ни хороший, ни плохой

      Зал Малого совета тонул в тяжелой, удушливой атмосфере. Министры и главы великих родов Империи сидели за длинным столом, боясь поднять глаза друг на друга. Место во главе стола пустовало, Хёнджин предоставил эту сцену своему главному архитектору.       Бан Чан стоял в центре зала. Перед ним на шелковой подушке лежали свитки, скрепленные личными печатями покойного кронпринца Минхо. Альфа медленно обвел взглядом присутствующих, и каждый, на ком останавливался его взор, невольно выпрямлял спину, чувствуя, как незримая петля затягивается на шее.       — Господа, — голос Чана лился подобно патоке, за которой скрывался вкус яда. — Его Величество Хёнджин всю ночь провел в архивах своего брата. То, что он обнаружил, заставило его сердце облиться кровью. Мы все оплакивали Минхо, но правда оказалась куда горше наших слез.       Чан развернул первый свиток.       — Здесь неопровержимые доказательства сговора Минхо с западными кочевниками. Он планировал сдать приграничные крепости в обмен на военную поддержку, чтобы свергнуть собственного отца еще год назад.       В зале пронесся приглушенный вздох. Все знали, что это ложь. Все знали, что Минхо был предан Империи до мозга костей. Но когда Чан выложил на стол письма, написанные идеальным почерком Минхо (который Чан в тайне тренировал последние несколько лет, планируя заговоры и перевороты), и указал на имена некоторых присутствующих в «списке заговорщиков», тишина взорвалась.       Первым вскочил министр казначейства, тот самый, который еще вчера клялся Минхо в вечной верности. Его лицо было багровым от напускного гнева и первобытного страха.       — Подлец! — выкрикнул он, ударив кулаком по столу. — Мы верили ему! Мы считали его честью нашей нации, а он торговал нашими землями, как рыночный торговец! Император Хван - наш истинный спаситель! Если бы не его решительность, сегодня по нашим улицам скакали бы вражеские всадники!       Это послужило сигналом. Один за другим министры начали вскакивать с мест, перекрикивая друг друга.       — Предатель! — кричал старый министр юстиции. — Вычеркнуть его имя из хроник! Лишить его права на погребение в императорской усыпальнице!       — Слава Императору Хёнджину! Он очистил трон от скверны! — вторил другой, обливаясь холодным потом.       Бан Чан стоял неподвижно, наблюдая за этим спектаклем с едва заметной, презрительной усмешкой. Он видел их насквозь, эти люди проклинали мертвеца, чтобы самим не стать мертвецами. Чем громче они кричали, тем глубже увязали в новой лжи.       — Рад видеть ваше единодушие, — перебил их Чан, и в зале мгновенно стало тихо. — Я передам Его Величеству ваши слова. Он будет утешен тем, что Малый совет признает необходимость его суровых мер. Теперь... — он сделал паузу, — давайте обсудим конфискацию имущества «заговорщиков». Думаю, верные слуги короны должны быть вознаграждены за свою прозорливость.       Чан видел, как алчность в глазах аристократов начала бороться со страхом. Он успешно провел их через кровь к выгоде. Теперь они были не просто подданными Хёнджина, они стали соучастниками убийства памяти о Минхо.       В углу зала, за ширмой, Хёнджин слушал этот гвалт. Он смотрел на свои бледные руки и понимал, Бан Чан только что совершил невозможное. Он убил Минхо во второй раз, и на этот раз окончательно.       Тяжелая парчовая ширма отодвинулась с сухим шелестом. Хёнджин вышел в зал Малого совета именно в тот момент, когда последние выкрики о предательстве Минхо еще дрожали под сводами расписного потолка.       Зал мгновенно онемел. Министры, секунду назад брызгавшие слюной в праведном гневе, синхронно повалились на колени, касаясь лбами холодного мрамора. Шорох их одежд напоминал шелест сухой листвы под ногами хищника.       Хёнджин шел медленно, его длинные белые волосы плащом лежали на золотых драконах, вышитых на его плечах. Он не смотрел на них - он смотрел сквозь них. Его лицо, бледное и неподвижное, казалось высеченным из драгоценного нефрита.       — Встаньте, — негромко произнес он, остановившись у главы стола.       Когда они поднялись, Хёнджин обвел их взглядом своих темных, пугающе спокойных глаз. Он видел страх в их зрачках, видел пот на их лбах и понимал: Бан Чан сотворил чудо. Эти люди больше не были сторонниками Минхо. Они были его рабами, скованными общей ложью.       — Я слышал ваши слова, — Хёнджин положил ладонь на спинку своего кресла. — Мне больно знать, что моя кровь была отравлена изменой. Но еще больше меня утешает то, что империя находится в руках таких прозорливых мужей, как вы. — Он сделал паузу, и уголок его губ едва заметно дернулся в подобии улыбки, которая не коснулась глаз. — Сегодня мы похоронили прошлое. С завтрашнего дня мы начинаем строить будущее. Чан подготовит указы о перераспределении земель изменников. Те, кто проявил твердость сегодня, не будут забыты.       Это был его триумф. Чистый, абсолютный. Он видел, как лорд казначейства облегченно выдохнул. Хёнджин купил их верность за золото, которое еще вчера принадлежало его брату.       Когда двери кабинета закрылись, отсекая шум дворца, Хёнджин тяжело опустился в кресло. Маска императора не сползла с его лица, но плечи чуть поникли под тяжестью золотого шитья.       Бан Чан стоял у стола, разливая вино в два кубка. Он действовал уверенно, по-хозяйски, словно этот кабинет уже наполовину принадлежал ему.       — Всё прошло безупречно, Ваше Величество, — Чан протянул кубок Хёнджину. — Теперь они связаны с вами крепче, чем узами крови. Они соучастники. Никто из них не посмеет пикнуть о Минхо, иначе им придется признать, что они лгали сегодня утром.       Хёнджин принял вино, его пальцы на мгновение коснулись пальцев Чана.       — Ты проделал великую работу, Чан. Я... я не знал, кому еще мог бы доверить такую тонкую материю, как честь моей семьи.       Чан склонил голову, наблюдая за Хёнджином из-под полуопущенных ресниц. Он видел, как в глазах императора загорается тот самый опасный огонек безграничного доверия. Хёнджин смотрел на него как на единственную опору в этом мире лжи и призраков.       — Ваша безопасность и спокойствие Империи - мой единственный приоритет, — мягко произнес Чан. — Я уже усилил охрану ваших покоев и покоев Ёнбока. Теперь, когда «заговор» раскрыт, могут найтись фанатики, желающие отомстить за «преданного» кронпринца. Я лично отбираю каждого гвардейца, который будет стоять у ваших дверей.       Хёнджин кивнул, отпивая вино.       — Делай так, как считаешь нужным. Моя жизнь и жизнь Ёнбока с Дахэ в твоих руках, Чан. Я верю тебе больше, чем самому себе.       Бан Чан снова поклонился, скрывая хищный блеск в темных глазах.       Верь мне, Хёнджин, — подумал он. — Верь мне до самого последнего вздоха. Чем крепче ты сжимаешь мою руку, тем проще мне будет направить кинжал в твое сердце, когда придет время.       В этот момент Хёнджин действительно чувствовал себя в безопасности. Он не знал, что человек, которому он только что вручил ключи от своей жизни, уже представлял, как быстро и милосердно сталь пройдет сквозь его золотых драконов.

