Алые адонисы

Следующие три недели выдались невыносимо скучными и неприятными. Постоянные перевязки, мази, постельный режим, одолевавшие мысли о прошлом и будущем постепенно и верно сводили с ума, забирали по кусочкам терпение и разрушали изнутри. Спасало лишь одно — Мэри. Теперь за Эстер ухаживала она, поменявшись обязанностями с другой девушкой. Как только она увидела подругу живой, Мэри чуть ли не кинулась Эстер на шею, вовремя остановившись. Мэри рассказала о том, что все считали Эстер мертвой, что она выплакала все слезы и чуть ли не потеряла сознание от облегчения, когда увидела её невредимой. Почти. Впрочем, первые дни она не отходила ни на шаг, не задавая вопросов, ожидая, когда Эстер сама будет готова говорить. — Когда Анна сообщила, что слышала, как твои крики раздаются из подвала, она посмеялась, как сумасшедшая, — как-то сказала Мэри. — Я даже не знаю, что на меня нашло. Она так радовалась тому, что больше ты не будешь мозолить её глаза... Меня вывело это из себя. Я ударила её по лицу, и она закрыла свой рот. — Не знала, что ты умеешь злиться, — удивленно посмеялась Эстер. — Анна на редкость мерзкая, я бы поступила так же. Надеюсь, мне не стоит тебя опасаться? Мэри рассказывала о своей былой жизни, о прошедших днях в замке, бережно обрабатывала каждую рану и радовалась, когда видела малейший прогресс. Больше всего Мэри была счастлива, когда Эстер удачно встала на ноги. Было непривычно и все еще больно, но вскоре стало терпимо. И Эстер была готова заплакать от счастья, когда босые ноги касались холодного каменного пола, а тело, наконец, находилось в вертикальном положении. Только после этого Эстер смогла все рассказать. С пустыми глазами, с бьющимся в груди сердцем и проснувшимся страхом, с отчаянием и невыносимым желанием больше никогда не возвращаться к этому диалогу. — Я бы не вынесла подобного, — заключила уверенно Мэри. — Меня тоже наказывали, Эстер, но, понимаешь, это было иначе... Нет, подобной боли я бы не стерпела. Далее последовал рассказ о неделе в покоях Леди Димитреску. И говорить о чувствах стало в два раза сложнее, учитывая, что Эстер не так давно созналась во всем Мэри. Она ощутила себя наивнейшим глупым ребенком, но она была благодарна, что девушка рядом смотрела без осуждения, а лишь с искренним сопереживанием. — Все задавались вопросом, почему Леди Димитреску так редко стала выходить из комнаты... — в конце уже сказала Мэри. — И теперь ты будешь прислуживать ей лично? — Да. — Как странно, что после случившегося она решила держать тебя рядом, — хмыкнула Мэри. — Она не наигралась, Мэри. Я — новое развлечение, появившееся в рутине. И как только она потеряет интерес, разочаруется во мне, я лишусь жизни. Этого произойти не должно, — прошептала Эстер, поджимая губы, и, кажется, в карих глазах мелькнул страх. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы задержаться на этом свете дольше и вновь не угодить под клинок Кассандры. — Всего в меру, Эстер, некоторые черты не стоит переходить, — прошептала Мэри. Эстер горько посмеялась, думая о том, что в этом замке все моральные принципы теряют свою ценность. Границы, которые не стоит переступать — это те, которые возводит Леди Димитреску. Она издает законы, создает правила, и именно их необходимо было придерживаться. Альсину она не видела все это время, как и её дочерей, и Мэри ничего о ней не рассказывала для блага подруги. Эстер была благодарна и за это. Последнее, о чем хотелось думать, была Леди Димитреску. Эстер предстояло быть в её распоряжении неизвестное количество времени в будущем, и она еще успеет испытать весь спектр отрицательных, противоречивых эмоций. Сейчас хотелось лишь отдохнуть. Забыться ненадолго, чтобы вернуться с новыми силами и возможностями. Решить для себя, что требуется делать дальше и каким образом стоит держаться. Три недели выдались крайне тяжелыми, но под конец стало ощутимо легче, несмотря на то, что полностью восстановиться не удалось совершенно. Ходить, двигаться было сносно, но многие движения отдавались неприятной или даже острой болью. Перевязки все еще требовались, как и нанесение мазей на раны. Эстер лишь знала, что сможет терпеть. Выхода другого и не было. В последний свободный день, вернувшись из комнаты Мэри, она нашла на своем столике карманные часы и несколько бумаг, которых раньше там не было. Взяв листочки в руки и усевшись на кровать, Эстер принялась читать, понимая, что Леди Димитреску, наконец, прислала расписание работы и определенные правила, хотя, честно сказать, Эстер думала, что это произойдет при личной встрече.

