Алые адонисы

Леди Димитреску стала учителем. Требовательным и строгим. Следящим сосредоточенно за каждым движением, указывающим на все детали и ошибки, делающим замечания и дарящим изредка похвалу. Альсина уделяла внимание, дотрагивалась до спины, требуя держать осанку, до пальцев, которые теперь казались непослушными, до макушки, поглаживая за маленькие победы. Все фразы отпечатывались в сознании, всплывая в мыслях во время рутины и даже во снах — ночных неумолимых фантазиях. Эстер же никогда не была ученицей. Эта роль была нова для неё и непривычна, но она делала всё возможное, чтобы быть лучше, чем Леди Димитреску могла ожидать. Обучение давалось сложнее, чем думалось изначально. Эстер постоянно ошибалась, проклиная свою забывчивость и неумелость, однако старалась, перешагивала через себя, раскрывала в себе возможность делать, несмотря на провалы. Она ловила каждое слово, слетавшее с алых губ, прислушивалась к любой критике, исправлялась и вновь ошибалась, злясь и ловя по-доброму насмешливый взгляд янтарных глаз. Но она не подводила Альсину. Не была способна. Проще было прыгнуть с террасы головой вниз, нежели увидеть в проницательных глазах разочарование. И эти клавиши: белые и чёрные, чистые и гладкие; и парфюм Леди Димитреску: опьяняющий и заключающий в свои объятия; и её бархатный голос: то строгий, то мягкий; и музыка, звучащая с каждым разом лучше и лучше — всё заставляло терять голову. Держи спину ровно, Эстер, — вдох, и пальцы легко проходились вверх меж лопаток, посылая волну мурашек. Не та нота, — ладонь накрывает кисть. Ещё раз, — настойчивый бархатный голос заставляет вздрогнуть. Чуть быстрее, — и губы поджимаются. Ты молодец, Эстер, — выдох. Леди Димитреску направляла, а Эстер была готова быть ведомой. Это было слишком сладко, и каждую секунду хотелось заморозить, чтобы придать ей большей продолжительности. Вечной. И даже крохотные детали мгновений Эстер хранила в душе, что, несмотря на сопротивление, заживляло физические раны. Было невыносимо бросать вечерами взгляд на своё отражение, видеть шрамы и вспоминать ту страшную ночь. Хотелось сжечь это, превратить в пепел и сделать вид, что ничего не было. Ноты душ. В музыку Леди Димитреску вкладывала свою душу, все тайны которой, вероятно, Эстер никогда не сможет постигнуть. Её душа — это дремучий лес, полный вековых пышных деревьев, поднимающихся ввысь и заслоняющих солнце, носящихся сквозь листья ветров — холодных и сильных; острых обломанных веток и, быть может, молодых цветов. Единственное — тропинки в нём не было, приходилось идти во тьме на ощупь, пробираясь сквозь царапающие ветви, усердно, терпеливо и долго. Душа Эстер уже давно находилась в этом лесу. Стала его частью, заплутала и не могла найти выход, осваивалась. Начинала чувствовать себя как дома. И ветер, леденящий кости, учил её завывать. Красиво, мелодично. Ноты душ.. Сможет ли Эстер когда-нибудь сыграть о том, что лежит в её сердце? Показать Леди Димитреску, как она её видит? Выразить то, что находится внутри? Может, однажды… Занятия проходили утром, и вернуться к уборке было крайне сложно. Улыбка не сходила с лица, несмотря на неуспехи, а унять дрожь в теле и разливающийся жар равнялось невозможности. Спасение было найдено в прохладной воде, которой Эстер умывала лицо, чтобы прийти в себя и постараться сконцентрироваться. Находясь рядом с Альсиной, разговаривая с ней, учась у неё и прислуживая ей, будучи поражённой накрывающими волнами эмоций и желаний, работоспособность и здравое мышление всё же жили внутри. Но как только Леди Димитреску больше не оказывалось рядом или же взаимодействие сводилось к нулю, или же оно оказывалось выходящим за призрачные грани, Эстер одолевали фантазии, не позволяющие мыслить о чём-то ином. Утонув в мечтах, захлебываясь чувствами, без возможности выплыть на поверхность и вдохнуть воздух, Эстер напрочь забывала обо всём. И больше всего она жалела, что задела Мэри, пообещав ей прийти и поговорить вечером, но не сдержав своё слово. Мэри грустно кивнула, когда выслушала объяснения, а затем ещё целый день отходила. И