***

      Утро ворвалось в покои Ёнбока ослепительным потоком света, вытесняя ночные страхи, но не принося облегчения. Дахэ проснулась рано; она была спокойным ребенком, лишь тихо возилась в руках отца, пока он укачивал её, не имея сил переложить в колыбель.       Ёнбок смотрел, как пылинки танцуют в помледних косых лучах летнего солнца. Его мысли, как и эти пылинки, хаотично кружили вокруг одного и того же - его новой роли.       — Посмотри на меня, маленькая... — прошептал он, и его голос, не окрепший после сна, прозвучал совсем тихо. — Ты еще ничего не понимаешь. Для тебя мир - это только тепло моих рук и этот утренний свет.       Дахэ улыбнулась, пуская слюни и издала короткое, беззаботное улюлюкание, пытаясь поймать крошечными пальчиками край шелкового халата папы. Ёнбок слабо улыбнулся, но его взгляд оставался тяжелым. Он склонился ниже, прижимаясь щекой к её бархатистой коже на виске.       — Скоро всё окончательно изменится, Дахэ-я. Дворец наполнится людьми, золотом и торжественными речами. Тебе скажут, что Хёнджин... что он твой единственный отец. Что он спас нас, когда Империя была на краю гибели.       Он замолчал, вглядываясь в её лицо, пытаясь найти в нем черты Минхо, но теперь он ловил себя на том, что ищет в них благословение Хёнджина. Любовь к альфе, которую он годами прятал за вежливыми поклонами, теперь стала его единственным спасением и одновременно его самой большой виной.       — Ты должна будешь любить его, — он произнес это настойчиво, словно заклиная судьбу. — Называть его отцом. И я... я тоже стану его частью. Это не потому, что мы забыли правду. А потому, что его любовь - это единственное, что стоит между тобой и тьмой, которую разбудил этот переворот.       Ёнбок прижал дочь к себе чуть крепче, вспоминая вчерашний поцелуй. Тот жар на губах Хёнджина был настоящим. Боль в его глазах, когда он говорил о Джисоне, была настоящей. Хёнджин был готов сжечь мир ради них, и Ёнбок, ослепленный своей долгой тайной страстью, был готов стать его соучастником, лишь бы Дахэ была в безопасности.       — Он будет добр к тебе, — убеждал он не столько дочь, сколько самого себя. — Хёнджин сделает тебя самой счастливой принцессой. И если ради этого я должен буду стоять рядом с ним на глазах у всей страны, пока за нашими спинами переписывают историю... я сделаю это.       Он зажмурился, чувствуя, как утреннее солнце жжет веки. Это был его осознанный выбор. Его предательство и его спасение.       — Это правильный путь, — твердо повторил он в пустоту комнаты. — Единственный путь.

***

      Вечер окутал императорские купальни густым, влажным паром. Хёнджин сидел в массивной чаше из светлого мрамора, наполненной почти обжигающей водой цвета кипяченого молока - так действовали целебные соли и масла. Ранее почти мертвенно-белая кожа его тела стала нежно-розовой от жара, а дыхание медленным и глубоким. Белоснежные волосы были убраны в высокую прическу, закрепленную золотой шпилькой, лишь несколько влажных прядей беспорядочно липли к вискам и шее.       Он держал в руке изящный кубок, медленно потягивая некрепкое вино. В этом туманном мареве мысли о будущем казались легкими и почти достижимыми: Ёнбок, Дахэ, трон, который наконец-то перестал качаться под ногами.       Но стоило Хёнджину прикрыть глаза, как дымка пара перед ним начала сгущаться, обретая четкие, пугающие очертания.       Хёнджин замер. Прямо перед ним, на краю купальни, стоял Минхо. Он не был призраком, он выглядел абсолютно живым, в тех самых тяжелых императорских одеждах, расшитых серебром, которые Хёнджин видел на нем в последний раз. На ткани не было крови, только холодный блеск парчи. Минхо молчал, но его взгляд, спокойный и всезнающий, пронзал Хёнджина насквозь, словно обвиняя в каждом шаге, сделанном после его смерти.       От неожиданности и первобытного ужаса Хёнджин резко дернулся назад, ударившись спиной о мраморный край. Кубок выпал из пальцев, и красное вино широким, густым потоком разлилось по его обнаженной груди, стекая вниз, к самому сердцу. В приглушенном свете масляных ламп это выглядело так, будто его тонкую кожу на шее легко вспороли и кровь густым потоком хлынула вниз по груди. Такая же алая и вязкая, как у Минхо в тот день.       — Нет... — выдохнул Хёнджин, его голос сорвался на хрип.       Он инстинктивно рванулся в сторону, где на скамье лежал его меч. Пальцы сжались на рукояти, он выхватил клинок из ножен, готовый нанести удар пустоте, но когда обернулся, зал был пуст. Лишь пар лениво клубился над водой, да отблески пламени дрожали на стенах.       Видение было настолько явственным, что Хёнджин чувствовал, как по его распаренной коже пробежали ледяные мурашки. Его била крупная дрожь. Минхо не ушел. Он не остался в прошлом. Он стоял здесь, в самом сердце его власти, напоминая о цене, которую пришлось заплатить.       Раздражение вспыхнуло в нем так же быстро, как и страх. Он гневно нахмурился и с силой швырнул меч вместе с ножнами в дальний угол зала, металл с грохотом ударился о камень, эхо разлетелось по всей купальне.       Хёнджин тяжело задышал, зачерпнул пригоршню горячей воды и начал нервно, почти сдирая кожу, смывать липкое вино со своей груди. Красные разводы медленно растворялись в молочной воде, но перед глазами всё еще стоял этот невозмутимый, мертвый взгляд старшего брата.       Это просто усталость, — приказал он себе, хотя руки продолжали мелко дрожать. — Это просто пар и вино.       Дыхание Хенджина было прерывистым, а в ушах начал нарастать сначала непонятный гул. Это не был просто шум крови, сквозь него он через пару мнгновений стал ясно слышать тихий, размеренный голос Минхо. Тот самый наставнический тон, которым брат читал ему нотации в детстве, теперь превратился в ядовитый шепот, просачивающийся сквозь стены.       — Принесите вина! — выкрикнул Хёнджин в пустоту зала. Его голос сорвался, эхо испуганно метнулось по мраморным сводам. — И позовите музыкантов! Живо! Пусть играют так, чтобы я не слышал собственных мыслей!       Слуги, бледные от страха, засуетились в дверях. Спустя мгновение в дальнем конце зала зазвучали струны цитр и резкие, пронзительные звуки флейт. Музыканты играли быстро, лихорадочно, пытаясь угодить безумному требованию своего императора.       Но даже эта какафония не помогала. Голос Минхо или то, что Хёнджин принимал за него, продолжал звучать прямо внутри черепа, насмешливо перекрывая музыку.       Ты думал, что трон скроет шрам на твоей совести, зайчик-беляк? Ты должно быть точно уверен в том, что никто не сделает с тобой того же, что ты сделал со мной, Хенджин-и...       — Замолчи... замолчи! — прошипел он, морщась так, будто ему в уши заливали расплавленный свинец.       Лицо Хёнджина исказилось от отвращения и боли. Не в силах больше выносить этот внутренний диалог с покойником, он набрал в легкие побольше воздуха и резко ушел под воду с головой.       Вязкая, молочно-белая толща сомкнулась над ним, отсекая звуки внешнего мира. Здесь, в тишине и жаре, музыка превратилась в глухое, неразборчивое биение, а шепот брата наконец захлебнулся. Хёнджин широко открыл глаза под водой. Всё было размытым, нереальным. Он смотрел на свои руки, которые в этой белой воде казались конечностями призрака.       Он сидел на дне, пока легкие не начали гореть от нехватки кислорода, отчаянно цепляясь за эту физическую боль как за единственный способ доказать себе, что он всё ещё жив, что он - Император, а Минхо лишь тень, не имеющая над ним власти.       Когда он наконец вынырнул, жадно хватая ртом влажный воздух, вино уже ждало его на краю бассейна. Хёнджин схватил кувшин, игнорируя кубок, и сделал несколько крупных глотков. Его волосы окончательно выбились из прически и мокрыми змеями облепили лицо.       — Ещё громче! — приказал он музыкантам, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Играйте так, будто завтра не наступит!

