Ты научила меня любить

      После офтальмолога, Санеми откровенно не понимал что происходит, потому что заключение врача было неожиданным. Собственно и сам парень начал замечать, что зрение больше не падает. Не восстанавливает, но и не падает и вроде бы вот оно счастье: радуйся, Шинадзугава, ты пока не ослепнешь. Только вот что-то скребло под рёбрами, завывало в голове вопросом. Одним единственным вопросом. Почему? Почему именно сейчас то, чего он в глубине души так боялся, затормозило свой ход? Из головы не выходила девочка-демон. И её влияние на него.       Вчера Шинадзугава поймал себя на мысли, что не перестаёт думать о ней. О том, что между ними происходило со дня её заселения. Что делала она с ним. Что делал он с ней. И хотелось вырвать из себя всё, что он к ней чувствовал. Даже ненависть, которая поддерживала в нём силы. Даже презрение. Хотелось просто ощущать в себе пустоту. Лёгкость. Ощущать себя тем, кем он был до…       Только вот не получается, какие бы силы Санеми не прикладывал. По пути домой от врача, он сжимал в руке рецепт на очки и кривил губы не то в презрительной, не то в болезненной ухмылке. Он не один раз пытался носить очки, ничего из этого не выходило. Лишь дискомфорт, раздражение, чёртов зуд вокруг глаз. На подходе к общежитию, Шинадзугава различает впереди силуэт, тремор рук возвращается и его начинает лихорадить. Лоб покрывается испариной, точно у парня начался жар. Этот силуэт он узнает, даже если ослепнет полностью.       Девочка-демон.       Он застывает на месте, буквально прожигает взглядом её затылок и ждёт. Сам не понимает чего конкретно, но ждёт. Ненависть в нём всё ещё бурлит, но слова защитников Незуко, словно скарабеи копошатся под кожей, не дают покоя и сводят с ума. Порывистым жестом парень тянется к руке, начинает расчёсывать кожу вплоть до повреждения эпидермиса. Только боли нет. Бесконечное ощущение шевеления под кожей. Словно его плоть жрут изнутри. Точно так же как все мысли и воспоминания связанные с Камадо жрут его сознание. Сводят с ума.       Перед входом в общежитие Незуко останавливается. Оборачивается, словно в замедленной съёмке и рефлекторно сжимается. В этом жесте можно заметить, разглядеть страх, только Санеми не верит. Не хочет, отказывается верить. Она свела его с ума. Она вынудила его желать её. Гореть ночами, представляя как было влажно, горячо внутри. Как горели ладони на округлой груди. Какая страсть охватила его от стонов, криков. И именно в этот момент, смотря на так же застывшую напротив него Камадо он в ужасе распахнул глаза.       Скажи, девочка-демон, я становлюсь подобным тебе?       Руки, сжатые в кулаки сжимаются ещё сильнее, последний хруст бумаги с рецептом на очки подобен последнему писку. Писку перед смертью и Шинадзугава с отвращением откидывает этот листок, потому что как бы он не хотел вновь видеть хоть немного лучше, ничего не поможет. Ему поможет только одно. Но это одно ему противно. Настолько противно, что он лучше сдохнет. Мысли о смерти вновь возвращаются, но разбиваются, стоит только Незуко сделать небольшой, осторожный шаг к нему навстречу. Так трусливо захотелось сбежать.       Только Санеми трусом не был, и становиться не собирается. Он не движется. Выжидает. Что будет дальше. Как низко он падёт из-за этого проклятого, пошлого желания вновь ощутить на языке привкус клубники. Шоколадного молока. Демонической крови. Он уже отравлен, но сдаваться так скоро не собирается. Он сдаваться вообще не собирается, ибо демоны отравили всю его жизнь. С момента, как только его аморальные родители начали сношаться. Как только зачали первого сына. Человека в отличие от них самих, но дефектного. Так бывает, когда родные брат с сестрой падают в Ад и едва не начинают в нём править.       — Шинадзугава-сан, — голос её больше не робкий. Не наглый, но уверенный и смотрит она в глаза открыто.       Желудок у Санеми скручивает, словно он неделями не ел, хочется согнуться пополам и выблевать все эти сомнения, желания, страсть, ярость. Выблевать всё, что так отравляет его жизнь, сознание, здравый рассудок. Ему самому, чёрт возьми, больно. От всего того, что свалились буквально за несколько месяцев. Что ржавым ножом ковыряло раны прошлого. Всё больше погружая того брошенного мальчика в тёмном, страшном переулке. Шинадзугава этого не хотел. Он не хотел рушить свой привычный мир. Свои устои. Есть люди, коих на всей их планете в меньшинстве. Есть демоны, которые прочны, аморальны, признанные манипуляторы. Всё просто и понятно. Всё делится на чёрное и белое, как мир его глазами.       Чёрно-белый мир, в котором единственным ярким пятном выделяются лишь розовые глаза Камадо.       — Я не злюсь. Сейчас не злюсь, но мне больно, — девичий голос прерывает едкая усмешка. Незуко на секунду сжав губы, делает глубокий выдох и продолжает: — Но я всё равно не откажусь от своих слов. Вы мне нравитесь. И я хочу помочь. Не знаю, кто сделал вам так больно, что вы теперь ненавидите весь мир, но я хочу вылечить вашу душу. Хочу быть той, кто поддержит, кто будет рядом, — Санеми запутался.       Запутался настолько, что не знал как реагировать, потому что часть него верила. Верила в искренность этих слов и хотела поддаться. Ему так опостылело одиночество, эта вечная тьма вокруг, независимо от того видит он хоть что-то или нет. Один он заперт у себя в коморке или редко появляется во дворе. Один. Один. Один. Всегда один. С того самого момента, когда заплаканным взглядом смотрел в спину уходящей матери.       Только то малая его часть. Та часть, которая словно уже давно сгоревший феникс, дефектный среди его сородичей. Давно потухшая горка пепла, на дне которой пару раз мелькнули искры.       Большая часть его всё ещё оставалось прежней. Замкнутой, злобной, отталкивающей всё, то ему непонятно. Что не вписывается в рамки его личного мировоззрения. Он молчит. Делает первый шаг вперёд. Потом ещё. Ещё. И ещё. Он всё так же молча, проходит мимо девушки, полностью проигнорировав её речь, но, впервые не проявив никакой агрессии. На его лице читается явное недоумение. Недоумение от самого себя. Но убивать Камадо больше не хочется. Только сейчас или вообще пока не известно. Но сейчас не хочется.       Скажи, девочка-демон, как мне быть дальше?