Эстер сгорала от душевных мук, надеясь на отходчивость подруги. И, с другой стороны, разве она могла отказать Альсине? Имела ли на это право? Но Мэри, кажется, всё поняла. И уже через несколько дней они вновь лежали в её комнате на одной кровати, разговаривая. И этими мгновениями Эстер наслаждалась. Было приятно видеть улыбающиеся карие глаза перед собой, полные поддержки, доставляло удовольствие слушать забавные истории Мэри, узнавать её ещё ближе и тихо смеяться, изредка придаваясь мечтам о том, что бы было, если бы у них был собственный замок. — Так ты можешь рассказать, что за дело было у Альсины к тебе? — Эстер старалась обходить эту тему в последние дни, чтобы вновь не напомнить Мэри о неприятном. Сейчас же, казалось, к ней можно было постепенно возвращаться. — Леди попросила составить ей подробный список всех служащих девушек в замке, — Мэри пожала плечами. В комнате царила полутьма — горело всего несколько свечей. Лица и белые ночные рубашки были окрашены в ярко-рыжий и чёрные цвета, а гробовая тишина разрывалась лишь тихими словами. Эстер вздохнула, понимая, что в этой просьбе Альсины не было ничего интересного или тайного. Простая формальность, которая была нужна для… Голубые глаза широко раскрылись. — Мэри, — тихо произнесла Эстер, смотря в потолок и чувствуя, как сильно забилось сердце от волнения, — ведь ей нужны не только имена? — Что? — усмехнулась Мэри, заправляя волосы за уши. — Нет, конечно, ещё обязанности и возраст, — Эстер вскочила с кровати, хватая подругу за плечи, когда, наконец, пришло понимание, что просьба совершенно не являлась формальностью. Возраст. Об этом же было написано в письме от Матери Миранды? — Скажи, что ты ещё не отдала список, — в голубых глазах была уверенность, сильнейшая и пронизывающая, абсолютно иная, там горел огонь, а голос был строгим, кажется, даже с присущими Альсине нотками. Мэри вздрогнула. — Пока нет, — замялась Мэри, сведя брови и совсем не понимая, что нашло на её подругу, почему она из спокойной и смеющейся девчонки превратилась в зверя, готовящегося к прыжку. — Эстер, что-то случилось? — Я не могу рассказать, — таковы были правила. Или Эстер лишится головы. Но одно она знала точно — из оставшихся в замке слуг скорее всего выберут несколько самых молодых, если воспоминания о недавно прочитанном письме от Матери Миранды её не подводили. — Прибавь нам несколько лет, не пиши наш настоящий возраст. Поверь, так нужно. Альсина ничего не узнает, я клянусь тебе! Мэри смотрела с непониманием и опаской, пытаясь рассмотреть в голубых сверкающих океанах хоть что-нибудь, способное принести облегчение, а не волнение. Эстер понимала, что могла сейчас испытывать Мэри. Замешательство. Но нельзя было говорить — запрещено. И было больно, вероятно, обеим, что теперь у Эстер появились тайны даже от Мэри. — Всё страннее и страннее, — печально вздохнула Мэри, отстраняясь и поглаживая переносицу. Она задумалась на минуту, которая показалась вечностью, не говоря ни слова. — Только потому что ты просишь, а я тебе верю… — Если ты хочешь жить, то сделаешь именно так, — твёрдо прошептала Эстер, ловя взгляд подозрительных карих глаз. — Прости меня. — Меня угнетает то, что я всё меньше и меньше контролирую ситуацию в замке, — усмехнулась Мэри, взмахивая руками. А затем она нервно начала перебирать пальчиками ткань своей ночной рубашки. — Здесь никогда не было просто, но сейчас… Я не понимаю, что происходит. — Что-то происходит? — проговорила удивленно Эстер. Мэри в последние дни была спокойна, вела себя как обычно, неужели ей могло быть неспокойно? И почему она молчала? Почему не делилась, если верила Эстер? Неужели она была не способна помочь и взять часть этого бремени на себя, так, как это делала Мэри? — Мне кажется, я что-то упускаю, Эстер. Что-то важное, — она закусила губу, поднеся палец к подбородку, буравя взглядом стену, и Эстер поёжилась. Мысли Мэри определённо были заняты вещью, о которой она не хотела говорить. Было ли правильным спрашивать? — Расскажешь? — попытаться всё же стоило. Мэри тревожно посмотрела на