное смятение. Он был прежде всего стратегом, холодным и расчетливым игроком, который привык смотреть на несколько ходов вперед.       Наслаждайся, Хёнджин-а, — подумал он, и тень едва заметной, горькой ухмылки коснулась его губ. — Наслаждайся этой идиллией, пока можешь.       Минхо был мертв. Самое крупное препятствие на пути к истинному величию было устранено. Хёнджин сейчас выглядел победителем, императором, окруженным ореолом славы и любви, но для Чана он оставался лишь «цепным псом», который выполнил самую грязную работу, зачистил трон от безумца. Хёнджин был воином, стихией, но он не был политиком. Его чувства к Ёнбоку были его величайшим сокровищем и одновременно его самой уязвимой пятой, за которую Чан мог потянуть в любой момент.       Бан Чан напомнил себе, зачем он здесь. Он не был просто верным братом или бескорыстным спасителем. Каждое его действие, каждая капля крови, отданная Ёнбоку, были инвестицией в будущее, где он сам будет стоять на вершине. Хёнджин проложил путь мечом, но удержать власть в Империи, охваченной пламенем, будет куда сложнее.       Он еще раз взглянул на Ёнбока, который, наконец, забылся мирным сном в руках Хёнджина, прижимая к себе дочь. Это была красивая картина, достойная кисти лучшего художника, но Чан знал цену этой красоты.       — Покойся с миром, брат, — едва слышно прошептал Чан, адресуя эти слова то ли мертвому Минхо, то ли той части себя, которая еще могла сочувствовать.       Он развернулся и бесшумно вышел из покоев. Идиллия была лишь краткой передышкой перед новой главой борьбы. Минхо пал, Хёнджин воцарился, но настоящая игра за трон только начиналась, и Бан Чан был готов сделать свой следующий ход, когда пыль от падения Минхо окончательно уляжется.

***

      Первый день негласного правления Хёнджина начался не с триумфальных гимнов, а с тяжелого запаха старой бумаги и сухого шелеста докладов. Тронный зал, еще хранивший на своих колоннах следы недавних сражений, стал местом, где «Белый Дьявол» Севера превращался в политического стратега.       Хёнджин восседал на массивном троне, облаченный в темные императорские одежды. Его взгляд, холодный и пронзительный, заставлял чиновников склоняться ниже обычного. Он слушал их долго, методично выуживая правду из потока лести. Министры наперебой жаловались на тиранию Минхо и косность покойного Юно, стремясь выслужиться перед новым господином.       — Довольно, — оборвал их Хёнджин, и в зале мгновенно воцарилась тишина. — Я услышал достаточно о прошлом. Моя цель сделать так, чтобы имя Минхо стерлось из памяти народа, словно его правление было лишь дурным сном. Мы не будем исправлять его законы, мы напишем новые.       Он говорил об экономических реформах, об укреплении границ и о снижении налогов для провинций, истощенных войнами. Но пока его уста произносили слова о благе Империи, в голове всплывали картины израненного Ёнбока и мертвого Джисона. Внутри Хёнджина всё еще клокотала темная, неудовлетворенная ярость.       Когда зашла речь о похоронах, Хёнджин на мгновение сжал подлокотники трона так, что дерево хрустнуло.       — Кронпринц Минхо и принц Джисон будут захоронены в императорской усыпальнице со всеми полагающимися почестями, — произнес он ровным, безжизненным тоном. — Траур продлится семь дней.       Это было необходимо ради легитимности. Весь мир должен был видеть достойную смену власти, а не кровавую резню. Но внутри Хёнджин содрогался от отвращения. Если бы его воля не была скована короной, он бы приказал выставить тело Минхо на растерзание стервятникам, разрубив его на мелкие куски, чтобы его проклятая душа никогда не нашла покоя и вечно скиталась между мирами, стеная от боли. Однако теперь он был Императором, и его первым уроком стала необходимость скрывать личную ненависть за маской государственного достоинства.       Назначили дату официальной коронации - через месяц после окончания траура. Это время было нужно, чтобы укрепить позиции и убедиться, что ни один сторонник Минхо не поднимет голову.       