«Эстер, сообщаю, что с завтрашнего дня ты приступаешь к исполнению своих обязанностей. Ниже ты найдешь расписание, которого следует строго

придерживаться, а также правила, обязательные к соблюдению.

Поручения должны исполняться беспрекословно и в точности.

По первой же просьбе ты обязана являться в условленное место.

Все правила поведения, касающиеся других служанок, касаются и тебя. Никаких привилегий и послаблений.

Неисполнение обязанностей, халатность, дерзость и распространение информации, получаемой во время работы, сплетен будут караться в соответствующей строгости.

А. Димитреску»

Это было написано рукой Леди Димитреску: каллиграфическим почерком, идеальным и изысканным. Красивые буквы удивляли своими завитками, изящностью, остротой, всецело описывали того, кем были выведены. Следующий лист был исписан чужой рукой и, кажется, был далеко не свежим.

«Расписание:

7:00 — явиться в спальню, открыть шторы, разбудить Леди Димитреску.

Исполнять дальнейшие указания. Если их не последует, отправиться на кухню и проследить за готовностью завтрака.

9:00 — явиться в обеденную комнату по завершению приема пищи,

выслушать указания Леди Димитреску, если таковые имеются.

12:00 — явиться на кухню, проследить за готовностью ланча.

13:30 — явиться в обеденную комнату по завершению ланча, выслушать

указания Леди Димитреску, если таковые имеются.

16:00 — явиться в покои Леди Димитреску с бокалом вина, выслушать указания.

18:00 — явиться на кухню, проследить за готовностью ужина.

19:00 — явиться в обеденную комнату до начала ужина, выслушать

указания Леди Димитреску.

21:00 — подготовить спальню Леди Димитреску.

22:00 — явиться в спальню с бокалом вина, позже задернуть шторы.

Остальные обязанности:

Уборка спальни, покоев, зала омовения, винотеки. Уход за одеждой, сортировка писем (если потребуется), помощь в зале омовения (если потребуется), сопровождение (если потребуется)»

Эстер поняла, что некоторое время придется носить данный листок с собой, чтобы не потеряться в расписании, но обязанности не показались сложными или вопиющими. Эстер ожидала худшего, но все было вполне сносным. Больше ответственности, дел и меньше свободного времени, но она справится. Ударить в грязь лицом было нельзя, и Эстер будет уделять особое внимание каждому своему действию, выполняя их с тщательностью. На часах уже одиннадцать, и Эстер вновь засиделась с Мэри, а завтра предстоял сложный рабочий день в новой должности. Нужно было быть собранной и выспавшейся.