Эстер, вздыхая. Мягкие черты её лица при оранжевом свете казались ещё более милыми, а небольшие глаза чуть насыщеннее. — Я не уверена, но… Тебе не показалось, что Анна ведёт себя иначе? — очень осторожно и тихо спросила она, чуть наклонившись вперёд, будто их могли подслушивать стены. Словно двигающиеся тени принадлежали неизвестным существам. — Я практически с ней не вижусь, но она как была невыносимой, так и осталась, — Эстер закатила глаза, чуть улыбаясь. Это было последним, что занимало её мысли. Анна всегда смотрела с подозрением и презрением. Сейчас это переросло в ненависть, и других метаморфоз Эстер не заметила. Может, у той лишь ещё сильнее развязался язык. Впрочем, это её не волновало. Но Мэри, определённо, контактировала с другими слугами больше и чаще в силу своего расписания. Эстер же теперь была отрезана от служанок, полностью отдавая всё своё внимание Леди Димитреску. Что, впрочем, она бы ни на что не променяла. — Она стала более прыткой и, не поверишь, молчаливой, — Мэри вновь уставилась на Эстер, ожидая реакции. Та лишь свела брови, пожимая плечами. Сказать было нечего. Чутью Мэри стоило доверять, но Анна, несмотря на свою смелость перед слугами, всегда была слаба перед Альсиной и её дочерьми, боялась наказаний, их гнева и собственной смерти. Она всегда находилась в узде, её руки были связаны, как и у всех. И, к счастью, не в её силах было претворять ужасающие желания в жизнь. Стоило ли переживать? — Ты всегда можешь на меня положиться. Понадобится помощь, с чем бы то ни было, и я приду, — Эстер сжала руки Мэри в своих, и та облегчённо кивнула, но… кажется, ожидая чего-то другого. Это укололо в самое сердце. — В любом случае, тебе стоит держаться подальше от любых конфликтов. Эстер отстранилась, чувствуя лёгкое напряжение, повисшее в воздухе.

***

Леди Димитреску занималась с Эстер только тогда, когда у неё находилось свободное время, ведь это не должно было приносить ущерба её работе. Впрочем, она разрешила девушке посещать оперный зал в любое время, — конечно, если это не будет влиять на чёткое исполнение обязанностей, — чем Эстер старалась пользоваться. Но сегодня был один из тех чудесных дней, когда Альсина желала провести занятие, дней, когда Эстер выдавалась возможность почувствовать себя исключительной, показать, на что способна. Теперь напротив рояля стояло два стула. Альсина сидела справа, близко к Эстер, но всегда держала дистанцию. И несколько сантиметров между телами Эстер так и хотелось сократить, чтобы дотронуться своим плечом до женского. Леди Димитреску курила, и запах дыма смешивался с её парфюмом, заполнял лёгкие и по неведомой причине оказывался чересчур притягательным. Наблюдала она с присущим ей вниманием, строгостью и интересом. В этот день Эстер играла без ошибок, впервые за всё время. И боковым зрением можно было увидеть, как алые губы расплылись в довольной полуулыбке, что придало уверенности, несмотря на то, что накладывало большую ответственность. Пальцы двигались с точностью, спина была ровной и всё внимание было уделено лишь чёрно-белым клавишам, лишь звукам, льющимся плавно и переливисто. Леди Димитреску потушила сигарету, поворачивая голову к Эстер и рассматривая сосредоточенное лицо своей ученицы, больше не следя за её двигающимися пальцами. Янтарные глаза горели, словно две свечи в кромешной тьме. — Продолжай, Эстер, — она усмехнулась. И Эстер продолжила, выпрямившись сильнее прежнего, подаваясь вперёд к роялю и неосознанно разомкнув губы, ощутив, как женская рука быстро обвила её тело со спины, послав по нему тысячу электрических разрядов, увидев, как длинные пальцы коснулись клавиш слева от её хрупкой фигуры. Дыхание перехватило, и было невыносимо концентрироваться, когда Эстер чувствовала малейшие движения руки игравшей вместе с ней Леди Димитреску, как касалась то сильнее, то чуть легче правого плеча поднимающаяся и опускающаяся пышная грудь. Эстер находилась практически в объятиях, поражённая теплом, исходящим от чужого тела. Кожа под платьем предательски заныла. Эстер не смогла удержаться и, закусив губу до боли, на секунду