Бан Чан стоял у массивной колонны, скрестив руки на груди, и его взгляд цепко следовал за каждым движением Хёнджина. Рядом с ним, сохраняя идеальную выправку, находился Джехён, которого срочно отозвали из родового поместья. Если Джехён выглядел просто сосредоточенным, то Чан внутри себя испытывал нечто среднее между неохотным восхищением и холодной тревогой.       Хёнджин, которого многие считали лишь грубой силой, в первый же день проявил неожиданную политическую хватку. Он не просто сидел на троне, он доминировал в пространстве. Чан подмечал, как умело Хван лавировал между интересами старых чиновников, как твердо пресекал попытки лести и как четко обозначал сроки реформ.       Однако внимание Чана привлекало другое. На фоне тяжелого золота и темного дерева тронного зала Хёнджин выглядел почти нереально, как призрак. Его длинные светлые волосы отливали серебром в свете факелов, а бледная, почти прозрачная кожа казалась фарфоровой. Чан видел, как под этой кожей на висках и руках отчетливо проступают синие вены - признак крайнего нервного и физического истощения, который Император тщательно скрывал за стальной осанкой, но от глаза третьего принца ничего не скроется в этом дворце.       Чиновники поглядывали на него косо, с суеверным страхом. В их глазах этот альфа был слишком красив и слишком опасен, словно древний дух, сошедший с гор. Но стоило Хёнджину заговорить, как их сомнения тонули в его низком, властном голосе.       Ты удивляешь меня, Хёнджин, — подумал Чан, едва заметно сузив глаза. — Ты не просто взял власть. Ты надел её на себя как вторую кожу. Но чем больше ты отдаешь себя трону, тем меньше тебя остается для Ёнбока. И это идеальный расклад для меня.       Джехён слегка наклонился к Чану, шепнув едва слышно:       — Он выглядит так, будто не спал вечность. Долго ли он продержится в таком темпе?       — Он держится на чистой воле и ярости, Джехён, — ответил Чан, не сводя взгляда с Хёнджина. — Но воля имеет свойство истощаться, когда цель достигнута. Сейчас его ведет месть и страх за омегу. Посмотрим, что останется от него, когда пыль уляжется.       В этот момент Хёнджин закончил обсуждение налогов и его взгляд на долю секунды пересекся со взглядом Чана. В этом безмолвном обмене информацией не было ни доверия, ни тепла, только признание силы друг друга.       Тронный зал, погруженный в напряженное обсуждение государственных дел, содрогнулся, когда тяжелые двери распахнулись от мощного удара. В проеме, подобно вестнику апокалипсиса, стояла первая вдовствующая императрица. Черный шелк ее траурных одежд поглощал свет факелов, а лицо, искаженное горем и яростью, казалось восковой маской. Было неясно, по кому она скорбела сильнее: по Императору Юно, чье ложе она делила десятилетиями, или по обоим своим сыновьям, Минхо и Джисону, чья кровь еще не высохла на руках человека, сидящего сейчас на троне.       — Братоубийца! — ее крик, пронзительный и полный ненависти, заставил министров втянуть головы в плечи. — Ты осквернил этот трон! Ты, рожденный от безродного наложника, посмел поднять меч на истинную кровь Империи!       Она шла по залу, и каждый ее шаг отдавался эхом. Она выплевывала оскорбления одно за другим, требуя права регентства и проклиная «северного узурпатора».       Хёнджин сидел неподвижно. На его бледной шее и висках вздулись синие вены, а пальцы впились в подлокотники трона с такой силой, что костяшки побелели. Ярость застилала ему глаза, но он понимал: если он сорвется сейчас, он проиграет. Бан Чан, стоявший неподалеку, внимательно наблюдал, как император подавляет в себе зверя.       Когда императрица остановилась в нескольких шагах от возвышения, задыхаясь от собственного крика, Хёнджин заговорил. Его голос был обманчиво спокойным, но в нем чувствовалось такое давление, что воздух в зале, казалось, стал тяжелее.       — Ваше Величество, ваше горе велико, и оно затмевает ваш разум, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Но Империя не может ждать, пока вы утолите свою жажду мести. Двор больше не нуждается в вашей опеке.       Женщина задохнулась от возмущения, но Хёнджин не дал ей вставить ни слова.       — С этого момента вы освобождаетесь от всех придворных обязанностей. Вы отправляетесь на покой в восточное императорское поместье. Там свежий воздух и горы - это лучшее место, чтобы в тишине молиться за души ваших сыновей.       — Ты не смеешь! — взвизгнула она, теряя последние остатки достоинства. — Ты ничто! Тень наложника! Я - законная власть!       Она разразилась потоком площадной брани, оскорбляя его происхождение и внешность прилюдно, перед всем советом. Лицо Хёнджина стало каменным. Он медленно поднял руку, давая знак.       Тут же из теней вышли воины в тяжелых северных доспехах. Это были не изнеженные дворцовые гвардейцы, которых Хёнджин заменил в первый же час своего правления, а его верные северные головорезы, для которых слова императрицы были лишь пустым шумом.       — Уведите её, — коротко приказал Хёнджин. — И подготовьте экипаж. Она покинет столицу до заката.       Стражники грубо, но эффективно подхватили женщину под руки. Ее крики и проклятия продолжали звучать, затихая лишь тогда, когда массивные двери зала захлопнулись за ней навсегда.       В зале воцарилась гробовая, звенящая тишина. Министры боялись даже дышать. Хёнджин обвел их тяжелым взглядом, и в этом взгляде читалось ясное предупреждение: старый порядок мертв.       — Продолжим, — сухо произнес он, поправляя рукав своей черной одежды.       Бан Чан слегка склонил голову, пряча за губами холодную улыбку. Хёнджин только что совершил политическое самоубийство в глазах консерваторов, изгнав мать императора, но при этом он окончательно утвердил свою власть силы. Теперь никто не посмеет перечить ему открыто, но шепот в тенях станет еще ядовитее.       — На сегодня всё, — Хёнджин поднялся, давая понять, что аудиенция окончена. — Бан Чан, останься. Нам нужно обсудить распределение войск в столице.       Когда чиновники покинули зал, пятясь и кланяясь, Хёнджин остался наедине с Чаном. Он медленно снял тяжелый венец и потер виски.       — Ты видел Ёнбока сегодня? — спросил он, и его голос мгновенно лишился императорской стали, став человеческим и усталым. — Как он? Лекарь Чхве говорит, что опасность миновала, но я боюсь... боюсь, что когда он окончательно придет в себя, он не сможет смотреть на меня после того, как я убил Джисона.       Хёнджин посмотрел на Чана, ища в нем поддержки, не подозревая, что за спокойным лицом брата скрывается разум, который уже просчитывает, как использовать эту слабость нового Императора в своих интересах.       — И... легитимность, — тихим, надтреснутым голосом произнес Хёнджин. — Смерть братьев не сделала меня правителем в глазах тех, кто стоит за этими стенами. Для народа я тот, кто принес горе в императорский дом. Для соседних государств - удобная мишень, правитель, чья власть держится на остриях мечей гвардейцев.       Он наконец повернулся. Лицо его было бледным, но в глазах застыла холодная решимость. Он больше не был тем импульсивным юношей, который жаждал мести. Теперь он был игроком, который понимал, что проигрывает партию, еще не успев ее начать.       — Кровь смыла моих врагов, но она же запятнала трон, Чан. Мне не нужны новые казни. Мне нужно, чтобы мир поверил, что мой приход был... спасением. Единственным выходом.       Он медленно встал с трона и спустился к Бан Чану, остановившись на две ступени выше, чтобы смотреть ему прямо в глаза.       — Я знаю, Чан... Ты умеешь плести паутину так, что жертва считает ее шелком. Скажи мне, как мне стать законным Императором в глазах тех, кто меня ненавидит? Как заставить королей соседних земель признать меня равным, а не узурпатором?       Бан Чан слегка склонил голову, надеясь, что длинные пряди не убранных волос, скроют его едва заметную улыбку. Внутри него уже выстраивались сложные логические цепочки.       Он боится, — мелькнуло в голове у Чана. — Он осознал, что трон - это не только власть, но и мишень. И теперь он пришел к единственному человеку, который может превратить его преступление в добродетель.       Чан сделал шаг вперед, вступая в круг света.       — Чтобы народ полюбил вас, Ваше Величество, им нужно дать не правду, а надежду, — мягко произнес он. — Мы не будем оправдываться, и не будем говорить всю правду. Мы создадим новую историю. Нам нужно объявить о заговоре, который Минхо и Джисон якобы вели против самого существования Империи. Ваши действия станут актом самопожертвования ради спасения нации. И так как именно вы защитили нашу Империю...именно вы станете новым Императором. — Чан сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Хёнджина. — А что касается других стран... Ничто так не легитимизирует власть, как стабильность и выгодные браки. Ваш союз с Ёнбоком, представителем древнего правящего рода Ли из Кигона, станет символом примирения и милосердия. Это покажет, что вы не тиран, а созидатель. Я возьму на себя подготовку документов и послов. К тому времени, как они прибудут в столицу, в архивах будут лежать неопровержимые «доказательства» предательства ваших братьев.       Хёнджин долго смотрел на Чана, словно пытаясь найти в его словах подвох. Затем он медленно кивнул и опустил тяжелую голлву себе на грудь, скрывая бледное лицо за звездными прядями длинных волос.       Даже если в глазах Бан Чана и был подвох, Хенджин не сможет этого увидеть. Он уже знал, на что был способен третий принц, и кажется, Хенджину, что он и сам оказался в паутине братца Чана.       — Сделай это. Сделай так, чтобы мое имя перестали шептать с ужасом. Пусть они верят во что угодно, лишь бы эта вера укрепляла стены моего дворца.

***

      Солнечный луч, прошедший сквозь тяжелые портьеры, казался Ёнбоку слишком ярким, почти болезненным. Он медленно открыл глаза, ощущая, как приходит сознание к нему легкими, вязкими толчками, пока взгляд не остановился на резной колыбели рядом с постелью. Дахэ. Крошечная, пятимесячная Дахэ мерно посапывала, перебирая во сне пухлыми пальчиками. Она была жива. Она была здесь.       Ёнбок почувствовал, как в груди разливается болезненное тепло.       Ёнбок приподнялся на локтях, чувствуя слабость в теле. Мысли путались, наслаиваясь друг на друга. Еще вчера он был супругом кронпринца, омегой, чья жизнь была расписана на десятилетия вперед в тени Минхо. Теперь же он - вдовствующий омега. Титул, пахнущий одиночеством и пеплом. Но в сердце Ёнбока, глубоко под слоями траура и страха, жило нечто, в чем он боялся признаться даже самому себе все эти месяцы.       Любовь к Хёнджину всегда была его тайным грехом, его личным адом и раем. Он скрывал этот трепет за вежливыми поклонами и опущенным взглядом. И теперь, когда мир перевернулся, это чувство вспыхнуло с новой, пугающей силой. Хёнджин не просто захватил трон, он забрал Ёнбока из пустоты.       Теперь она будет моей дочерью, — эхом отозвались в голове слова Хёнджина.       Ёнбок закусил губу, глядя на Дахэ. Если Хёнджин признает её своей, это даст ей защиту, о которой Дахэ не могла бы и мечтать даже при Минхо. Но цена... Ёнбок понимал, к чему всё идет. Чтобы маленькая омега Дахэ стала законной дочерью Императора, Хёнджин должен стать её отцом. А это значит, что Ёнбоку придется снова войти в храм, но уже под руку с тем, чье имя он шептал по ночам в подушку, пока Минхо спал на другой половине постели.       Неужели это действительно произойдет? — думал он, и его сердце пускалось в неровный пляс. — Неужели я стану его супругом? Неужели моя дочь будет называть его отцом?       Это казалось безумием, почти кощунством, но Ёнбок не мог заставить себя чувствовать гнев. Только горькую, обреченную нежность. Хёнджин строил свою Империю, и даже в этой новой реальности он отвел место для Ёнбока и его ребенка... в отличии от того же Минхо.       Ёнбок осторожно протянул руку к колыбели, погладив Дахэ по крошечной ручке.       Прости меня, — подумал он, обращаясь то ли к покойному Минхо, то ли к самой Дахэ. — Но если это единственный способ сохранить тебя... если это путь, который приведет меня к нему... я пройду его.       Он понимал, что для всех он останется трофеем, символом легитимности нового режима. Но для самого себя Ёнбок знал правду. Он добровольно сдастся в этот плен, потому что стены, возведенные Хёнджином, были единственным местом, где он по-настоящему хотел находиться.

