Ты научила меня любить

      Санеми совершенно не понимает, что с ним происходит, но после тех слов, Зеницу что-то в нём надломилось. Голова буквально разрывается на части, кровь в венах кипит, пенится под давлением эмоций, которых стало слишком много. Ненависть, ярость – это всё для него привычное и уже почти родное, но вот уже который день они не являются единственными. Удивление. Непонимание. Отрицание. Страсть. Шинадзугава катается из стороны в сторону, точно сумасшедший, время от времени застывает статуей. Прислушивается. За тонкой стенкой тишина, девочка-демон всё ещё не вернулась к своей обычной жизни. Сердце колет неизвестное чувство, Санеми сжимает руки в кулаки и пытается выдавить ими собственные глаза, потому что перед ними стоит образ Незуко. Её взгляд, полный обиды и боли. Полный необъяснимой нежности к нему.       И это вызывает в нём едва ли не паническую атаку, тремор рук не даёт даже спокойно налить воды в стакан. Он едва заставил себя подняться на ноги, дойти до стола. Графин стучит о края стакана, отзывается звоном в голове, и Санеми жмурится. Зрение его всё больше начинает подводить, но вот что странно: после той стычки с защитниками девочки-демона, Шинадзугава об этом почти не думает. Все мысли, как зачарованные, возвращаются к той, кто перестала лезть в его жизнь. Вот оно, проклятье демона.       Он жадными глотками пьёт воду, капли стекают по подбородку, шее, капли теряются в вороте потрёпанной футболки. Прислушивается к тихим шагам, хмурится. Незуко вернулась с работы, проходит мимо и, прикрыв створку своей комнаты, затихает. Тишина давит. Санеми кажется, что он всё больше погружается под воду. На глубину, на дно. Илистое дно, где толща воды точно давит тебя под прессом, а ил, в котором он сейчас лежит, не даёт возможности даже пальцем пошевелить. Что-то идёт не так. Всё, блять, катится в проклятый Ад, и его туда тянет. Тянет девочка-демон, вцепившись тонкими, пахнущими клубникой пальцами в самую его душу. Ту душу, которую Шинадзугава так отчаянно пытается от неё защитить. Скажи, девочка-демон, когда ты потеряла свою душу?       Санеми впервые решает из комнаты выйти просто так, подышать воздухом, потому что во дворе, наконец, спокойно, и нет сборища всех обманутых той, которая изменила тактику, но всё равно пытается его поглотить. Без опоры он уже идти не может, ведёт рукой по стене и думает, думает, думает. Шинадзугава хочет понять. Она хочет его уничтожить? Переманить на свою сторону? Что значили её слова, чёрт возьми?! Нравится? Парень трясёт головой, хочет избавиться от ненужных мыслей. Да какая ему разница, если она, наконец, от него отстала? Нужно спокойно выдохнуть и доживать свой век, ведь спасти других он пытался. Только вот спасти кого-то против воли нельзя. Поганый голосок в самой глубине его израненной души по-змеиному шепчет о том, что он и сам не хочет спасения. Посторонние звуки с улицы не отвлекают: он всё так же под прессом воды, вакуум давит на барабанные перепонки, ил не даёт пошевелиться.       Шинадзугава делает осторожные, небольшие шаги. Он помнит об отдалённой лавочке, но стена закончилась, на улице светит солнце, и осознание почти полной слепоты равносильно удару битой по затылку. Страшно. Страшно точно так же, как было страшно ему маленькому в тёмном переулке. Маленький Санеми смотрел на удаляющуюся спину матери и понимал, что это конец. Что больше ничего хорошего в жизни не будет, а родные люди вот так запросто могут оставить во мраке и страхе. Одиночестве. Так как после этого верить посторонним? Как вообще хоть кому-то верить, тем более, таким, как проклятая Незуко Камадо. Девочка-демон, что извела всю свою семью ради излечения болезни. Демон, который даже его начал поглощать. Мысли, душу, тело.       