***

С утра Эстер несколько раз прочитала лист с расписанием, запоминая каждую деталь с целью ничего не упустить. Она положила его в кармашек платья, взяла подсвечник и, наконец, вышла из комнаты, когда часы показывали без десяти семь. Было волнительно идти в спальню Леди Димитреску так рано, увидеть её спящей, быть первым человеком, на которого она посмотрит в начале дня, с которым заговорит. Впервые увидеть её за три долгие недели. Около заветной двери девушка помедлила, собираясь с мыслями и расправляя плечи, убеждая себя, что все будет в порядке, ведь от неё не требовалось ничего особенного, а эмоции, тревоги лишь могли подвести свою хозяйку. Эстер аккуратно открыла дверь, заходя в спальню. Она тихо подошла к знакомой кровати, чтобы поставить подсвечник на тумбу, и замерла. Сердце забилось быстрее, а в венах застыла кровь. Альсина еще спала, и её черные волосы были разбросаны по подушке. Эстер чуть ближе поднесла свечу: лицо Альсины, освещаемое золотистым светом, было слишком безмятежным и спокойным, не выражавшим и капли опасности, дыхание размеренным, а длинные ресницы подрагивали. Во сне она казалась… человеком. Внутри все сжалось. И Эстер отвернулась, поджимая губы. Она не в галерее, а Леди Димитреску не являлась экспонатом. Подсвечник оказался на тумбе, а Эстер быстро прошла к окну, раздвинула шторы, впуская в комнату тусклый свет. За окном были тучи — должен был пойти дождь. — Доброе утро, Леди Димитреску, — тихонько произнесла Эстер, не веря, что эта фраза являлась первой после такого долгого молчания, все еще держась за толстую ткань, как за спасательный круг, оглядываясь через плечо. Альсина зашевелилась, а затем села на кровати, оказавшись к Эстер спиной. Девушка заметила, что та была в светлой ночной рубашке, оголявшей плечи и часть красивой спины, и тут же отпустила шторы и отошла в угол комнаты, опустив взгляд и уставившись в пол. Леди Димитреску в подобном виде заставляла мысли путаться — смотреть было нельзя. И Эстер не будет. Альсина молчала, и эта тишина ни разу не была спасающей. Эстер слышала каждый вздох Леди Димитреску, всеми клеточками тела чувствовала, как поднимается и опускается у той грудная клетка, и отчаянно ждала, когда же последует следующие задание. И от нетерпения Эстер сжала до боли зубы. — Подай мне платье, — Эстер сорвалась с места, все еще боясь оторвать свой взгляд от пола. — А затем разложи на столе косметику. Открыв шкаф, девушка замерла на месте, не зная, какой же наряд предпочтет Леди Димитреску сегодня. Большинство одеяний было белого цвета, встречался и серый, и черный. Нужно ли спросить? — Крайнее слева, — усмехнулась Леди Димитреску, заметив, что служанка растерялась. И Эстер выбрала нужное платье, ощутив, насколько ткань была шелковистой и гладкой. Она осторожно положила его на кровать, расправив складочки на юбке, и направилась к столику, в ящике которого лежала косметика. Эстер аккуратно и медленно разложила её на поверхности, рассматривая предметы, и отметила про себя, что скорее всего это нужно будет делать каждое утро. Как только пальцы коснулись помады, в голове яркой вспышкой возникло воспоминание, — словно из прошлой жизни, — и по телу разлилась истома. — Эстер, — позвала Альсина, и служанке, наконец, пришлось обернуться, — зашнуруй. Леди Димитреску стояла в светлом платье: спина была открыта, и бледная кожа, очертания лопаток, несколько родинок, разбросанных неизвестным созвездием, на секунду свели с ума, заставили потерять рассудок. Как только Эстер смогла сделать вдох, она осознала, что до самого верхнего шнурка дотянуться не выйдет — нужно было хоть что-то, на что она сможет встать. Быстро оглядев комнату, Эстер мигом нашла то, что было необходимо: низкая табуретка, видимо, предназначенная именно для подобных вещей, ведь сидеть на такой было невозможно — слишком низкая. Поставив предмет в нужное место, а затем забравшись на него, Эстер бережно начала завязывать тонкие шнурки. Она действительно старалась не прикасаться, но каждый раз, когда пальцы случайно дотрагивались до бледной оголенной кожи, Эстер бросало в жар, и руки начинали дрожать. Не так она представляла себе свою реакцию на первую встречу, на новые обязанности. Совсем не так. — Ты выглядишь лучше, — прошептала Леди Димитреску, когда Эстер расправлялась с последним узелком. — Да, — голос неожиданно сорвался, и слово вышло слишком