***

      Закат окрасил небо над столицей в цвет запекшейся крови и золота. Тяжелые колеса экипажа мерно поскрипывали по гравию, унося ту, что еще вчера была самой могущественной омегой Империи.       Первая императрица-мать сидела в паланкине неподвижно, облаченная в траурный шелк настолько темный, что он казался провалом в пространстве. Она едва заметно коснулась уголков глаз кружевным платком. Хёнджин, стоявший на вершине мраморной лестницы, наблюдал за этим с ледяным прищуром. Он мог бы поспорить на что угодно, но эти слезы не были данью памяти Минхо или Джисону. Она оплакивала не сыновей. Она оплакивала утраченную власть, шелк, который больше не будет касаться ее кожи по праву хозяйки, и кресло в Малом совете, которое сегодня утром было вырвано у нее на глазах у всех министров.       Вокруг Хёнджина замерла его «новая» семья - те, кто уцелел или возвысился в этом хаосе.       Бан Чан стоял чуть позади, сложив руки за спиной. Его лицо было непроницаемым, но в его позе сквозило хищное удовлетворение. Рядом замер Джехён, стараясь не привлекать лишнего внимания, словно тень, ожидающая приказа Неба или же самого Бога.       Вторая императрица-мать - омега, сохранившая свой статус лишь благодаря вовремя проявленной гибкости, украдкой поглядывала на Хёнджина. Он выглядел пугающе величественно в новых одеждах, расшитых золотыми драконами. Вышитые ящеры, казалось, извивались при каждом его вдохе, обнимая кольцами его тонкую фигуру. Его белые, как первый снег, волосы рассыпались по плечам, обрамляя мертвенно-бледное лицо.       Глядя на его прямую спину и спокойный, почти застывший взгляд, Вторая императрица чувствовала, как по позвоночнику пробегает холод. Она знала Хёнджина с его рождения и видела, за этой маской спокойствия на самом дне его зрачков полыхает триумф. Чистый, жестокий и долгожданный.       Ее охватил первобытный страх. Она невольно вспомнила ту старую, тщательно похороненную правду, которую разделяла с изгнанной женщиной. Они обе знали, почему папа-наложник, истинный родитель Хёнджина, ушел к предкам так рано, не успев даже запечатлеть в памяти сына черты своего лица. Это было не проклятие и не болезнь. Это был сговор ее и первой императрицы-матери, так сказать политика дворца, где лишние омеги исчезали, как дым на ветру. Почившему Императору Юно непристало иметь вместе с двумя официальными женами еще и наложника. Да такого наложника, который своей жизнью и правом на сердце Великого Императора Юно мог загубить жизни сразу двух официальных жён. Императрицы не могли допустить такого.       Как бы мне не оказаться следующей, — пронеслось в ее голове. — Хёнджин не забывает обид. Он просто ждет, когда месть станет максимально эффективной.       Хёнджин проводил экипаж взглядом, пока тот не скрылся за воротами.       — Пыль улеглась, — негромко произнес он, и звук его голоса заставил Вторую императрицу вздрогнуть. — Чан, проследи, чтобы её преданные слуги не задержались в столице. Мне не нужны сорняки, которые будут мечтать о возвращении старого сада.       — Будет исполнено, Ваше Величество, — отозвался Чан, бросив мимолетный взгляд на свою мать, Вторую императрицу, словно оценивая, сколько еще она сама продержится на этой лестнице. И, конечно же, в случае чего он должен будет любым способом защитить её.       Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставляя дворец в сумерках.