***

      Прошло несколько недель, и дворец окончательно погрузился в новую, искусственно созданную реальность. Имя Минхо больше не произносилось вслух без эпитетов предатель или слабый, а портреты покойных братьев были заменены на гобелены, прославляющие новую зарю Империи.       Зал Малого совета был полон. Воздух казался наэлектризованным, аристократы переглядывались, гадая, ради чего их созвали в такой спешке.       Хёнджин вошел в зал в сопровождении Бан Чана. На Императоре были одежды глубокого синего цвета, расшитые серебром, он выглядел холодным, как осколок льда, отколовшийся от вечного ледника. Его белые волосы были заплетены в сложную косу, перехваченную жемчугом, что делало его лицо еще более резким и властным.       — Господа, — голос Хёнджина прорезал шепот министров, заставляя их мгновенно замолкнуть. — Мы очистили империю от измены. Но раны народа еще глубоки. Чтобы объединить наше прошлое и наше великое будущее, я принял решение.       Он обвел присутствующих взглядом, в котором не было ни капли сомнения.       — Я беру в мужья Ли Ёнбока. Наша свадьба станет символом нового порядка. Дахэ, единственная оставшаяся от крови Ли, будет официально признана моей дочерью и наследницей первой очереди до рождения моих собственных сыновей.       В зале повисла такая тишина, что было слышно, как догорают свечи в канделябрах. Шок был почти физическим. Министры застыли с приоткрытыми ртами. Взять вдовца собственного брата? Усыновить ребенка того, кого ты сам же заклеймил предателем? Это было либо высшим актом безумия, либо гениальным ходом, стирающим саму возможность оппозиции.       Один из старейших министров, чьи связи с прежним двором были особенно крепки, начал было подниматься, его губы задрожали, готовые извергнуть слова о традициях и кощунстве.       Но в этот момент Бан Чан, стоявший по правую руку от Хёнджина, сделал едва заметный шаг вперед.       Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Вокруг Чана словно начали витать невидимые, темные языки пламени. Его тяжелая, давящая аура альфы заполнила пространство, подавляя волю каждого присутствующего. В его взгляде, устремленном на совет, читалось ясное предупреждение:       «Любой, кто откроет рот, закончит так же, как и тот, чьё имя мы вычеркнули».       Министр, собиравшийся возразить, побледнел и тут же опустился на место, едва не упав. Желание спорить испарилось, сменившись ледяным ужасом.       — Мы... мы восхищены мудростью Вашего Величества, — первым подал голос министр казначейства, его голос дрожал, но он старался говорить быстро. — Это... это акт величайшего милосердия. Объединить династию таким образом - истинный признак гения.       — Да! Да! Слава Императору Хенджину! Слава будущему союзу! — подхватили остальные, соревнуясь в громкости подобострастных выкриков.       Они были потрясены, они были в ужасе, но они были сломлены. Хёнджин стоял неподвижно, принимая их вынужденную лояльность. Он чувствовал за своей спиной присутствие Чана и впервые за долгое время ощущал, что его власть абсолютна.       Он не видел, как в тени своих ресниц Бан Чан смотрел на него не как на господина, не как на своего Императора, а как на фигуру, которую он только что успешно передвинул на край доски, готовя к финальному мату.