хриплым, — спасибо. Мне лучше. — Сегодня на завтраке можешь не присутствовать, а мои покои должны быть полностью готовы для работы к девяти тридцати, это понятно? — Вполне, — Эстер кивнула, как только строгий тон Альсины стих. — Далее: работаешь в соответствии с планом, который ты получила. В течение первой недели, я надеюсь, ты запомнишь большинство важных деталей. Так что постарайся не разочаровать меня. Сейчас можешь идти. И Эстер пулей вылетела из комнаты, направившись на кухню и молясь, чтобы сердце билось немного медленнее, не старалось вырваться из груди и проделать там кровавую дыру, ребра и так еще побаливали — к слову, тоже из-за Альсины. Она не представляла, что значило видеть Леди Димитреску каждое утро, каждый день и вечер. Как скоро это пройдет? Сколько понадобится времени? Чтобы чувства ушли и пришел холод, чтобы не вспоминать при одном взгляде на чистую кожу о том, что на собственном теле теперь красуются шрамы? Уродливые порезы, уничтожившие что-то очень важное… Она должна будет привыкнуть, это сделать необходимо. Эмоции путают мысли, вынуждают сбиваться, ошибаться, важен контроль, а равнодушие — нужда. Иначе здесь не остаться невредимой, не избавить себя от опасных последствий, с которыми она уже имела честь познакомиться. Эстер хотела, всем сердцем хотела начать жить, а не выживать. Придя на кухню, девушка удостоверилась, что завтрак в скором времени будет готов и все идет своим чередом, без ошибок и непредвиденных ситуаций. Теперь оставалось подготовить покои для Леди Димитреску. — Эстер, — девушка обернулась, встречаясь глазами с Мэри, которая тут же подбежала и коснулась рук. — Как идут дела? — Все в порядке, — убедила Эстер, слегка улыбаясь. — И если я хочу, чтобы так все и оставалось, мне нужно бежать, — она освободила свои ладони из рук Мэри, когда та понимающе и немного расстроенно кивнула. За эти три недели они сблизились еще больше, но теперь их расписания стали слишком разными. Не сказать, что и раньше Эстер и Мэри часто пересекались в течение дня: замок был огромен, обязанности разнились, и встретиться удавалось, например, исключительно вечером или с утра. Но сейчас, когда девушки слишком привыкли к обществу друг друга, было намного сложнее смириться с тем, что общение вновь сократится. Но Эстер твердила самой себе упорно, что это вынужденная необходимость. Пусть видеться они будут реже, зато на этом свете. Подготовить покои не составило труда и не заняло много времени. Леди Димитреску любила порядок и старалась его соблюдать. Эстер лишь провела влажную уборку, сложила на столе бумаги и, понадеявшись на свои знания, приобретенные во время нахождения в одной комнате с Альсиной на протяжении недели, сразу достала чернильную ручку из ящика, положила перед зеркалом. Как и несколько чистых листов бумаги. На столе лежало несколько писем, которые Эстер сразу же заметила, но читать не стала. Девушка сдержала свое любопытство, сказав себе, что это не её дело и подобные вещи не должны её касаться. На диване Эстер нашла знакомый роман Байрона. Читала однажды. «…вы напоминаете мне чем-то героя из романов Байрона» Глаза Эстер расширились, как только она вспомнила собственные слова, сказанные давно в зале омовения Леди Димитреску. Могло ли это значить, что она интересовалась тем, как Эстер её видит? Нет, об этом было нельзя думать. Больше мыслей — меньше реального, настоящего, насущного. Это лишь совпадение, не более, не стоило придавать этому хоть какое-то значение. Когда Эстер проходила через внутренний дворик, пошел дождь, и она на секунду задумалась о том, как будет выглядеть это место, когда наступит май. Будут ли цветы? Кто за этим ухаживает? Зимой двор казался заброшенным и пустым, одиноким. Сейчас, когда снег сошел, открывая взору лишь черную землю и грязь, он был отталкивающим и совсем нелицеприятным. Наверное, более впечатляюще летом будут выглядеть виноградники. Эстер видела их только издалека, когда жила в деревне. Приближаться было запрещено — еще одно негласное правило. Прогуливаться в них вечером было бы прекрасной заменой когда-то любимого яблоневого сада. Если Эстер доживет, то любыми методами осуществит это желание. Если, конечно, это не навредит её здоровью. Начать девушка решила с винотеки. Тогда она поняла, что, видимо, Альсина избавилась от предыдущей служанки, — а другого варианта в голове и не было, — по очевидным причинам. Если