***

      Кабинет Бан Чана в дворце утопал в полумраке, разогнанном лишь дюжиной свечей. Перед ним на массивном дубовом столе лежали стопки документов: личные письма Минхо, долговые расписки Малого совета и чистые листы пергамента с оттисками императорских печатей, которые Чан научился подделывать еще в юности.       Его пальцы, облаченные в тонкие кожаные перчатки, уверенно водили кистью с чернилами. Он не просто писал отчеты, он переписывал историю. Пара фраз о тайных поставках оружия из вражеского королевства, подделанная подпись покойного кронпринца на соглашении с мятежниками, и вот уже Минхо в глазах будущих поколений превращался из благородного правителя в предателя, которого Хёнджин был вынужден остановить.       Той ночью двери кабинета Чана открывались трижды.       Сначала пришел министр казначейства. Он дрожал, зная, что был близок к кронпринцу. Чан не стал угрожать ему плахой. Он просто положил перед ним фальшивый документ, доказывающий причастность министра к заговору Минхо.       — Либо завтра вы подтвердите перед Советом, что покойный кронпринц Минхо расхищал казну для подготовки восстания, либо этот лист ляжет на стол Императора Хенджина, — мягко произнес Чан, попивая вино. — Выбирайте: статус верного слуги нового режима или плаха.       Министр, конечно же, выбрал статус. К утру у Чана был человек, контролирующий финансы Империи, обязанный ему жизнью.       Затем был командующий столичным гарнизоном. С ним Чан говорил о порядке и стабильности. Он пообещал генералу расширение полномочий, если тот присягнет лично ему в интересах Его Величества. Генерал кивнул. Теперь мечи гарнизона подчинялись голосу Чана раньше, чем приказу Хёнджина.       Когда последний гость покинул кабинет, Чан подошел к окну. Вдалеке виднелись огни покоев Хёнджина. Альфа хищно оскалился.       Хёнджин был инструментом. Громким, яростным, эффективным для того, чтобы расчистить поле от законных наследников. То, что Хенджин и сделал уже. Но инструменты со временем тупятся или становятся опасными для владельца. Сейчас Хёнджин был ослеплен своей новой властью и любовью к Ёнбоку - идеальная слепота.       Сколько ты еще продержишься на этом троне, мой Император? — подумал Чан, вертя в руках изящный кинжал с узким лезвием.       Сейчас, когда город кипит от скрытой ненависти сторонников старого режима, быстрая смерть от кинжала в темном коридоре или своих покоях будет выглядеть как месть недобитых фанатиков Минхо. Очередной мученик на алтаре Империи.       Чан представил, как он сам, с лицом, искаженным «скорбью», объявит о гибели Хёнджина и возьмет на себя роль регента при маленькой Дахэ и «безутешном» вторично вдовствующем Ёнбоке.       — Твоя легитимность будет построена моими руками, Хёнджин, — прошептал Чан в пустоту зала. — И моими же руками она будет разрушена, когда ты закончишь свою работу.       Он вонзил кинжал в столешницу прямо поверх фальшивого письма. Сейчас нужно было закончить создание «заговора Минхо». Кинжал подождет своего часа.

***

      Ночь опустилась на столицу, принося с собой промозглый холод. Хёнджин, сменив императорское облачение на простой темный плащ, тайно спустился в императорскую усыпальницу. Здесь, под сводами из серого камня, пахло сыростью, воском и застывшим временем. Факел в его руке дрожал, отбрасывая длинные, изломанные тени на свежевырезанные саркофаги.       Хёнджин остановился перед гробом Минхо. Золотая отделка слепила глаза, но внутри лежало то, что Хван презирал всей душой. Он смотрел на закрытую крышку, и его лицо исказилось в гримасе бесконечной ненависти.       — Ты проиграл, Минхо, — прошептал он, и его голос, усиленный эхом, прозвучал как приговор. — Ты думал, что сможешь сломать его, сделать своей вещью, вытравить из него память обо мне. Но в итоге ты гниешь здесь, а он дышит моим воздухом. Ты хотел наследника? Ты получил лишь пустоту и забвение. Я сотру твоё имя из летописей, я сожгу каждое твоё распоряжение. Ты будешь маяться в тени, осознавая, что всё, ради чего ты убивал, теперь принадлежит мне. И Дахэ... она никогда не назовет тебя отцом.       Хёнджин сплюнул на холодный пол у подножия саркофага, чувствуя, как ярость, копившаяся неделями, наконец немного отступает, оставляя после себя лишь пепел.       Он медленно перевел взгляд на соседний гроб. Там лежал Джисон. Здесь ярость Хёнджина угасла, сменившись тяжелой, удушающей тоской. Он подошел ближе и положил ладонь на холодный мрамор.       — Прости меня, маленький брат, — его голос дрогнул. — Я правда не хотел...       В памяти всплыл момент их столкновения в коридоре: перепуганные глаза Джисона, его дрожащий меч и тот роковой выпад, который Хёнджин сделал на инстинктах воина. Он понимал Джисона. Тот не был злодеем, он просто был предан своей крови. Минхо был его родным братом, единственной опорой в этом жестоком дворце, и Джисон пошел на смерть, пытаясь защитить его, даже понимая, что Минхо этого не стоит.       — Ты был слишком чист для этой бойни, — Хёнджин закрыл глаза, и одинокая слеза скатилась по его бледной щеке, исчезая в воротнике плаща. — Твоя верность была твоим проклятием. Ты хотел остановить меня, хотел спасти его... и в итоге погиб, так и не защитив своего горе-брата, который погубил бы тебя вслед за остальными.       Хёнджин стоял в тишине усыпальницы долго, чувствуя, как остатки его сердца сжимаются от боли. Он убил монстра, но вместе с ним уничтожил и невинную душу, которая просто любила не того человека.       Он вышел из склепа, оставляя позади свою ненависть и свою скорбь, направляясь туда, где его ждал единственный человек, ради которого он был готов нести это бремя вины до конца своих дней.