Санеми упёрся коленями в лавочку и едва не перелетел через неё, когда воздух донёс до обоняния запах шоколадного молока. Он замер. Кровь в венах ещё кипела, в ушах вакуум и ни единого звука, в голове катастрофа. Мысли валятся одна на другую, тремор рук усиливается, и Шинадзугава сжимает их в кулаки. Вспоминает, как сжимал тонкую шею, мягкую грудь. Как этими кулаками наносил удары. Он кривит губы в вымученно-злой насмешке, но всё так же стоит к девочке-демону спиной. Держится из последних сил, когда маленькая ручка касается его плеча, а хочет стряхнуть. Отчаянно желает не ощущать жар. Адский жар, от которого кожа вот-вот покроется мерзкими волдырями. Скажи, девочка-демон, а свою семью ты тоже сожгла этим адовым жаром?       Но он не двигается, она тоже замерла. Чёрт знает, сколько они вот так стоят, но зрение чуть улучшается, благодаря наступлению вечера. Шинадзугава видит перед собой очертания лавочки, и плевать ему уже на всё: эмоции и чувства, что внезапно начали накрывать его, точно цунами, выпотрошили его. Он устал. Защищаться, обороняться, доказывать всем истинную природу Камадо. Его словно выскребли изнутри, вымыли и облили серной кислотой. Тремор не останавливается даже в сжатых до побеления костяшек кулаках, а сердце затихает. И начинает пробиваться сквозь решётку рёбер, когда Незуко вдруг прижимается к его спине, одной рукой крепко обнимает, другой пытается обхватить кулак. Дрожащий кулак Шинадзугавы. Всё идёт по пизде, потому что он даже не думает вырываеться. Позже, Санеми обязательно будет ненавидеть себя, её, весь мир. А пока он выскоблен изнутри до стерильной чистоты. Он буквально выжжен.       Делает рваный выдох, резко поворачивается лицом к ней и тем самым вынуждает Камадо сделать шаг назад. Она смотрит болезненным взглядом, в светло-серых глазах мелькает страх, а Санеми истерично усмехается. Только её он видит чётко. Чёрно-бело, но чётко. Кажется, девочка-демон хочет сбежать, но не успевает сделать даже ещё одного шага. Шинадзугава грубо хватает за запястье, тянет на себя, а сам буквально плюхается на лавочку. Усаживает себе на колени и носом ведёт рядом с девичьими губами. Слышится только ржавый запах крови и никакой клубники. Её пухлые губы искусаны, а у него ненормальное желание провести по мелким ранкам языком. Внутри стерильная чистота чем-то пачкается.       — Больше не пахнешь клубникой, — его голос хриплый от долгого молчания, у неё от шока глаза широко-широко распахиваются. — Тебе ведь приносили, почему не ела?       Санеми скользит руками по её ногам, от самых щиколодок, задирая тонкую юкату. Задерживается на бёдрах и разделяет направление рук. Левой поднимается выше к талии, правой забирается глубже под ткань, оттягивает резинку трусиков. Ловит губами её резкий, шокированный выдох. Его стерильная чистота пачкается страстью и звериным желанием. Тем самым, которое при первом поцелуе он пытался оправдать наказанием для девочки-демона. Шинадзугава сходит с ума, он проклят, но ещё борется. И после вот этой слабости обязательно будет бороться и дальше, но не сейчас. Не тогда, когда вакуумная тишина разбавляется её шумным дыханием. Незуко не вырывается, но и сама ничего не делает, чем вызывает только злость. Однако сейчас Санеми под властью страсти и желания.       — Почему, девочка-демон, почему не пытаешься сбежать? — он шепчет ей слова на ухо, а после прикусывает мочку, оттягивает.       И он совсем не ожидает того, что происходит после. Камадо резко, грубо впивается тонкими пальцами в его волосы, заставляет откинуть голову назад и посмотреть ей в глаза. В них пылает решимость и обида. А ещё злость. Наклоняется к его губам, а Санеми ощущает, как хрупкое тело буквально трясёт в его руках, и он заводится всё сильнее. Никогда прежде не был с девушкой, благодаря родителям считал всё это греховным, аморальным, дьявольским. И только сейчас в нём что-то щёлкнуло, не отрывая взгляда он забирается ей в трусики, на одних лишь инстинктах большим пальцем касается клитора и чуть надавливает. Незуко тихо стонет, хочет сомкнуть ноги, но не может. Между ними Шинадзугава.       — Я не демон, — голос тихий, но уверенный. А Санеми понимает, что говорить больше не хочет. Он хочет её. Здесь и сейчас.       