Алые адонисы

Ион был третьим сыном Редника. Семнадцатилетний крепкий мальчишка, который в ближайший год должен был жениться — поздно. Может, поэтому его отец и считал, что этот парень был безответственным. Авантюрный, смелый и забавный, восхищающийся Редником и старшими братьями. Эстер бы никогда не сказала, что он отличался красотой — слишком уж были необычны его черты лица, словно принадлежали человеку из другого мира, — но харизма брала своё, заставляя очаровываться. Впервые она увидела Иона в тот вечер, когда ночевала в шатре Редника, и помнила, как он смотрел на неё, сгорающую от неудобства и неловкости, с насмешкой и кривой улыбкой на губах. И невозможно было в тот момент предугадать, что этот мальчишка, показавшийся наглым и противным, окажется понимающим и поддерживающим, находящим тысячу приключений на свою голову. Ион невероятно гордился своим происхождением, иногда подшучивая над Эстер, что ей не дано понять всех тонкостей этого чувства — ведь она была «гаджо». Её это не задевало: насмешливые слова, сказанные не во зло, не могли нанести раны сердцу, на котором давно не осталось живого места. Орган лишь бился механически, поддерживая жизнь. Однажды после очередной шутки Эстер показала характер, наглядно обидевшись и не разговаривая с парнем целый день. После этого он купил за кровные заработанные деньги книгу у какого-то человека в деревне и подарил ей в знак извинений. Отвёл в сторону ближе к ночи, когда никто не видел, достал томик из-под жилетки и протянул. Эстер умолчала, что когда-то давно читала её. Подобное поведение мужчины отличалось от принятого в таборе, было слишком своевольным, не соответствовало традициям — женщины не имели подобной власти над мужчинами. Возможно, именно в тот момент Эстер поняла, что с Ионом можно будет вести себя более свободно, нежели с остальными, чувствовать комфорт. Всё же парень отличался от других цыган, пренебрегал их правилами, стараясь жить так, как велит ему сердце, — он будто стремился к индивидуальности, не осознавая этого, — и несмотря на гордость своим образом жизни, происхождением, на любовь к цыганскому табору, Эстер ему нравилась как раз потому, что была «гаджо», выбивалась. Ему она казалась свободнее и счастливее, чем была на самом деле. Словно и не было той клетки, из которой она не могла выбраться, словно вырванные крылья иллюзией появлялись перед глазами Иона. Работу Ион всегда выполнял качественно: латал жестяные кружки, лудил, паял котлы и железные предметы быта обычных жителей за плату, хотя отличался неусидчивостью и эмоциональностью. Иногда Эстер наблюдала за ним, напряжённым и сосредоточенным, полностью погружённым в своё дело, но каждый раз отвлекающимся, как только к нему подходили дети. Они не чаяли в нём души, может, потому что отчасти этот парень и сам оставался внутри ребёнком. Ион говорил, что не хотел бы быть бароном, как его отец — от него бы сбежал весь табор на второй же день. Этот парень впервые нагло вытянул Эстер за руку потанцевать около костра, стараясь помочь побороть принадлежащее той смущение и вызвав недовольство и ревность Шафранки, постоянно желавшей общества новой знакомой. Двигаться в такт музыке, чувствуя, как закипает кровь, а эмоции вырываются наружу, как улыбка появляется на губах, а веселые звуки и песни ведут в неведомом телу и разуму направлении, оказалось пьяняще и прекрасно. Ощущать под босыми ногами прохладную траву, как развевается в разные стороны юбка, а огонь своей рыжей яркостью слепит глаза, заставляя видеть только горячий свет, отправляя все окрестности в небытие — всё было слишком волшебно. Никогда Эстер не думала, что столь простые движения, незамысловатое мгновение могут принести облегчение и удовольствие. Жаль, что лишь до восхождения луны на небосклоне. Ночью мысли сжирали беспощадно. Сны дарили любимые образы, голоса и даже запахи, переносили