***

      Тяжелая дубовая дверь в покои Ёнбока приоткрылась без стука, впуская в комнату запах холодного ночного воздуха и дорогих чернил. Бан Чан вошел бесшумно, его высокая фигура в черных одеждах на мгновение заслонила свет ламп. Он выглядел как само спокойствие, но за этой безмятежностью скрывалась сталь.       Ёнбок, сидевший на краю постели рядом с колыбелью, вздрогнул. Его пальцы инстинктивно вцепились в мягкое одеяльце Дахэ.       — Ты бледен, Ёнбок-а, — мягко произнес Чан, подходя ближе. Он не кланялся - сейчас, в тишине этих стен, роли были распределены иначе. — Но это понятно. Слишком много потрясений для одного омеги за несколько дней.       Ёнбок поднял на него взгляд, в котором застыла смесь тревоги и той самой тайной надежды, которую он питал к Хёнджину.       — Чан... Хёнджин сказал, что Дахэ теперь его дочь. Что это значит? — его голос дрожал. — Весь город и императорский двор шепчется о предательстве Минхо. Откуда взялись эти бумаги? Эти обвинения?       Чан опустился в кресло напротив, сложив руки на коленях. В тусклом свете его глаза казались абсолютно черными.       — Эти бумаги - ваш единственный пропуск в завтрашний день, — ровным тоном ответил альфа. — Послушай меня внимательно. Сейчас мир считает Хёнджина узурпатором, а тебя - вдовцом государственного преступника. В такой истории для вас с Дахэ нет места. В такой истории пятимесячные дети... «случайно» засыпают навсегда.       Ёнбок судорожно вздохнул, его лицо исказилось от ужаса, но Чан поднял руку, призывая к тишине.       — Но есть и другая история. Та, которую пишу я. В ней Хёнджин - спаситель, который пресек заговор безумного брата. А ты - невинная душа, которую он берет под свою опеку из чистого милосердия. Чтобы эта сказка стала правдой, тебе придется стать его супругом. По-настоящему. На глазах у всей Империи. — Чан наклонился вперед, и в его голосе прорезались ледяные нотки. — Это вопрос жизни и смерти, Ёнбок. Если ты не выйдешь к народу под руку с Хёнджином и не признаешь его своим единственным господином, я не смогу гарантировать безопасность этой колыбели. Хёнджин любит тебя - это твоя броня. Но если ты откажешься быть его «легитимностью», эта броня превратится в твою клетку. А Дахэ... она станет обузой, от которой избавятся первой.       Ёнбок посмотрел на спящую дочь. Его сердце разрывалось. С одной стороны - образ Минхо, который сейчас планомерно стирали из памяти людей. И каким бы он ни был плохим человеком, но он не был плохим кронпринцем или Императором. С другой - Хёнджин, к которому его всегда тянуло вопреки здравому смыслу. И угроза Чана, холодная и осязаемая.       — Ты хочешь, чтобы я подтвердил ложь? — прошептал Ёнбок, закусывая щеку изнутри.       — Я хочу, чтобы ты выжил, — Чан позволил себе едва заметную, почти отеческую улыбку. Этот омега стал ему слишком важен. — И чтобы твоя дочь выросла принцессой, а не сиротой в изгнании. Хёнджин готов дать тебе всё. Тебе нужно лишь... правильно на него смотреть. Так, как ты всегда смотрел на него в саду, когда думал, что никто не видит.       Ёнбок замер.       — Завтра к тебе придут портные, — Чан встал, поправляя перчатки. — Выбирай самый светлый шелк. Мы начинаем подготовку к свадьбе. Помни, Ёнбок, каждое твоё слово, каждый жест теперь стоят жизни этого ребенка. Не подведи нас.       Когда за Чаном закрылась дверь, Ёнбок остался один в тишине, нарушаемой только сопением Дахэ. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, но где-то глубоко внутри, под слоем страха, билась безумная, эгоистичная радость. Он будет принадлежать Хёнджину. Даже если эта принадлежность куплена ценой крови и лжи.