бы Эстер была на месте Леди Димитреску, имела бы её характер, то поступила бы так же. Пыль, расставленные отвратительно и беспорядочно бутылки, грязь — здесь было много работы. Но вряд ли могло найтись помещение, которое затмило бы своим хаосом библиотеку, которую Эстер уже привела в приличное состояние. Вряд ли от девушки требовалась та уборка, которую она решила провести. Но желание вернуть помещению блеск, придать идеальности, присущей роду Димитреску, оказалось слишком сильным. Раскладывать бутылки согласно их сорту, году и категории было занимательно. Эстер читала этикетки различных цветов, протирала стеклянные сосуды от пыли, а затем расставляла их по местам. Неужели в каждом сорте вина находилась человеческая кровь? Как много её там было? Каким образом Альсина решала, в какое вино добавить какую кровь? Опыт? Интуиция? Время летело быстро, и Эстер чуть не проморгала ланч. Оказавшись на кухне, она вновь удостоверилась, что все было в порядке. Подобные проверки показались ей верхом скуки, несмотря на то, что являлись вполне логичными и необходимыми. Единственное, что выводило из себя — взгляды. Подозрительные и пренебрежительные, завистливые. Никому не нравилось, что работу контролировала девчонка, которая могла всю подноготную рассказать Леди Димитреску. Все разговоры в присутствии Эстер прекращались. Ей больше не доверяли. Эстер обидно не было. Было глупо выбирать группу служанок, которые могут с легкостью оказаться в бутылках, что расставляла Эстер, в качестве своей опоры и поддержки. Стоило быть ближе к семье Димитреску, завоевывать расположение извилистыми путями, утверждать себя в их глазах. Именно этот вариант являлся наиболее выигрышным в этом замке. И самым сложным. После ланча, который был подан, Эстер вышла в обеденную комнату, подходя к Леди Димитреску на случай, если у той было, что поручить. Альсина была молчалива и, кажется, даже печальна. Она лишь устало сказала Эстер, какой сорт вина хочет получить в четыре часа, и попросила не опаздывать. — А ты уже выглядишь не такой побитой, — неожиданно сказала Даниэла под хихиканье Кассандры, смотря на Эстер. И раны на теле тут же заныли, давая о себе знать или не давая забыть, что было не так важно по сравнению с тем фактом, что они просто были. Этого достаточно. Эстер улыбнулась и кивнула. — Не скучала по нам? — спросила Даниэла, многозначительно заглядывая в глаза Эстер с вызовом. — Три недели почти в полном одиночестве... Вот только как лучше было ответить, Эстер даже не представляла. Это была провокация. О, Даниэла, видимо, хорошо запомнила разговор в спальне своей матери. И теперь пользовалась этими знаниями. Эстер заметила, как девочки уставились на неё с интересом, недоумением и вопросом в глазах, заставив понервничать. Даже Леди Димитреску на секунду обратила свой взор к Эстер, но тут же, кажется, сделала вид, что ей безразличен ответ. Приложив усилия, чтобы вновь улыбнуться, Эстер проговорила спокойно и размеренно: — Это честь — находиться в вашем обществе. — И... это не ответ, — оскалилась Даниэла. — Я разделяю эти эмоции, Даниэла, они взаимны. Ведь, помнилось, она сама говорила, как ей скучно без такой игрушки, как Эстер. Леди Димитреску хмыкнула, а Кассандра засмеялась, в то время как Даниэла выпрямилась на стуле, убрав со своего лица улыбку точно обиженный ребенок. Было забавно, что она стеснялась признать, что ей самой нравилось проводить время с Эстер. Очевидно, она ожидала другого ответа, надеясь на веселое развитие дальнейших событий. Эстер же не испытывала таких эмоций. Девушка не стеснялась признать, что было интересно обсуждать с Беллой литературу, разговаривать с Даниэлой о её наивных и нереальных мечтах, которым не суждено было сбыться, — знакомо, не правда ли? — и... даже проводить время с Леди Димитреску. Когда-то. Другое дело, если дочерям Альсины есть дело до простой служанки. Разве еда может быть интересной? Но, видимо, могла. И как же было хорошо, что Даниэла спросила о всей семье, а не о Леди Димитреску. В этом случае девушка бы вряд ли придумала остроумный ответ, занервничала, потеряла рассудительность и доставила бы удовольствие всей семье, сидящей за столом. — Замолчи, Кассандра, — прорычала Даниэла смеющейся сестре. — Не сейчас, девочки, — пресекла дальнейшие разборки Альсина, а затем хитро, слегка печально улыбаясь, посмотрела Эстер в глаза, — можешь идти.