***

      Воздух у пруда был свежим и влажным, напоенным ароматом цветущих кувшинок и мокрого камня. Это был один из тех редких моментов, когда огромный, пропитанный интригами дворец казался просто тихим садом.       Ёнбок шел медленно, осторожно придерживая спящую Дахэ одной рукой. Другой рукой он то и дело запускал пальцы в широкие рукава своих верхних одежд, доставая кусочки подсушенного хлеба и бросая их в воду. Яркие карпы кои, словно живые всполохи оранжевого и золотого пламени, теснились у берега, сражаясь за каждое крошечное подношение.       Рядом с ними, то забегая вперед, то возвращаясь и преданно заглядывая в глаза Ёнбоку, трусил Акио. Небольшой пес породы хина с густой белой шерстью был живым осколком той, прошлой жизни. Ёнбок помнил, как Минхо подарил ему этот теплый пушистый комок еще до их свадьбы. Потом, когда беременность Дахэ стала тяжелой, Акио часто пропадал в покоях Джисона, младший омега обожал играть с ним и даже брал на охоту, заменяя псу хозяина. Теперь, когда Джисона не стало, Акио вернулся к Ёнбоку, словно чувствуя, что его защита нужна омеге как никогда прежде.       Хёнджин шел по правую руку от них. В своем величии он напоминал снежную гору - незыблемый, холодный для всего мира, но ставший надежной стеной для Ёнбока. Солнце играло на его белых волосах, а прямая осанка выдавала в нем человека, который наконец почувствовал вкус абсолютной власти.       — Сегодня утром Малый совет склонил головы, — негромко произнес Хёнджин, не сводя глаз с того, как Ёнбок кормит рыб. — Я официально объявил о нашем союзе. Министры «восхищены» моим решением.       Ёнбок замер, и последний кусочек хлеба выпал из его пальцев, вызвав всплеск среди карпов. Он поднял глаза на Хёнджина. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от осознания того, что точка невозврата пройдена.       — Официально? — прошептал омега.       — Да, — Хёнджин остановился и повернулся к нему, закрывая собой обзор для случайных соглядатаев. — Ты больше не вдовствующий омега, Ёнбок. Ты - будущий супруг Императора. Свадьба назначена через неделю после моей коронации. Дахэ признана моей наследницей. Никто не посмеет даже взглянуть на неё косо.       Ёнбок почувствовал, как Акио ткнулся холодным носом в его ногу, словно поддерживая. Омега посмотрел на Дахэ, затем на Хёнджина. В этом саду, под защитой этой «снежной горы», всё казалось правильным. Страх перед будущим, который терзал его все эти недели, вдруг отступил, вытесненный осознанием, он будет принадлежать человеку, которого любил вопреки всему, и его дочь будет расти в золоте, а не в изгнании.       — Через неделю после коронации... — повторил Ёнбок, и на его губах появилась слабая, почти невесомая улыбка. — Значит, назад дороги нет.       — Я никогда не позволил бы тебе уйти, — Хёнджин коснулся пальцами щеки Ёнбока, его взгляд потеплел. — Теперь мы - одна семья. Настоящая.       Акио негромко гавкнул, привлекая их внимание, и Ёнбок тихо рассмеялся, прижимая Дахэ к себе. На мгновение ему показалось, что кровь и тени прошлого остались где-то далеко за стенами этого сада, и впереди их ждет только этот спокойный свет.

***

      Вторая императрица-мать выбрала идеальный момент навестить Ёнбока, когда Хёнджин был занят в казармах с гвардией, а Бан Чан в архивах. Она шла в покои омеги с минимумом своих слуг придворных омег, и вошла в покои Ёнбока не как величественная госпожа, а как смиренная родственница, без лишнего шума и помпезности, держа в руках резную шкатулку из сандалового дерева.       Ёнбок, сидевший на ковре рядом с Акио и ползающей по полу в едва прикрывающих ее пеленках, Дахэ, инстинктивно выпрямился. Пес коротко рыкнул, приподняв верхнюю губу, но Ёнбок положил ладонь ему на загривок, успокаивая.       — Акио, нельзя, иди на место — мягко сказал омега и указал на лежанку собаки, в углу комнаты.       Вторая императрица подошла ближе, её лицо сияло мягкой, почти материнской улыбкой, которую она, Ёнбок был в этом уверен, прожив во дворце уже какое-то время, годами оттачивала перед зеркалом. Она аккуратно и безмолвно опустилась на подушку напротив парня, намеренно сев чуть ниже, чем полагалось её статусу. Большая часть ее слуг осталась за дверью, в покои вошли только самые верные.       — Ты выглядишь чудесно, Ёнбок-а, — её голос был полон приторного тепла. — Материнство и любовь Хёнджина делают тебя прекраснее с каждым днем. Я принесла подарок для маленькой принцессы Дахэ.       Она открыла шкатулку. Внутри на алом бархате лежал оберег из редкого розового нефрита, оправленный в золото. Такие вещи дарили только наследникам престола.       — Это принадлежало моей семье. Мы же с тобой из Кигона, ты должен понимать меня как никто другой. Говорят, этот камень защищает омег от дурных снов и злых языков, — она протянула руку, но не к ребенку, а к ладони Ёнбока, осторожно накрыв её своей. — Нам, омегам, в этом дворце нужно держаться вместе, не так ли? Особенно нам с тобой, — ее улыбка стала еще более приторной, —мужчины строят Империи на крови, а мы... мы те, кто превращает эти холодные камни в дом.       Ёнбок чувствовал холод её пальцев, несмотря на теплоту её слов. Он не был глуп; он понимал, что эта женщина, поняв всю суть императорского двора за свою молодость, теперь ищет себе надежную гавань в старости.       — Вы очень добры, матушка, — ответил Ёнбок, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Я ценю вашу преданность. И Император Хван, я уверен, тоже.       — Хёнджин... — она вздохнула, и в её глазах на мгновение мелькнула тень искреннего страха. — Он стал таким величественным. Таким решительным. Иногда мне кажется, что в его сердце не осталось места для милосердия к тем, кто совершал ошибки в прошлом. Но я вижу, как он смотрит на тебя. Ты - его душа, Ёнбок. Если ты попросишь за кого-то... он не сможет отказать. Ведь правда?       Она придвинулась чуть ближе, её шепот стал доверительным:       — Знаешь ли ты историю о неожиданной трагичной смерти папы Хёнджина? Того наложника с Севера? Я была единственной, кто приносил ему цветы, когда о его прахе все забыли. Я всегда была на стороне тех, кто слабее и ниже статусом, я не видела в нем соперника в отличии от первой императрицы-матери. И теперь, когда ты станешь императором-папой, я надеюсь, ты вспомнишь мою доброту. Ведь мы вдвоем хотим лишь одного, чтобы наши дети были в безопасности.       Ёнбок смотрел на неё и видел загнанную в угол женщину, которая знала слишком много секретов и слишком боялась гнева нового Императора. Она пыталась купить его расположение оберегами и старыми историями, понимая, что Ёнбок единственный щит, который Хёнджин не решится пробить своим мечом.       — Я не забываю доброты, — тихо произнес Ёнбок, забирая шкатулку. — Но Хёнджин сам решает, кто достоин его доверия. Я могу лишь просить его быть справедливым.       Вторая императрица-мать склонила голову в глубоком поклоне, скрывая торжествующий и одновременно испуганный блеск в глазах. Она получила то, за чем пришла - крошечную зацепку, обещание защиты.       Когда она ушла, забрав с собой слуг, Акио снова подошел к Ёнбоку, уткнувшись носом в его тонкие ладони, лежащие между ног, сложеных в лотосе. Ёнбок посмотрел на розовый нефрит. Дворец начал затягивать его в свои сети, превращая его любовь к Хёнджину в валюту, которой другие пытались расплатиться за свои грехи.