перевела взгляд на спокойное лицо Альсины, находящееся так близко, и совершая ошибку. — Не отвлекайся, — строгий голос вынудил послушаться и взять себя в руки, выкидывая неподходящие мысли из головы. Но разве это было возможно? Музыка была великолепна, проникала под кожу, будоража кровь. А Альсина, находящаяся рядом, и вовсе сводила с ума. И это единство, возникшее так неожиданно, выбившее на минуту из колеи, заряжало сильнее, чем что-либо. Заставляло всем нутром прочувствовать то, что Леди Димитреску и Эстер играли вдвоём. Словно они и только находились в этой мелодии, уже несущейся быстрее, ставшей объёмнее. И лишь когда она закончилась, а Леди Димитреску отстранилась, когда тело обдало холодом, Эстер смогла выдохнуть, а удары сердца всё ещё отдавались в висках — будто молотком стучали изнутри. Альсина медленно закрыла крышку рояля, пряча клавиши. — Уже лучше, — холодно произнесла она, и Эстер поёжилась, задумавшись. Был бы её тон столь же равнодушным, если бы девушка не отвлеклась, и произведение было бы исполнено с точностью? Она всем существом надеялась, что Альсина не была разочарована. — Но всё ещё неидеально. Повисло молчание, и Эстер опустила голову, укоряя себя за содеянное, за оплошность, за то, что не сдержалась, за то, что старалась недостаточно. Ведь могла больше! Она знала это. Но, очевидно, урок был закончен. — Однажды я сыграю тарантеллу, — неожиданно для самой себя прошептала Эстер, пока Леди Димитреску поглаживала рояль. Если, конечно, она доживет до этого времени, если Альсина продолжит её учить и будет так же благосклонна. — О, Эстер, ты в плену у историй, витающих вокруг неё, верно? — Альсина улыбнулась, вставая из-за инструмента и отходя на несколько шагов. Эстер подняла голову, ожидая дальнейших слов. — Когда-то в моём замке служила девушка родом из Италии. И на этой сцене она танцевала мне и моим дочерям тарантеллу, пока я играла на рояле… — Полагаю, что от смерти танец её не спас, — с издёвкой заметила Эстер, и Леди Димитреску бархатно рассмеялась. Эстер же вздрогнула, почувствовав, как в груди разливалось тепло. Смех Альсины был невероятен, и вызвать его — равнялось покорению вершины самой высокой заснеженной горы, пробивающей небо. — Бесполезно сопротивляться смерти, — Альсина повернулась, многозначительно заглянув в глаза Эстер, от чего той стало не по себе. Будто сказанная фраза относилась напрямую к ней, словно там витал скрытый смысл, Эстер недоступный. Леди Димитреску сделала пару медленных шагов в направлении служанки, заставляя ту выше поднять голову. В тихом зале эхом раздался стук каблуков. Альсина низко наклонилась, чтобы их лица оказались на одном уровне. Эстер вновь перестала дышать, стараясь не смотреть на острые ключицы и изящную шею, устремляя свой взгляд в опасные бездонные янтарные глаза. — Особенно, если она наступает на пятки, — и вновь повисло молчание, которое Леди Димитреску прервала спустя пару секунд, отстранившись. — Собери сегодня мои вещи: завтра я уеду на несколько дней к Донне. Ты останешься здесь. Будут вопросы — обращайся к Беле. Уезжает? — Да, Леди Димитреску. Спрашивать что-либо было излишне. Новость о подобном расставании сразу сыграла свою роль. Эстер, забравшуюся на гору, скинули вниз, к подножью, переломав все кости. Резко и неожиданно. И лишь через пару секунд тревожные мысли возникли в голове. Эстер останется одна в замке, без присмотра Леди Димитреску, наедине с её дочерьми. С Кассандрой. Рёбра тут же заболели, а во рту будто пересохло. Она ведь не сможет её тронуть? Насколько положение Эстер было неприкосновенно? Необходимо было продумать план действий: как себя вести, что говорить и что делать. Необходимо было остаться в живых и не обрести проблем. Это не сложно. Нужен лишь самоконтроль и адекватная оценка возможных действий Кассандры. О Беле беспокоиться не стоило, да и Даниэла вряд ли могла причинить вред. Всего несколько чёртовых дней. Эстер справится. — Тогда ступай, — и Эстер вскочила с места, направляясь в покои Леди Димитреску, стараясь избавиться от тревог, захвативших в плен её разум.