в родные края, которые стоило бы забыть. Никак проклятое прошлое не переставало напоминать о себе, о том, по чему тяготели тело и воющая сущность. Слёзы наворачивались на глаза, а душа забивалась в угол и скреблась изнутри, раздирая только-только начинавшие заживать раны. Насколько же можно было чувствовать себя одиноко, когда вокруг было так много людей, что относились с добротой и лаской. В шатре, где спали несколько человек, казалось пусто и горько — но лишь ночью, в темноте. Сердце всё просило и просило другого, настоятельно и жестоко, каждый раз во мраке напоминая о своих кровоточащих порезах. Только солнце всё отчаяние забирало, преображая окрестности и успокаивая внутренний мир. Всеобщая занятость, веселье и общение захватывали, совершенно не разрешая думать о прошлом — на это не оставалось времени. Может, это и спасало. Погружаясь в неизведанность и новизну, что с каждым днём становились привычнее и понятнее, можно было забывать. Однажды Ион увидел заплаканную Эстер с утра, переменился в лице, но побоялся спросить о причине слёз, робко отшутившись и проговорив, что не стоит так сильно переживать, что та подожгла свою юбку во время танцев у костра. Эстер запустила в него подушкой, и Ион взглянул грозно, став серьёзней, и сказал, что не стоит обращаться так с мужчиной и цыганом, после чего нагло пустил мягкий предмет обратно. Иногда Ион напоминал Даниэлу, особенно, когда в его голову приходила очередная идея — глаза всегда загорались, а движения могли становиться хаотичными. Но бывало, что взгляд его превращался в резкий, хранящий безумие и непредсказуемость, от чего в голове вспыхивал образ Кассандры. Белу же Эстер вспоминала через секунду после. И всё старалась не думать о той, кто разбила сердце. Как только картина всплывала перед глазами, Эстер сразу же пыталась закрасить всё чёрной краской, сажей — её яркие цвета причиняли лишь боль. Цыгане оказались дружелюбными, принимающими, но требовали соблюдать их правила и традиции, добродушно старались не обращать внимания на странное для них поведение Эстер, прощая ей ошибки. Вряд ли они считали её частью семьи — только близким другом. А наладить связь с этими людьми оказалось легко. Уже через пару дней цыгане с ней общались без опаски и задних мыслей, помогали и учили, когда внутри всё сопротивлялось новому образу жизни. Гордыня заправляла миром, раскинувшимся в груди — Эстер не хотела привыкать к столь необычному существованию, несмотря на то, что оно ей нравилось. Она ловила себя на улыбке во время разговоров, слышала, как часто заливается искренним звонким смехом — когда такое было в последний раз? — чувствовала, как тепло растекается в груди, как непривычные занятия забирают внимание и заставляют погрузиться, только после сразу же одёргивала себя, вспоминая замок. Никак не удавалось отпустить, не хотелось. Тяжело далось признание самой себе однажды ночью, что Эстер сопротивлялась новой жизни как раз потому, что та ей привлекательна, потому, что она не желала отдавать ей своё сердце, которое уже находилось в ладонях другой. Вечером Эстер издалека наблюдала, как цыганка с детьми стояла у самого богатого дома в этой деревне, стараясь разжалобить жену хозяина. А та так самозабвенно слушала об их жизни и трудностях, глаза её были на мокром месте — так наивна, что прекрасна. Эстер улыбалась и не верила, что можно быть такой глупышкой. Как только женщина вынесла какие-то потрепанные одежды да муку, цыганка принялась ей гадать, вновь завладев всем вниманием. Эстер пытались научить гадать, но, кажется, она совершенно не обладала талантом. Но цыганки отчаянно продолжали говорить, что всё придёт со временем. Причем это звучало так часто, что Эстер выучила эту фразу на чужом языке ещё в первые дни. Попрошайничать её отправляли нечасто, потому что та совершенно не умела вызывать жалость, притворяться. Впрочем, может, это