***

Zhou Shen - Xue Yang ( OST The Untamed       Покои Ёнбока были залиты мягким светом, но воздух в них казался наэлектризованным. На низких столиках были разложены рулоны тончайшего шелка, атласа и парчи. Десяток старых мастеров-ткачей и портных суетились вокруг омеги, боясь лишний раз коснуться его кожи без разрешения.       Ёнбок стоял на невысоком подиуме, раскинув руки в стороны. Портные оборачивали вокруг его талии ленты, прикладывали к плечам образцы вышивки, споря о том, как лучше расположить узоры феникса, чтобы они перекликались с драконами будущего императора.       Хёнджин сидел в глубоком кресле всего в нескольких шагах, за легкой шелковой ширмой. Он выглядел расслабленным, в одной руке держа кубок с вином, а другой перебирая образцы нитей.       — Красный должен быть глубоким, цвета спелого граната, — негромко произнес Хёнджин, не глядя на мастеров. — Золото на рукавах должно быть матовым, чтобы не затмевать сияние его кожи.       Ёнбок поймал взгляд Хёнджина в отражении зеркала и слабо улыбнулся. В этот миг альфа казался ему просто влюбленным мужчиной, одержимым каждой деталью их общего будущего. Его голос звучал так нежно, что Ёнбок почти забыл, где они находятся.       Но идиллия была разрушена резким шагом по паркету. За ширму, к Хёнджину, вошел офицер гвардии в забрызганных грязью сапогах.       — Ваше Величество, — доложил офицер, и его голос, грубый и холодный, прорезал уютную тишину комнаты. — Мы поймали последних троих из личной охраны бывшего кронпринца. Они скрывались в подземельях северного аванпоста. Что прикажете?       Ёнбок замер. Портной, прикладывавший ленту к его шее, вздрогнул, и лента едва не затянула горло омеги.       Хёнджин даже не повернул головы к офицеру. Он продолжал внимательно рассматривать кусок алого шелка, прищурившись.       — Те, кто был верен Минхо до конца, не найдут места в моем мире, — спокойно, почти буднично ответил Хёнджин. — Казнить на рассвете, на следующий день после моей коронации. На городской площади. Пусть их головы послужат предупреждением для тех, кто всё еще грезит о прошлом.       Офицер ударил кулаком в грудь и вышел. Хёнджин же, как ни в чем не бывало, поднялся и подошел к Ёнбоку. Он отодвинул в сторону перепуганного портного и сам приложил кусок ткани к груди омеги.       — Как ты думаешь, жемчуг на воротнике не будет слишком тяжелым? — спросил он, заглядывая Ёнбоку в глаза. Его взгляд был наполнен такой искренней заботой, что у Ёнбока пошли мурашки по коже.       Омега смотрел на красивые, изящные пальцы Хёнджина, которые только что подписали смертный приговор троим людям, и чувствовал, как внутри него всё леденеет. Этот человек целовал его на рассвете, качал на руках Дахэ, а теперь, не моргнув глазом, приказывал проливать кровь прямо здесь, за тонкой ширмой его спокойствия.       — Хёнджин... — голос Ёнбока дрогнул. — Неужели нельзя иначе? Свадьба... разве это не время для прощения?       Хёнджин на мгновение замер. Его лицо на миг стало жестким, как маска, но он тут же смягчился, погладив Ёнбока по щеке тыльной стороной ладони.       — Я прощаю тех, кто готов служить нам, любовь моя. Но я не могу позволить сорнякам расти в твоем саду. Я строю этот мир для тебя и Дахэ. И если для этого мне нужно стать тираном - я им стану, чтобы тебе никогда не пришлось опускать руки в кровь.       Он снова повернулся к портным, чей страх теперь был почти осязаем.       — Продолжайте. И добавьте больше золота на подол. Я хочу, чтобы при каждом шаге мой супруг сиял так, будто само солнце спустилось на землю.       Ёнбок стоял неподвижно, пока мастера продолжали свою работу. Он видел в зеркале Императора, который одной рукой обнимал его, а другой сжимал рукоять меча, и понимал, его любовь теперь навсегда связана с этой сталью.