Даже если она и собиралась говорить и дальше, Шинадзугава не даёт ей возможности. Грубым поцелуем впивается в искусанные губы, сжимает пальцы на талии и отстранённо замечает, что девочка похудела за эти дни. Ему это и нравится, и нет. Подумает и решит потом. Сейчас кусает девичьи губы, а после проталкивает язык в горячий и влажный рот, проводит им по нёбу. Сейчас он хочет слышать только её стоны и никаких слов. Водит пальцем по клитору, заставляет её стать к нему ещё ближе. Чтобы упругая грудь девочки-демона упиралась в его собственную, чтобы сквозь их животный поцелуй она стонала и молила не останавливаться, и даже если кто-то их застукает, он не остановится. Не тогда, когда послав собственные принципы он пошёл на это.       Вводит один палец и сам буквально задыхается от того, насколько внутри Незуко горячо, влажно, тесно. Прерывает поцелуй лишь для того, чтобы дать им обоим сделать вдох, а после опускается к тонкой шее. Кусает, всасывает нежную кожу до проступления бисерен крови, до ощущения его на языке. На языке, которым он после проводит по засосу, тихо рычит от её болезненного стона, вводит палец ещё глубже. Он не думает о том, девственница она или нет, Шинадзугава не думает вообще ни о чём, лишь давит на клитор, вводит палец ещё глубже и оставляет новые и новые засосы. Такие же болезненные, так же до крови, так же потом с какой-то садистской нежностью их зализывает. А после прерывает всё резко, ловит её застеленный пеленой возбуждения взгляд и кидает на землю. Болезненный вскрик, но ни попытки сбежать. Ни попытки сомкнуть ноги. Она прикрывает глаза, облизывает губы и тянет свои блядские руки к нему. Санеми не выдерживает. Он хочет. Жаждет. Внутренний демон, которого он подкормил кровью Камадо во время первого поцелуя, рвётся наружу.       Нависает над ней, срывает трусики и едва не рвёт юкату, чтобы открыть вид и доступ к девичьему телу. Он на мгновение даже задыхаться начинает, потому что видит. Видит, блять, цвета. Видит поддёрнутые поволокой розовые глаза, видит молочно-белую кожу, видит белёсые шрамы — напоминание прошедшей болезни. Он вдруг вспоминает названия цветов, но только тех, которые касаются её. И это окончательно туманит ему разум, Санеми больше не сдерживается. Спускает собственные брюки, пристраивается между раздвинутых ног, и никакой речи о нежности или осторожности не идёт. Шинадзугава сам сейчас подобен демону. В тазу тянет, ноет и, вспоминая как мокро и тесно было его пальцу, он входит резко. Замирает, но не Незуко давая привыкнуть, а себе. Утонуть в этих незнакомых ему ранее ощущениях. Так жарко, так тесно, так сумасшедше. А потом Санеми словно срывается с цепи, двигается не думая о том, больно девочке-демону или нет. Он упивается её тихим скулежом и стонами. Громкими, болезненными, переходящими в крики.       Шинадзугава вновь начинает терзать её шею, потому что губы трогать не в его интересах. Потому что так он не будет её слышать. Кусает, оттягивает, всасывает, облизывает. Его толчки грубые, до самого основания. Санеми одной рукой упирается в землю, другой начинает ласкать грудь, и это единственное нежное, что сейчас, во время этого процесса он способен сделать. И что ему самому хочется. Каплю человеческого во всё это дьявольское безумие. Он выходит из лона Незуко полностью, а потом вновь входит во всю длину, срывает очередной крик с её губ, получает садистское удовольствие. Шинадзугаве казалось, что он бы вечно это делал, но член напрягается всё больше, ощущение скорого конца всё нарастает. Может оно и к лучшему, нельзя столько времени проводить с демоном. Нельзя его так проводить. Буквально пара толчков, и Санеми замирает, чувствует, как сперма изливается прямо в Камадо. Он не знает, сколько вот так провёл времени в замершем состоянии, но, медленно приходя в себя, отстраняется, поднимается на ноги и натягивает брюки обратно. Он успел заметить, что его пах, его член в крови и её не меньше, чем под самой Незуко, но ни помогать ей, ни думать об этом не собирается. Всё, что сейчас хочет Шинадзугава, это душ и крепкий, наконец, спокойный сон.