было и к лучшему. Эстер привыкла зарабатывать на жизнь своим трудом, и вымаливание монет казалось ей унизительным и странным. Цыгане же считали иначе, веря в своего Бога, они находили в прошении лишь принятие помощи, покаяние и смирение. Эстер же стала помогать по хозяйству: готовила, убирала, занималась стиркой, играла с детьми или же рассказывала им истории, которые они так полюбили слушать. Большинство детей говорили на румынском и на цыганском. Будучи любознательными, они всегда задавали тысячи вопросов, тянулись к знаниям, которые им совершенно не были нужны. Они же учили Эстер своему языку, как и женщины. Но пока это давалось сложно — она понимала немного, а говорила вовсе с уймой ошибок, использовала простые фразы или же отрывистые слова, смешивая их с румынскими. Закат окрашивал окрестности в тёплые цвета, превращая зелёный в золотой. Тёплый ветер играл с волосами и забирался под просторную одежду, развивая юбку. Листья шуршали и перешептывались, и не было слышно, что же говорила гадающая цыганка той бедной женщине. Завтра ранним утром табор должен был покинуть очередную деревню, оставить поселение позади, как и другие посёлки до него. Больше здесь было делать нечего — мужчины выполнили все заказы от жителей, заработали денег, а женщины не желали ходить по домам по второму кругу. — Эсти, всё созерцаешь? — Ион появился неожиданно, но та лишь улыбнулась, не испугавшись ни капли. Он выделил последнее слово, произнося его пафосно — всегда смеялся над тем, как Эстер не могла отучиться от привычки говорить словечки, которые цыгане отроду не использовали. Та развернулась к нему, подставляя лицо под золотистые лучи. — Видела их коня белого породистого? — Да, он красавец, — проговорила она, вновь отворачиваясь и смотря, как цыганка касалась волос, водила по руке, не разрывая зрительного контакта, а дети молча и спокойно наблюдали, перешептываясь. Эстер всё пыталась понять, как же та так гипнотически влияла на женщину. Когда Эстер попыталась погадать одной селянке, послушав несколько советов цыганок, она не получила ничего, кроме возмущений и противных слов в свою сторону. Ей не поверили и прогнали взашей, что было ещё более унизительно. После этого Ион, — конечно, сначала посмеявшись, — подарил Эстер в знак поддержки серебряную цепочку с подвеской в виде капли — она и знать не хотела, где он достал её, — тем не менее приняла с благодарностью. Парень уверенно сказал, что украшение заберет всю боль и послужит исцелением, очищением, ведь вода — источник жизни. Стихия, которой мог управлять только его Бог, которую следовало уважать. С тех пор Эстер не снимала подарок, изредка хватаясь за подвеску как за оберег, как только прошлое накрывало волной. Она напоминала себе, что вода смоет все её грехи, утопит былое, исцелит и не поглотит. Однажды. Когда Эстер позволит. — Он великолепен! На ярмарке за него кучу золота можно было бы получить, — лукаво улыбнулся Ион, и Эстер лишь вздохнула. Она ни разу не была на ярмарке — цыгане только держали туда путь. Но Ион часто говорил об этом, увлечённо рассказывая с горящими глазами, как там можно развлечься, посмотрев представления и фокусы, потанцевав и поглядев, что продают разные люди. Впрочем, цыгане посещали ярмарки, чтобы продать изделия, которые они мастерили из железа. Иона же больше интересовали зрелища, действия, удовольствия. Особую страсть он питал к лошадям, находясь в седле с самого детства — а на ярмарках всегда находились и эти прекрасные животные. — Такого коня продавать жалко, — Эстер свела брови, наконец, отворачиваясь от цыганки и женщины, полностью одаривая Иона своим вниманием. Тот лишь посмеялся, облокотившись на дерево и закурив. Его тёмные волосы на закате отливали рыжим, делая его похожим на непоседливого мальчугана. — Не думал, что ты испытываешь жалость, — и Эстер напряглась, стирая с лица