***

OST Хроники Нарнии - Песнь Фавна       Вечерние тени удлинялись, превращая извилистые тропинки дальнего сада в запутанный лабиринт. Здесь, вдали от парадных залов, природа брала свое, мох покрывал старые статуи, а воздух был напоен ароматом прелой листвы и жасмина.       Ёнбок шел медленно, наслаждаясь редким одиночеством. Акио бежал чуть впереди, обнюхивая корни старых сосен, но внезапно пес замер. Шерсть на его загривке встала дыбом, и низкий, вибрирующий рык вырвался из груди. Акио оскалился, глядя в густые заросли азалий.       — Акио, ко мне! — встревоженно позвал Ёнбок, хватаясь за воротник своих одежд.       Ветки кустарника раздвинулись, и из тени бесшумно вышел Бан Чан. Он был одет в простой темный кафтан, без знаков отличия, что делало его присутствие здесь еще более пугающим.       — Тише, старый друг, — мягко произнес Чан, глядя на пса. Акио не успокоился, продолжая глухо рычать, словно чувствовал исходящую от альфы скрытую угрозу. — У собак удивительная память, не так ли, Ёнбок-а? Они помнят запахи прошлого даже тогда, когда мы изо всех сил пытаемся их забыть. — Чан склонил голову в легком, почти небрежном поклоне. — Прости, если напугал. Я часто прихожу сюда поразмышлять. Бремя власти тяжело не только для того, кто носит корону, но и для тех, кто подставляет плечо под её вес.       Ёнбок невольно сделал шаг назад, притягивая Акио к своей ноге.       — Ты выглядишь усталым, Чан. Подготовка к коронации отнимает много сил?       — О, не только подготовка, — Чан подошел ближе, остановившись ровно на той границе, где его близость начинала казаться неуютной. — Я беспокоюсь за Хёнджина. Ты ведь тоже заметил, как сильно он изменился? Власть - это яд. Он проникает в кровь, делает взгляд жестким, а сердце глухим. Вчера он снова... — Чан запнулся, словно подбирая слова, и сокрушенно покачал головой. — Впрочем, не стоит об этом. Тебе не нужно забивать свою прекрасную голову государственными делами.       — О чем ты, Чан? Говори прямо, — Ёнбок почувствовал, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия.       Чан вздохнул, глядя куда-то вдаль, на заходящее солнце.       — Сегодняшние приказы о казнях... Хёнджин становится неумолим. Я пытался смягчить его приговор для старика Пак Сону, но Император был непреклонен.       Ёнбок похолодел.       — Пак Сону? Тот самый учитель, который обучал Минхо и Хёнджина в детстве каллиграфии? Он ведь... он ведь почти не ходит.       — Именно он, — голос Чана звучал искренне печально, но в глубине его глаз не было и тени сочувствия. — Хёнджин считает, что старик Пак всё еще хранит верность «старому режиму». Ужасно, правда? Человек, который вкладывал кисть в руки Хёнджина, завтра на рассвете лишится головы по его же приказу. Это... тяжелая необходимость. Хёнджин верит, что так он защищает тебя и Дахэ. Но иногда мне кажется, что он начинает видеть врагов даже в тенях своего детства.       Ёнбок почувствовал, как земля уходит из-под ног. Образ Хёнджина, любовно выбирающего шелк для его свадебного наряда, внезапно перекрылся образом палача, заносящего меч над седой головой старика-учителя.       — Он делает это ради нас... — прошептал Ёнбок, пытаясь убедить самого себя, но его голос звучал жалко.       — Конечно, — Чан сделал еще один шаг и на мгновение положил руку Ёнбоку на плечо. Хватка была железной, несмотря на кажущуюся легкость. — Только помни одну вещь, Ёнбок-а. Тот, кто сегодня убивает ради тебя, завтра может убить тебя, если решит, что ты стоишь на пути его величия. Береги Дахэ. И если почувствуешь, что огонь в глазах Хёнджина становится слишком обжигающим... знай, что я всегда рядом, чтобы помочь.       Чан улыбнулся этой своей особенной улыбкой, которая никогда не доходила до глаз, и так же бесшумно, как появился, скрылся в тени деревьев.       Ёнбок остался стоять один. Акио жалобно заскулил и лизнул его холодную ладонь. Вечерний сад, который еще десять минут назад казался райским уголком, теперь выглядел как кладбище, полное не упокоенных призраков.

***

Joe Hisaishi -OST принцесса Мононоке       Храм предков тонул в полумраке, наполненном густым, сизым дымом сандала. Здесь, среди высоких колонн, тишина была настолько плотной, что казалось, её можно коснуться рукой. Хёнджин стоял перед главным алтарём, на котором ровными рядами возвышались поминальные таблички с именами правителей и принцев династии.       На нём были простые белые одежды из небеленого льна - символ ритуального очищения перед тем, как надеть золото коронации. Но белый цвет лишь подчеркивал мертвенную бледность его лица и лихорадочный блеск глаз.       Он медленно зажёг пучок благовоний, глядя прямо на табличку с именем Минхо.       — Ты всегда говорил, что я слишком слаб для этого трона и мне никогда не сидеть на нем, аедь я бастард, брат, — голос Хёнджина прозвучал надтреснуто, отразившись от каменных стен. — Что мои чувства погубят меня. Но посмотри... я стою здесь, а ты лишь кусок дерева и горсть пепла. Я сделаю эту Империю великой. Я выжгу всё живое, если оно будет мешать росту моего сада. Ради Ёнбока, ради Дахэ... я стану тем чудовищем, которым ты побоялся стать.       Он собирался поклониться, но внезапно дым от благовоний начал странно клубиться, сгущаясь в человеческие фигуры.       Справа от алтаря возник силуэт наместника Вангу - тучного мужика, чья кровь на разрубленной шее в видении Хёнджина казалась чернильными пятнами на белом мраморе. Рядом проступило лицо губернатора Джиндао, его глаза были широко открыты в беззвучном крике, точно так же, как в ту ночь, когда Хенджин вырещал ему язык, а потом отрубил кисти.       Но страшнее всего был Минхо. Он стоял прямо за алтарём, положив призрачную руку на собственную поминальную табличку. Его губы не шевелились, но Хёнджин ясно слышал его голос в своей голове:       «Цена величия - это не кровь врагов, Хёнджин-и. Это пустота внутри тебя, которая никогда не заполнится».       Хёнджин зажмурился, тряхнув головой, но видения не исчезали. В тени колонн ему почудился смех Джисона, переходящий в хрип. Капища предков превратились в зал суда, где мертвецы были судьями, а он единственным подсудимым.       — Исчезните... — прошипел Хёнджин, сжимая в руке курильницу так сильно, что горячий металл обжёг ладонь. — Вас нет. Все вы просто прах!       Он чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Галлюцинации стали слишком явственными, слишком частыми. Они преследовали его в купальнях, в кабинете, а теперь ворвались и в святая святых.       Хмурясь и едва сдерживая дрожь в руках, Хёнджин начал завершать обряд наспех. Он почти швырнул оставшиеся подношения на алтарь, пропуская половину положенных молитв. Его движения стали резкими, лишенными благоговения. Он торопливо поклонился, не из уважения, а чтобы поскорее отвести взгляд от жемчужных подвесок, которые мерещились ему на лицах призраков.       — Очищение закончено, — бросил он в пустоту храма, разворачиваясь на пятках.       Он почти бежал к выходу, стремясь к свету факелов и живому присутствию гвардейцев. Хёнджин не оглядывался, но он кожей чувствовал, как десятки незримых глаз провожают его до самых дверей.