***

В четыре часа Эстер, вновь оторвавшись от уборки, постучала в покои Альсины и, услышав заветное «входи», так и сделала. Леди Димитреску сидела за своим светлым столом, и девушка испытала чувство дежавю, когда та подняла голову и посмотрела на неё через зеркало. Янтарные глаза, на удивление, были как никогда грустны и полны вековой печали, и сердце Эстер пропустило удар. Опустив свои голубые, девушка медленно прошла к столу и поставила рядом с Альсиной бокал вина, когда та лишь кивнула головой. — Чего-то желаете? — спросила Эстер, отступив на несколько шагов и подняв глаза. Леди Димитреску даже не бросила взгляд на бокал, она все так же завороженно смотрела в зеркало, чуть приподняв голову. — Подойди, — прошептала она, и Эстер без колебаний выполнила просьбу. Она стала по левую сторону от своей Леди, немного сзади, заглядывая в отражение. Рядом с Альсиной Эстер казалась хрупкой и маленькой, неразумной и менее величественной, совершенно неидеальной. Она проигрывала по всем показателем, только глаза… Голубые, стеклянные океаны были полны небывалой ранее боли, пустоты и стержня. Янтарные — опыта, мудрости и печали, которая разрывала сердце. И Эстер боролась со своими эмоциями, которые руками схватили бьющийся внутри орган, сжимали его, не давая и сделать вдох. Она никогда не видела Альсину такой: уязвимой, тоскующей, но непередаваемо железной. — Что ты видишь? — спросила Леди Димитреску. Эстер молчала, не зная, что ответить. Она видела уставшую женщину, которую в этот день что-то беспощадно мучило, жестокого вампира, причинившего ей боль, элегантную госпожу, чьи волосы были немного растрепанны, очевидно, из-за того, что та какое-то время находилась на улице, а там бушевал холодный ветер и моросил дождь. Она видела себя, изменившуюся: черты лица словно стали острее, волосы теперь были короче, ключицы выделялись более, чем раньше — Эстер похудела. Видела вздернутую голову, длинную шею и совсем другие глаза. Она никогда не считала себя писаной красавицей, но в эту минуту ей показалось, что в ней появилось нечто, что спокойно это компенсировало. Сила, шарм, уверенность, которые она взрастила, поставила на пьедестал, двигалась дальше благодаря им. Альсина, не услышав ответ, горько хмыкнула. — Расчеши мне волосы, Эстер, — и девушка беспрекословно взяла со столика расческу. Она проводила предметом по волосам осторожно и нежно, стараясь не сделать больно, — как иронично, — пальцами изредка касалась шелковых черных прядей и дышала сладким парфюмом, окутывающим и околдовывающим. Альсина смотрела с интересом, не отрывая взгляд, поджимая алые губы. — В этот день, много лет назад я распрощалась с человеческой жизнью, — проговорила Леди Димитреску, и Эстер затаила дыхание. — Я перестала стареть, но моя былая красота все равно уходит за горизонт: кожа трескается, а глаза потухают. Эстер вспомнила, как сказала Альсине, что её янтарные мертвы, и почувствовала ядовитый укол в груди. Вероятно, это могло задеть её сильнее, чем она представляла. — Вы прекрасны, Леди Димитреску, — лишь правду ответила Эстер, продолжая расчесывать смоляные волосы и зная, что могла сказать куда больше, но это означало пойти на поводу у своих раздирающих чувств, которые сейчас были ни к чему. — Каждой женщине хотелось бы иметь зеркало, принадлежавшее Диане де Пуатье, мышонок, — усмехнулась Альсина, и Эстер сдержалась, чтобы не закусить губу. Мышонок. Она словно вечность не слышала этого слова. Она знала эту легенду. Француженка сохранила свою молодость и красоту благодаря волшебному зеркалу, которое сделал для неё восхищенный художник Бенвенуто: смотря на свое отражение, женщина возрождала свое очарование. А затем покорила молодого короля. Эстер молчала, а после шепотом медленно проговорила: — В недолгий срок Венеры власти все поймут… —…Дианы нет прекрасней*, — завершила строчки поэта Леди Димитреску, очевидно, пораженная. Эстер лишь на секунду оторвала свой взгляд от черных волос, чтобы увидеть реакцию: восхищенное пониманием лицо и дрожащие длинные ресницы. Эстер не сдержала улыбку. — При дворе говорили, что Диана затмевала саму богиню Венеру, — продолжила девушка, хитро посматривая в отражение. — При взгляде на вас в голову приходят такие же мысли. Леди Димитреску бархатно посмеялась, как и Эстер. Атмосфера потеряла свою напряженность, и девушка смелее поправила волосы Альсины, отложив расческу и возвращая прическе былой аккуратный вид. — О, Эстер, что касается римской мифологии, я скорее Сатурн, пожиравший своих детей, — впрочем, возможно, она и была права. Эстер промолчала. — Будут ли еще указания? — отдалилась Эстер, чуть вскинув голову. — Можешь быть свободна: на ужине твое присутствие необязательно, увидимся в десять, — проговорила Леди Димитреску, вздыхая и возвращаясь к работе. Эстер заметила, что та расслабилась, и не смогла сдержать всплеск эмоций, так неожиданно возникший внутри. Да, она справлялась. И это было чертовски приятно.