***

Очередной день пролетел незаметно за работой. Вещи Альсины Эстер упаковала достаточно быстро, а затем приступила к уборке. Сейчас, когда девушка наладила свой план и приспособилась, дела шли намного быстрее, и свободного времени оказалось больше, чем казалось в самый первый день. И сегодня она закончила ровно в семь, явившись после ужина к Леди Димитреску и рассказав о проделанной работе. Та лишь одобрительно кивнула и вновь попросила прийти в её спальню раньше десяти. Впрочем, об этом уже можно было и не упоминать — Эстер научилась распознавать, когда Альсине была нужна помощь и её присутствие, а когда нет. Так же Эстер осознала, что Альсина ценит уединение и одиночество. Именно поэтому, когда Эстер приносила в четыре часа бокал вина в покои, она с пристальным вниманием следила за каждым движением Леди Димитреску. И если замечала, что плечи Альсины напряжены или меж бровей появляется характерная морщинка, или она постукивает пальцем по ручке, погружённая в свои мысли — Эстер всегда покидала комнату, не говоря ни слова. Что касалась поведения Леди Димитреску вне её покоев, то чаще всего она вела себя равнодушно и незаинтересованно, когда желала остаться одна. Впереди была пара свободных часов, которые можно было провести за чтением. И Эстер, находясь в своей комнате, медленно листала шуршащие страницы книги, взятой из библиотеки, погружаясь в иной мир, но не забывая следить за временем. В ином случае дело обернулось бы катастрофой. — Не суй нос не своё дело, — послышалось за дверью, и Эстер напряглась. Дальнейших слов она не разобрала, однако в коридоре точно находились двое и о чём-то, видимо, спорили. Только этого не хватало. Эстер вновь вернулась к книге. Её это не интересовало. Участвовать в конфликтах служанок — это было последним, чего сейчас хотелось. Тратить на такое время и разгребать последствия — полная чушь. Это не стоило ни внимания, ни усилий. Если только… информация не могла быть полезной и правильно использованной в будущем. Вчера Эстер осознала, насколько она важна. Знания — это власть и контроль над ситуацией, это возможность для действий и распоряжений, влияющих на жизнь и положение. Эстер отложила книгу, крадучись подходя к двери и прислушиваясь. — Не боишься, что я сдам тебя при первой возможности? — это был голос Мэри, полный злости и угрозы. Эстер никогда не слышала, чтобы она говорила с подобной интонацией. — И глазом не моргну. Включай голову! Пока она всё ещё на твоих плечах. О чем шла речь, было неясно. И ведь после у Мэри не спросишь об этом, не выдав себя, а сама она может и не рассказать. Но если она так строго кого-то отчитывала, было понятно лишь одно — скорее всего дело было серьёзным. — У тебя нет никаких доказательств, — прошипел второй голос, и Эстер с усилием смогла распознать его принадлежность Анне. Сердце забилось быстрее; неужели разногласия между ними достигли точки кипения? — И не нужно учить меня жизни, и постоянно таскаться следом. — Если бы твои дела не отражались на слугах этого замка, я бы держалась от тебя подальше. Умерь свои амбиции! — и послышался смех. — А пока я глаз с тебя не спущу. — Может, и тебе следует быть осторожней? — Это угроза? — Мэри повысила голос. Эстер сжала зубы. Мэри определённо могла справиться сама, однако желание выйти в коридор, показать себя и завершить столь неприятный диалог, было слишком сильным. И Эстер держала его в клетке, словно зверя. Но животное отчаянно билось о прутья, протягивая меж них когтистые лапы. Стоило бы его пристрелить. Анна определённо совершила нечто, что так задело Мэри, а Эстер казалось, что её слишком