***

      Коридоры дворца задыхались от духоты, хотя вечерний бриз уже должен был принести прохладу. Ёнбок почти бежал, его праздничные одежды путались в ногах, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Слова Чана о старике Пак Сону выжгли в его душе клеймо ужаса. Он не мог допустить, чтобы еще одна невинная душа, тем более наставник, когда-то обучавший Хёнджина добру, пала жертвой этой безжалостной жажды власти.       Он встретил Хёнджина в длинной галерее, соединяющей храм предков с жилыми покоями. Император шел быстро, почти стремительно, в окружении гвардейцев. Его белые одежды после ритуала очищения казались саваном, а лицо было настолько бледным, что напоминало посмертную маску.       — Хёнджин! — Ёнбок бросился ему наперерез, едва не столкнувшись с идущим впереди офицером.       Гвардейцы мгновенно замерли, положив руки на рукояти мечей, но Хёнджин вскинул руку, приказывая им отступить. Он тяжело дышал, его взгляд был расфокусированным, словно он всё еще видел перед собой клубы сандалового дыма и лица мертвецов.       — Ёнбок-а? Что ты здесь делаешь в такой час? — голос Хёнджина был хриплым.       — Хёнджин, умоляю, выслушай меня, — Ёнбок упал на колени прямо на холодный пол, хватая альфу за край его льняных одежд. — Я знаю о приказе. О старом учителе Паке. Прошу тебя, не делай этого! Он стар, он немощен... он не может быть угрозой твоему величию. Не начинай свое правление с крови человека, который вложил в твою руку кисть.       Хёнджин замер. Упоминание учителя Пака отозвалось в его голове резкой болью. Перед глазами на мгновение всплыло лицо старика, а за его плечом - снова он, Минхо, со своим вечным осуждающим взглядом. Хёнджин нахмурился, вглядываясь в тени за спиной Ёнбока, боясь, что сейчас из темноты галереи выйдет еще один призрак.       Ему было плевать на преданность старика Пака. Ему было плевать на справедливость, о которой шептал Чан. Но мысль о том, что к его ночным кошмарам добавится еще одно лицо, лицо седого учителя с перерубленной шеей, вызвала у него приступ тошноты. Храм предков только что показал ему, его сад уже переполнен тенями. Если он убьет старика, он никогда больше не сможет закрыть глаза, не видя его каллиграфических кистей, плавающих в крови.       — Встань, Ёнбок, — Хёнджин наклонился и рывком поднял омегу, прижимая его к своей груди так крепко, что тот охнул.       Хёнджин уткнулся лицом в шею Ёнбока, вдыхая его запах, запах покоя, молока и жасмина. Это был единственный запах, который пробивался сквозь смрад галлюцинаций.       — Ты хочешь его жизни? — прошептал Хёнджин ему в самое ухо. — Хорошо. Пусть живет. Я отменю приказ. Пусть убирается в свою деревню и никогда не возвращается в столицу.       Ёнбок всхлипнул от облегчения, обнимая Хёнджина в ответ. Он не видел, как Император в этот момент оглянулся назад, в пустоту коридора, и его глаза сверкнули безумным блеском.       — Я делаю это для тебя, — произнес Хёнджин, но в его мыслях билось другое:       «Я делаю это, чтобы ты, старик, не смел приходить ко мне по ночам. Мне и без тебя тесно в этой темноте».       Ёнбок отстранился, глядя на него с благодарностью и нежностью, принимая этот жест за проблеск прежнего, доброго Хёнджина. Он не знал, что эта пощада была продиктована не милосердием, а страхом перед безумием.

***

      Ночь перед коронацией была безветренной и удушливой. Дворец замер в ожидании рассвета, но для Хёнджина тьма была полна шорохов. Он не мог находиться в постели: шелк простыней казался ему липким, как свежая кровь.       Он шел по пустым галереям, босой, в одной лишь нижней рубахе, сжимая в руке обнаженный меч. Дрожащее пламя настенных факелов отбрасывало на стены его длинную тень, которая изламывалась, превращаясь в чудовище.       — Хёнджин-и… — мягкий, почти ласковый шепот Минхо пронесся под сводами. — Ты слышишь, как они плачут под полом? Твои верные слуги… твой старый учитель…       — Замолчи! — Хёнджин резко развернулся, полоснув мечом воздух. Клинок со свистом рассек пустоту. — Тебя нет! Ты гниль в земле!       Он бросился вперед, ведомый этим призрачным эхом, пока на повороте к северному крылу не наткнулся на высокую фигуру. Хёнджин вскинул меч, приставив острие к горлу встречного.       Джехён даже не вздрогнул. В руках он держал тяжелый свиток, перевязанный старой бечевкой, и маленькую масляную лампу. Свет пламени выхватил его спокойное, почти отрешенное лицо.       — Библиотека в другой стороне, брат, — ровным голосом произнес Джехён. Он не смотрел на лезвие, касавшееся его кожи. Его взгляд, глубокий и печальный, был прикован к лихорадочно блестящим глазам Хёнджина.       — Что ты здесь делаешь? — прошипел Хёнджин, медленно опуская меч, но не убирая его в ножны. — Ты следишь за мной? Ты тоже слышишь его?       — Я шел за свитками о законах Неба и милосердии Бога, — Джехён чуть приподнял свою ношу. — В тишине ночи слова древних звучат отчетливее. Но здесь, кажется, нет тишины. Ты сражаешься с тенями, Хёнджин.       Хёнджин горько усмехнулся, его плечи затряслись в беззвучном смехе, который больше походил на всхлип.       — Тени не кусаются, Джехён. А эти… они рвут меня на части. Минхо, Джисон, северные наместники… они все здесь. Весь этот дворец - одна большая братская могила, и я сижу на её вершине.       Джехён сделал шаг ближе, сокращая дистанцию, которую все остальные старались увеличить. Он был фанатиком веры, человеком, который видел мир через призму божественного провидения, и в Хёнджине он видел не величие, а руины.       — Ты получил всё, — тихо сказал Джехён. — Власть, печать, даже омегу, которого вожделел так долго. Весь мир завтра падет перед тобой ниц. — Он замолчал на мгновение, и его голос приобрел пугающую глубину. — Но скажи мне… счастлив ли ты теперь, когда тишина в твоей голове стала такой громкой? Когда каждый вздох во дворце напоминает тебе о тех, кто больше не дышит? Небо всё видит, Хёнджин. И оно никогда не спит.       Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Вопрос брата ударил точнее любого меча. Он посмотрел на Джехёна - одного из выживших неродных братьев, кто не пресмыкался перед ним, потому что его бог был выше любого земного Императора.       — Счастье - это роскошь для мертвых, — выплюнул Хёнджин, пытаясь вернуть себе маску величия. — У меня есть Империя. У меня есть Ёнбок. И если цена за это - шум в ушах, я заплачу её. Уходи, святоша. Читай свои свитки, пока я пишу историю кровью.       Джехён ничего не ответил. Он лишь бросил последний, долгий взгляд на Хёнджина взгляд, полный не ненависти, а бесконечного сострадания, которое злило императора больше любого оскорбления.       Когда Джехён скрылся в темноте коридора, Хёнджин остался один. Но теперь тишина действительно стала оглушительной. Он прислонился лбом к холодному камню стены и зажмурился.       Счастлив ли я? — эхом отозвалось в пустоте.       Где-то вдалеке снова послышался шелест императорских одежд Минхо.       Рассвет дня коронации был холодным и бледным. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но небо уже окрасилось в цвет нержавеющей стали. Хёнджин открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в балдахин кровати. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а в висках монотонно пульсировала кровь.       Странно, но оставшуюся часть этой ночи призраки молчали. То ли присутствие Джехёна и его молитвенных свитков подействовало как щит, то ли сами мертвецы решили дать ему передышку перед финальным актом. Хёнджин сел, потирая лицо ладонями. Это было обманчивое, хрупкое ощущение победы.       Я выстоял, — подумал он. — Ночь прошла, и я всё еще здесь. Я - Император.       Двери бесшумно разошлись. В спальню вошел Бан Чан. Он не был один, за ним следовали слуги, несущие на вытянутых руках подносы с парадным облачением, но казалось, что в комнате только они двое.       Чан подошел к постели. Его взгляд был острым, изучающим. Он сканировал лицо Хёнджина, замечая и темные круги под глазами, и едва заметную дрожь пальцев.       — Ваше Величество, — голос Чана был низким, в нем не было подобострастия, только деловитая решимость. — Пора. Мир ждет своего господина.       Хёнджин встал. Слуги тут же засуетились вокруг него, смывая остатки ночного пота благовонной водой, но он не обращал на них внимания. Его глаза были прикованы к отражению Чана в зеркале. Тот лично взял в руки тяжелую нижнюю рубаху из тончайшего белого шелка.       Когда пришло время надевать основные одежды, расшитые двенадцатью императорскими символами, Чан сам затягивал пояс. Он стоял так близко, что Хёнджин чувствовал запах его уверенности, это была смесь кожи и горького табака. Руки Чана двигались уверенно, он затягивал шелковые шнуры на талии императора с такой силой, что Хёнджину на мгновение перехватило дыхание.       Они встретились взглядами в зеркале. В глазах Хёнджина читался вызов и отчаянная попытка скрыть свое безумие за маской величия. Он словно говорил:       «Смотри, я надеваю это золото, я победил их всех».       Взгляд Чана был иным. В нем читалось холодное, расчетливое удовлетворение. Он смотрел на Хёнджина не как на друга или монарха, а как на прекрасный, дорогой инструмент, который он сам заточил и теперь вкладывал в ножны этой коронации.       — Вы готовы, мой Император? — тихо спросил Чан. Это был не вопрос, а приказ. — Под жемчугом мяньгуаня никто не увидит ваших сомнений.       Хёнджин кивнул, выпрямляя спину.       — Пойдем, — произнес Хёнджин. Его голос звучал холодно и властно.       Чан поклонился, и в этом поклоне было что-то хищное. Он сделал шаг назад, пропуская Императора вперед.