***

      Утро ворвалось в покои вместе с запахом холодного тумана и свежесрезанных хризантем. Ёнбок почти не спал, он сидел в кресле у колыбели Дахэ, глядя, как серые сумерки медленно превращаются в жемчужный рассвет. Когда тяжелая дверь тихо отворилась, он не вздрогнул. Он знал эту поступь.       Хёнджин вошел один. На нем не было тяжелых императорских одежд, лишь простые верхние одежды, подхваченные на поясе кожаным ремнем. Его лицо выглядело осунувшимся, а под глазами залегли тени. Он остановился в нескольких шагах, глядя на Ёнбока с такой смесью тоски и обожания, что у того перехватило дыхание.       — Ты пришел, — тихо произнес Ёнбок.       Хёнджин подошел ближе и опустился на колено перед креслом, кладя свои ладони на колени омеги. Этот жест был почти умоляющим, лишенным всякого императорского величия.       — Я должен был сказать тебе это сам, — голос Хёнджина был глухим. — Чан уже начал плести свои кружева, но я... я не хочу лгать тебе. Джисон... — Он запнулся, и его пальцы судорожно сжались. — Я своими руками оборвал его жизнь, Ёнбок. Он пытался меня остановить на подходе к Минхо. Он не понимал, что творит, для него Минхо был старшим братом, а для тебя и меня... Я не мог позволить ему разрушить то, что я пытаюсь построить для нас.       Ёнбок почувствовал, как по щеке скатилась холодная слеза. Образ солнечного, вечно смеющегося Джисона всплыл перед глазами, и сердце пронзила острая боль. Ему было невыносимо жаль этого мальчика, ставшего жертвой чужих амбиций и собственной ярости. Но, глядя в измученные глаза Хёнджина, Ёнбок понимал, в этой жестокой шахматной партии иного хода не существовало.       — Я знаю, — прошептал Ёнбок, протягивая руку и касаясь длинных белых волос Хёнджина, что практически никогда не были убраны в прически. — Я знаю, какую ношу ты на себя взвалил. Ты сделал это, чтобы выжить. Чтобы мы выжили.       Хёнджин прикрыл глаза, подставляя лицо под ладонь Ёнбока, словно под благословение.       — Я не хочу быть для тебя просто Императором, который распоряжается твоей судьбой, — Хёнджин поднял взгляд. — Чан говорит о легитимности, о политике... Но я прошу тебя. Стань моим супругом. Не потому, что так нужно государству, а потому, что я не смогу дышать в этом дворце, если тебя не будет рядом. Дахэ будет моей дочерью. Я дам ей всё, что не успел и не хотел дать ей её отец. Я дам ей мир, в котором ей не придется убивать братьев.       Ёнбок смотрел на него, и всё, что он скрывал месяцами, каждую крупицу своей запретной любви, которые вырвались наружу. Он медленно наклонился вперед, сокращая расстояние между ними.       Когда их губы встретились, это был поцелуй, пахнущий слезами, солью и обещанием. В нем было всё: горький траур по прошлому и отчаянная, болезненная жажда будущего.       Это был самый настоящий момент в их жизни, среди лжи и крови, пролитой на трон, они наконец принадлежали друг другу открыто.       Хёнджин обнял его за талию, притягивая к себе, словно Ёнбок был единственной твердой почвой под его ногами. В колыбели шевельнулась Дахэ, издав крошечный звук, и этот звук скрепил их договор лучше любых указов.