***

Эстер не удалось расправиться с винотекой за один день, она переоценила свои способности, но это не означало, что девушка не сможет продолжить завтра. Как только на часах стукнуло девять, она направилась в спальню Леди Димитреску, чтобы подготовить комнату к её приходу. Девушка зажгла свечи и разожгла камин, поправила постель и наперед достала ночную рубашку для Альсины, стараясь отогнать упорно желавшие попасть в голову смущающие мысли, положила тонкую изящную вещицу на кровать. Эстер убрала всю косметику со стола, а после протерла поверхность. Она не смогла удержаться только от одного. Как только на глаза попал флакончик духов, Эстер робко протянула к нему руку. Открыв крышечку, она вдохнула сладкий запах, закрыв глаза. И сразу показалось, что Альсина находится совсем рядом, смотрит с искрами в янтарных глазах на Эстер и приносит чувство безопасности. Каково это было: распрощаться с человеческой жизнью и обрести вечную? Жестокость — это приобретенное или врожденное? В зале омовения Леди Димитреску произнесла, что когда-то у неё были такие же глаза. Так каким же был взгляд Эстер месяц назад? Такой же одинокий, как и сейчас, но ищущий спасения и поддержки, чистый и восхищенный. Голубые глаза изменились. И Эстер не знала, стоило ли об этом жалеть. Ведь она не жалела. Эстер отодвинула флакончик от лица. Она открыла глаза и вернулась к одиночеству и знанию, что от Леди Димитреску не может веять защитой, к воспоминаниям о своих ранах. Может, было бы проще забыть, отпустить, но как только она это сделает, то упадет в пропасть, в ту самую черную бездну. Потеряет голову и свою гордость. Эстер покинула спальню, ведь судя по расписанию и догадкам, все, что требовалось, она выполнила. Затем оставалось прийти в десять с бокалом вина. Или... стоило прийти раньше? Нет, Леди Димитреску четко назвала время сегодня днем. Но если в десять вечера она пьет вино, а затем следует зашторить окно, то... каким образом она снимет платье, которое шнуровала Эстер с утра? По телу пробежали мурашки, как только девушка вспомнила о бледной коже, которой касалась пальцами так легко и тут же их отдергивала. Да, стоило прийти пораньше. И Эстер не ошиблась. Она вернулась в спальню раньше, чем следовало, и Леди Димитреску посмотрела на неё удивленными глазами, подняв бровь, что даже стало неловко. Может, все же не стоило? — Я... — Эстер замялась, но затем проговорила все слова на одном дыхании, — я подумала, что вам будет нужна помощь с платьем, поэтому пришла раньше. Альсина все так же смотрела на Эстер, оглядев её с ног до головы. А затем её взгляд изменился, приобретя опасный блеск, а на губах красовалась соблазнительная усмешка. Эстер почему-то стало не по себе и захотелось провалиться сквозь землю. — Так нравится дергать за нити, мышонок? Сказано это было в прямом или переносном смысле, Эстер не поняла, ведь сердце замерло, и это забрало все внимание. Она разомкнула губы, собираясь хоть что-то сказать, но слова словно канули в лету и никак не приходили на ум. Леди Димитреску тихо и бархатно засмеялась. Ей, очевидно, нравилось. Быть кукловодом, управлять, дергать за веревки и накидывать их на шею, удушая. — Приступай, — обернулась Леди Димитреску, и Эстер, сглотнув, подставила маленькую табуретку. — Значит, Даниэла оказалась права, когда сказала, что ты привязалась к нам. Руки задрожали, когда Альсина самодовольно усмехнулась. Она смеется над Эстер? Так они знали. Все. Тогда, в обеденной комнате. Даниэла все разболтала еще с самого начала. И это была лишь игра на чувствах: они хотели точно знать, убедиться. И своим ответом, реакцией Эстер лишь подтвердила их догадки и ощущения. Неважно было то, какие эмоции