сложно вывести из себя. — Воспринимай, как желаешь. Чёрт, Эстер никогда не думала, что за дверью может быть настолько плохо слышно голоса. Это раздражало не меньше, чем вся ситуация. И какого дьявола и нескольких дней в этом месте нельзя провести в полном спокойствии? — Ты не понимаешь очевидных вещей. Ты не других губишь, а закапываешь саму себя, — Мэри стала говорить тише, и Эстер было тяжело распознать последние фразы. — Заботься о своей удачливой подружке, — фыркнула Анна, а затем всё затихло. Простояв ещё немного у двери и поняв, что разговор был окончен, Эстер вновь вернулась к кровати, беря в руки книгу. Но теперь читать не хотелось совершенно. Мэри переживала насчет Анны и, видимо, утвердилась в своих сомнениях, узнав определённую информацию. У Анны были амбиции. Она стремилась занять положение, которое было бы надёжным и не хуже, чем у Эстер. Она лезла из кожи вон, чтобы её заметили, старалась и могла использовать аморальные методы. Только и слово «мораль» теряло в этом замке свой смысл. Морали здесь не было. Все принципы разрушались, сталкиваясь с новым бытом и обитателями этого места. Не было хорошего или плохого. Нормы — лишь иллюзия. Для слуг хаосом являлась жестокость, когда для Леди Димитреску это являлось порядком. Под правила приходилось подстраиваться, ведь меняться — это способ выживания. Былые установки должны были быть сожжены. И Анна, вероятно, приспосабливалась резвее остальных. Но Эстер не могла утверждать, насколько верно. Мэри считала, что своими действиями Анна закапывала себя, и это могло являться верным. Только какими действиями? И почему они отражались на других слугах? И насколько стоило уделять такой фигуре, как Анна, внимание? Эстер всегда казалось, что мысли этой девушки ограничены в своём разнообразии. И то, что происходило в голове, не имело значения, ведь важны были исключительно поступки. Анна не могла составить конкуренцию — это было смешно. В ней вряд ли нашлось бы то, чему Леди Димитреску могла бы уделить внимание. Преданность? Нет, лишь жажда иметь власть и желание жить. Ум? О, Анна не интересовалась ни литературой, ни музыкой, ни искусством, даже не пыталась. Её существование сводилось к умению приспособиться и получить от этого то, что она хочет. Искренность? Об этом даже не стоило и думать. Исходила ли от неё опасность? Вероятно. Но, будучи под контролем лишь у эмоций, у мести, вряд ли получится следить за каждой деталью и не совершить ошибку. Найдётся та, что сыграет роковую роль в её пьесе. И, может быть, Мэри её и обнаружит. Эстер понимала, что насчёт Анны откровений от Мэри ждать не стоит. Та слишком берегла её, чтобы рассказывать о подобных вещах. Информация предоставляла не только удивительные возможности. Иногда за неё следовало платить. Если ты знал и молчал о вопиющем, нарушающем порядок в замке — это каралось. Мэри была права: Эстер не стоит участвовать ни в каких конфликтах, пока она была так близка с Альсиной и с каждым днём получала всё больше и больше доверия. Но сама Мэри… неужели она не боялась? Неужели её принципы остались несгибаемы? Она до сих пор ценила мораль и собственные устои, стараясь их придерживаться. И, что было необычно для понимания Эстер, это никак не мешало ей выполнять все свои обязанности и стоять на хорошем счету у Леди Димитреску и её дочерей. В Мэри была непоколебимость, она была верна себе и приспособилась иначе. Не теряя свою сущность и не меняясь. Но и Эстер не знала, какой она была до появления в этом замке. Эстер взглянула на часы и обнаружила, что чуть не опоздала. Она успела подготовить спальню Леди Димитреску ещё днём, пока