улыбку, — то платье ты сожгла резво. Рассталась так рассталась! Во время очередной сборки у костра вечером Эстер сбежала от чужих глазах, спрятавшись в шатре. Она разглядывала своё красное платье, слыша далёкие звуки гитары, водила руками по гладкой ткани, вдыхала запахи, вспоминая дорогие портреты и убивая себя своими же руками, пачкая пальцы в ещё не засохшей краске. Горечь и обида на себя, на свои чувства, на чужие решения захлестнули, и так в тот момент захотелось избавиться от всего, сбежать от самой себя, жалкой и не желавшей смириться, почистить своё прошлое, закрасить его белым. И лишь после, когда все цыгане разошлись, не потушив костёр, Эстер бросила дорогое платье в огонь, наблюдая почти со слезами на глазах, как горела алая вещь из прошлой жизни. Следовало расстаться с ней — так было правильно. Необходимо. Слишком много эмоций она вызывала, отбрасывала назад, к началу, как только было сделано десять шагов вперед. Оранжевые языки пожрали кровавую ткань, превратив её в пепел. — И поняла, что ты чувствуешь, когда на тебя злится твой отец, — вздохнула Эстер недовольно, когда Ион посмеялся. Редник видел всё, видимо, наблюдал за ней. И Эстер получила в свою сторону пару ласковых слов. Ведь раз ей не нужно было сиё платье, то можно было на нём заработать: продать задорого. О, и это было последним, о чём она думала. Нет, платье должно было сгореть. Принадлежи оно другому человеку, Эстер бы сошла с ума от ревности к простому куску ткани. В тот вечер Редник вызвал невообразимую злость, несмотря на свою правоту. Пришлось сжать кулаки и зубы, чтобы не взорваться, чтобы не выйти за грани, которые вновь были начерчены в жизни. Откуда о ситуации узнал Ион, она так и не спросила. Однажды парень лишь сказал, что и не думал, что женщины могут так легко расставаться с красивой одеждой, мол, это не свойственно им, любительницам красоты. Назвал её удивительной чудачкой и скрылся с глаз. — Надеюсь, что ты не превратишься в зануду, Эсти, — мягко улыбнулся Ион, засмотревшись в голубые глаза дольше положенного. Эстер смутилась, поправив волосы, и отвернулась, поджимая губы. — Пойдём, — наконец, цыган очнулся от транса и потушил сигарету. Они пошли по дороге вдоль деревни медленно и молча, любуясь небосклоном, что стал уже кроваво-красным. Вечера стали тёплыми и ясными, дождей не было с тех пор, как Эстер покинула пределы своей деревни. Иногда в голову на цыпочках закрадывались мысли об адонисах, которые могли уже засохнуть без воды — но разве должно было её это волновать? Ион изредка касался плечом Эстер, и та отстранялась, стараясь сохранять дистанцию — многие прикосновения приносили лишь неудобство, а цыгане на них не скупились. Ион был выше её на полголовы, а сам по себе — худой и жилистый. Только просторная яркая голубая рубашка качественно скрывала стройность. Эстер научилась ходить босиком за это время, привыкнув. Ступни потеряли былую чувствительность, теперь камешки под ногами не причиняли боли — приносили лишь ощущение свободы и слияния с природой. Земля вечерами могла быть холодной, но, насмотревшись на детей, что босыми ходили постоянно, Эстер перестала об этом волноваться. Чем ближе становилась ночь, тем быстрее в груди нарастала тревога. Хотелось поскорее вернуться к табору, где люди завладели бы вниманием и мыслями. Да и желудок уже начал урчать от голода. Ион продолжал идти вперёд, единожды свернув на узкую тропинку среди травы, заходя за деревенские дома. Эстер следовала за ним, не задавая вопросов — они даже и не возникали в голове. Крутились мысли лишь о том, что этим вечером она обещала Шафранке потанцевать вдвоём и заплести ей на ночь волосы. Девчонка оказалась гордой, но покладистой. Она никогда не перечила старшим — впрочем, этим в таборе промышлял только Ион, — и уже отлично умела гадать. Женщины говорили, что у Шафранки определённо имелся талант, данный