***

Сказка о хвосте фей - вступление

      Небо над столицей в это утро было пронзительно-синим, словно выкрашенным дорогой лазурью. Воздух замер, тяжелый от запаха благовоний и предчувствия великой перемены. Площадь перед главным храмом была заполнена сотнями чиновников и министров, чьи яркие шелка сливались в пестрый ковер, но истинное сердце Империи билось здесь, у подножия высокого мраморного возвышения.       Ёнбок стоял по правую сторону от ступеней, чувствуя, как подрагивают его колени. На нем были церемониальные одежды из тяжелой парчи, но вся его концентрация была сосредоточена на пятимесячной Дахэ. Малышка, облаченная в светлые праздничные шелка, расшитые крошечными жемчужинами, была непривычно тихой, словно чувствовала торжественность момента.       Рядом застыл Бан Чан, его фигура казалась высеченной из темного камня, а взгляд, устремленный вверх, был непроницаем. Вторая императрица-мать стояла чуть поодаль, её пальцы судорожно перебирали четки. Напротив расположились Джехён с Тэёном. Тэён крепко держал за руку старшего ребёнка Джено, который с любопытством озирался вокруг, и прижимал к себе младшего Джемина, что уже мог стоять сам, но был настолько шебутным и энергичным, что отпускать его не следовало, иначе омега точно побежит к первому попавшемуся чиновнику, дергать того за редкую седую бороду.       И вот раздался низкий, вибрирующий гул бронзовых колоколов.       Хёнджин начал свое восхождение. Каждый его шаг по мраморным ступеням отдавался эхом в сердцах присутствующих. На нем было парадное облачение - двенадцать символов императорской власти, вышитые золотом, казалось, горели на солнце. Он выглядел не как человек, а как сошедшее на землю божество, холодное и безупречное. Белые волосы сияли на солнечном свету. Альфу точно слепило это яркое осеннее солнце, но он все равно шел, смотря своими светлыми глазами только вверх, только туда, где теперь было его место.       На вершине возвышения верховный жрец, чьи руки заметно дрожали, передал ему государственную печать - массивный квадрат власти, и нефритовый скипетр, мерцающий мягким, потусторонним светом.       Наступил кульминационный момент. Жрец поднял над головой Хёнджина мяньгуань. Когда прямоугольная доска легла на голову нового правителя, жемчужные нити пришли в движение, рассыпаясь перед его лицом драгоценным дождем. Эти подвески, закрывавшие взор Императора, символизировали его отрешенность, теперь он не должен был видеть лиц, не должен был отвлекаться на человеческие эмоции или мирскую суету. С этого мига он стал Законом.       — Сын Неба взошел на престол! — провозгласил глашатай, и его голос сорвался на крик.       В ту же секунду площадь пришла в движение. Словно колоссальная волна, сотни людей одновременно опустились на колени. Начался обряд великого поклонения.       — Трижды поклониться! — командовал распорядитель.       Ёнбок, прижимая Дахэ к груди, опустился на колени вместе со всеми. Он видел, как Бан Чан совершает поклон с пугающей грацией хищника, словно и не человек вовсе, а большой кот прижимался ближе к земле во время охоты, налеясь спрятаться за высокой травой. Он слышал синхронный стук лбов о камень - девять раз. Девять раз Империя признавала, что их жизни теперь принадлежат человеку за жемчужной завесой.       Хёнджин стоял на возвышении абсолютно неподвижно. Сквозь жемчужные нити он видел лишь размытые контуры тех, кто только что присягнул ему в верности. Он чувствовал тяжесть мяньгуаня, которая давила на лоб, напоминая, что трон - это не только власть, но и клетка. Но там, внизу, среди склоненных голов, он знал, где стоит Ёнбок. И это знание было единственным, что удерживало его от того, чтобы превратиться в ледяную статую.       Над дворцом повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как ветер колышет знамёна. Империя получила нового Бога, а Бан Чан, медленно поднимаясь с колен, смотрел на прямую спину Хёнджина и знал, чем выше возвышение, тем смертельнее будет падение.