собирала её вещи, а теперь следовало явиться в комнату и помочь той с платьем или с тем, что она прикажет сделать. Не так давно Эстер вновь расчёсывала её волосы в полной тишине, слушая лишь, как потрескивали дрова в камине. Трогала их пальчиками, чувствуя их шелковистость и наслаждаясь блеском. А пару вечеров назад Альсина попросила почитать ей, и Эстер выполнила указ. Она сидела в кресле с книгой, пока Леди Димитреску полулежала в кровати, устремив взор на свою служанку и переводя его изредка на стены. В тот вечер Альсина уснула, и Эстер обнаружила это не сразу, продолжая читать. Она простояла со свечой в руках около кровати, смотря на спокойное лицо и подрагивающие длинные ресницы, сдерживая желание прикоснуться и убрать чёрную прядь с лица. Леди Димитреску могла проснуться. И Эстер, сжимая кулаки, закрыла шторы и затушила свечи. Добравшись до спальни, Эстер постучала, а затем вошла, услышав разрешение. Альсина стояла возле камина, задумчиво потирая пальцы одной руки друг о друга около своего лица и смотря своими отдающие золотом глазами на огонь. И только ей одной было известно, что творилось в её голове. — Не стой на месте, — произнесла она, даже не взглянув на Эстер. И девушка, поняв, что засмотрелась, быстро отвела взгляд, ища глазами маленькую табуретку. Леди Димитреску, видимо, тоже вышла из транса, подходя к кровати и садясь. Эстер стояла с маленьким стульчиком в руках, не понимая, почему Альсина не повернулась к ней спиной как обычно, ожидая помощи с платьем, а сидела на мягкой постели. Кремовое платье, которое Леди Димитреску выбрала с утра, показалось Эстер особенным. Глубокое декольте подчёркивало пышную грудь, а вырез на юбке изредка предоставлял возможность полюбоваться красивыми ногами, облачёнными в тонкие чулки. Альсина была вымотана, и это заметил бы любой. Её движения отдавали усталостью, как и взгляд, в котором потухли искры. — Брось это и подойди, — Эстер поставила табуретку на место и приблизилась к Альсине, — помоги мне, — лишь кивком головы Леди Димитреску указала на свои ноги. Вероятно, день выдался действительно тяжёлым. Эстер села на колени перед Леди, дрожащими руками потянувшись к туфлям. Альсина слегка наклонила голову набок, рассматривая Эстер свысока, что заставляло смущаться и больше не поднимать глаз. Дотронувшись до туфель и осторожно потянув их вниз, снимая, Эстер услышала вздох облегчения, от чего кожа мигом покрылась мурашками, а в мыслях сразу возникли постыдные образы из бесконечных снов, что сводили с ума. Она залилась краской, опуская голову ниже и уже желая встать. Но Альсина подняла платье выше, раскладывая юбку в месте разреза по обе стороны от себя и открывая вид на свои ноги. Эстер перестала дышать, мигом уловив следующую безмолвную просьбу. Немного привстав, она робко и осторожно, всё ещё не смея взглянуть в глаза Леди Димитреску, потянулась к её бедру, дрожащими руками дотрагиваясь до чулка и светлой кожи. Медленно и нежно она повлекла его вниз. Аккуратное и лёгкое движение, открывавшее всё больше и больше для голубых глаз, заставило сердце забиться бесконечно быстрее. Альсина молчала, а Эстер не могла не любоваться её острыми коленями и рельефными икрами, желая прикоснуться к ним всей ладонью, провести вдоль и вверх, послав такие же электрические разряды Леди Димитреску, которые сейчас пронзали её собственное тело. Невозможно было поверить в то, что сейчас пальцы касались бледной гладкой кожи в реальности. Как и не под силу было оторвать свой взгляд, стараясь уловить малейшие детали. — Тебе идёт быть у моих ног. И Эстер подняла глаза вверх, всматриваясь