испытывали дочери Леди и она сама к обычной девчонке. Важно было, что чувствует Эстер. Её проверяли. — О, Эстер, — вздохнула Альсина, и кожа покрылась мурашками, — эта дорога вымощена кровью, болью и ведет в один конец. — Других здесь нет, — спокойно высказалась Эстер, расшнуровывая платье и чувствуя, как былая обида нарастает в груди, — они все ведут в один конец. — Но не каждый настолько безрассуден, чтобы увлечься смертью. Неужели ты не видишь её в своих глазах? — Эстер промолчала, но слушать было невозможно, слова были пропитаны ядом, отравляли кровь и душу, принося невыносимые мучения. Ей на шее затягивали веревку и перекрывали воздух. — В моих глазах лишь желание жить, — прошептала Эстер, стараясь сдержать подступающие слезы и гнев. Контроль. Дерзить было нельзя. — Ты умираешь, Эстер, — холодным тоном процедила Леди Димитреску, а затем самодовольно усмехнулась, — и твоя смерть будет великолепной. Эстер закончила расшнуровку, не обращая внимания на сказанные фразы. Будь воля Леди Димитреску, она бы уже давно убила Эстер. Слова были бессмысленны. Они отдавались в ушах, но лишь разогревали желание иметь значимость, ценность, быть выше. Нет, она не умирает: не двигается к неизбежному. Она стремится к жизни. — Я принесу ваше вино к десяти, — ровно произнесла Эстер и покинула комнату. Она неслась по коридору, несмотря на отвратительные ощущения в ногах и ребрах, направляясь в винотеку. Внутри все горело огнем, гнев застилал глаза, а слезы от злости и обиды уже катились по щекам, кулаки были сжаты до боли, как и зубы. Эстер зверем ворвалась в винотеку, закрыв за собой дверь. Пылающие эмоции было невозможно сдерживать, и она крикнула, ударив с силой ладонями по столу, выпуская пар. Эстер дышала рвано, тяжело, но внутри стало свободней. К черту высказывания Альсины! Эстер справится. Она сильная, сможет. И сейчас в ней играла ненависть. Настоящая, обжигающая. Эстер ненавидела противоречия Леди Димитреску, её двусмысленные фразы, дьявольские игры и манипуляции, её снисхождения и интерес, власть, ум, красоту и сводящие с ума черты. Янтарные глаза, в которых горел сам ад. Алые губы, пускающие ядовитые стрелы в самое сердце. Эстер ненавидела себя. Свои чувства, желания, отчаянные стремления, попытки и старания. Выворачивало наизнанку только от одной мысли, как же сильно ей хотелось, чтобы Леди Димитреску видела в ней равную, не причиняла боль. Как же сильно хотелось покорить её душу, сердце, если они существовали, хотелось касаться, даже если маленькие ладони Эстер сомкнутся на её шее, невыносимо хотелось искусать до крови не свои губы. Эстер, взвыв от безнадежности, рвущей зубами внутри все органы, взяла пустой бокал и налила то вино, что так желала вечером получить Альсина. Сердце билось так сильно и громко, щеки горели, а бокал стоял перед Эстер. Дрожащей рукой она потянулась к нему и медленно пригубила, совершенно не понимая, зачем. Глотка хватило. Вино было терпким, показавшись приятным изначально, оно осталось металлом во рту, от привкуса которого к горлу подступила тошнота. У Эстер сразу же прояснился рассудок, а былая злость утихла, оставляя лишь безысходность. Вновь вернувшись в комнату, каждую деталь которой она уже знала как свои пять пяльцев, Эстер обнаружила Леди Димитреску сидевшей в постели и читавшей книгу. Девушка поставила наполненный бокал на тумбу. — Я могу закрыть шторы? — Да, — ответила Альсина, поглядывая поверх очков, как Эстер двигалась к окну. — Через десять минут затушишь свечи и сможешь идти. Она взяла бокал и сделала глоток, пока Эстер стояла в углу и пристально смотрела, упиваясь ненавистным сладким осознанием, что она и Альсина Димитреску пили из одного сосуда.