в янтарные, неожиданно загоревшиеся, полные высокомерия и хитрости, перевернувшие внутри всё вверх дном. И больше всего на свете сейчас хотелось встать с колен, дотронуться до чужого лица и сказать, что Альсина когда-то сама находилась у ног Эстер, проводя по её губам алой помадой. Осторожно и нежно. Леди Димитреску была первой. Но это было бы наивысшей дерзостью, непозволительной. Смертельной. И такой желанной. А пока сердце упрямо билось в груди, желая выпрыгнуть прямиком в ладони к Леди Димитреску, получавшей удовольствие от картины, находящейся перед ней. Эстер молчала, вновь опустив свой взгляд. Она дотронулась до второго чулка, повторяя чуть медленнее свои действия, стараясь не обращать внимания на то, как кипела в венах кровь, и осмелившись взглянуть на Альсину из-под светлых ресниц. Та лишь подняла бровь и ухмыльнулась, от чего Эстер захотелось провалиться сквозь землю, прямиком в ад, жар которого показался бы прохладой по сравнению с тем, что царило внутри. — Вы уверены, что справитесь без моей помощи, пока будете гостить у Госпожи Беневиенто? — чуть слышно спросила Эстер, остановившись на секунду. Невинный вопрос, формальный с виду, но невероятно смелый, означающий, что правила игры были приняты. — У Донны есть служанка, Эстер, — и девушка прикусила язык, заканчивая с работой и чувствуя, как ревность вмиг завладела душой, вгрызаясь зубами медленно и больно. Альсина лишь самодовольно усмехнулась. И Эстер, встав с колен, громко вздохнула, оказавшись резко пойманной пальцами Леди за подбородок, вцепившимися крепко на миг, а затем погладившими кожу. Янтарные глаза были пронзительны, а красные губы чуть разомкнуты. — Играй с осторожностью, мышонок, — её голос был предупреждающим, с опасными нотками, он пробирался под кожу до самых костей, ломал их. И ноги подкосились. — Можешь не переживать. Обо мне позаботятся. Эстер осторожно отстранилась, а Леди Димитреску позволила это сделать. Она встала, поворачиваясь к служанке спиной, пока та подставляла маленькую табуретку. Эстер расшнуровывала платье быстро и рвано, стараясь сдержать порывы злости и ревности, охвативших так неожиданно. Мысли были невыносимы. Слова Альсины — ещё хуже. Они пронизывали тело насквозь стрелами, острыми и длинными. О ней позаботятся. Буря, восставшая из ядовитых чувств, сносившая всё на своём пути, жестокая и сильная, резко стихла, как только Эстер закончила расшнуровывать платье, как только увидела оголённую спину, а руки устало опустились. К глазам подступили слёзы, которые не должны были быть пролиты. Что за чёрт?.. И лишь после долгого молчания и разрывающей на куски тишины, после недолгого расставания, во время которого Эстер уходила за вином, лишь тогда, когда Альсина уже лежала в постели, наблюдая за служанкой, закрывающей шторы, потерявшейся в собственных захлестнувших её эмоциях, поникшей, Леди Димитреску заговорила: — Эстер, — и та обернулась, не в силах скрыть разочарование, застывшее в глазах, — ты ещё давно должна была понять. Чужие слуги — не моё дело. Меня интересуют лишь те, кто полностью принадлежит мне, — Альсина замолчала, всматриваясь в Эстер, застывшую на месте и не способную пошевелиться. — Можешь идти. И Эстер вышла из комнаты на трясущихся ногах, стараясь побороть то противоречивое, поселившееся внутри и убивающее, как медленный яд, отравляя постепенно. Она закрыла глаза, облокотившись на холодную стену в коридоре и глубоко дыша в попытке собрать разбредшиеся мысли воедино, прогнать накатившую усталость и оправиться от ударов. Чтобы вновь на резко и жестоко выжженном Альсиной поле взрастить зелёные ростки.