ей свыше. Эстер не заметила, как восхищение этой цыганкой проникло в сердце. Её улыбка, красота и открытость сражали наповал — подрасти она ещё немного, и подобной девушки будет не сыскать. Эстер в душе относилась к ней, как к ребенку, которого следует оберегать. Цыгане же считали, что она была взрослой — как и сама Шафранка, — а её свадьба была назначена на начало июня. Об этом девочка рассказала, показывая монетку, висящую на своей шее. Поведала, что отец, как только она родилась, сразу же нашёл ей будущего мужа, а после над колыбелью повесил украшение с изображением святого, имени которого Эстер не запомнила. Как только Шафранка подросла, она стала носить эту монетку на шее, которая после свадьбы должна была смениться на монисту — ожерелье из десятка монет. Чуть позже Эстер заметила, что такие подвески носят все девчонки в таборе. Судьба решалась ещё в младенчестве отцами — здесь мужчинам было позволено слишком многое. Душа сопротивлялась порядкам, каждый раз стараясь вылететь из груди и унестись в родные края, где правила прекрасная жестокая женщина. Её власть отчего-то казалась менее ужасающей — даже приятной, нежели влияние мужчин в таборе, пусть оно и не отличалось жестокостью. — Ты словно не здесь, — робко улыбнулся Ион, смотря на Эстер, когда та даже не повернула голову в его сторону. Продолжила идти, смотря вперёд, где небо сходилось с землёй, где красный уже поблек. — А где я? — отвлекаясь от размышлений, Эстер всё же развернулась к Иону, подарив широкую улыбку и схватившись за юбку. Её слова подхватил ветер и унёс на север, отчего они прозвучали тихо и далеко. Ион лишь почесал голову, оглянувшись по сторонам, а после резко ринулся вперёд, хватая ошарашенную Эстер за талию и закидывая её на плечо. Та вскрикнула, а после засмеялась, стараясь выбраться из цепких рук парня, который побежал по тропе. Несмотря на свою худобу, силы в нём было хоть отбавляй. Эстер хваталась руками за рубашку, не видя ничего из-за светлых волос, растрепавшихся и закрывших лицо. Ион же быстро летел по тонкой дорожке, крепко держа свою жертву, свернув за очередной дом. Он поставил Эстер, улыбающуюся и взволнованную, на землю около забора, стараясь отдышаться. И только когда вновь взгляд глаза в глаза продлился дольше приличного, Эстер развернулась, осматривая окрестность. Деревянная изгородь, новая, покрашенная, обрамляла уже знакомый дом, самый богатый в этой деревне. Дом, где жила семья, содержавшая нескольких коней. — Ты специально? — разъярённо посмотрела на Иона Эстер, чувствуя, как сердце быстро забилось в груди, а от былой радости не осталось и следа. — Конечно, — пожал плечами цыган, хитро ухмыляясь. А глаза его загорелись ярко-ярко, хищно. Ион стукнул Эстер по носу, и та отшатнулась недовольно, обняв себя двумя руками за талию. И снова ему в голову пришла очередная идея, казавшаяся невообразимой и пугающей. А что, если их поймают? Да и к воровству Эстер относилась отвратительно, в одно мгновение вспомнив, что стало с тем чужаком, решившем насладиться богатством замка. Дыхание неожиданно стало рваным, а воспоминания о том, насколько же податливым и хрупким было человеческое тело, горячей кровь, громкими крики, крепко схватили за горло. Они казались нереальными, невозможными, далёкими и близкими одновременно. Сейчас на свежем воздухе, когда с одной стороны стоял красивый дом и замявшейся Ион, а с другой — раскидывалось поле, образы не должны были появиться перед глазами, застать врасплох. А эмоции от воодушевления до отвращения стаей собак накинулись на тело и, овладев им, рвали беспощадно. — Эй, — Ион неожиданно схватил за плечи, приседая и заглядывая в испуганные глаза. — Всё нормально, — Эстер дрожала, а мужские руки на плечах и твёрдый голос помогли успокоиться и отвлекли от ужасающих моментов, хранящихся в памяти. Ион уже не единожды был свидетелем подобного: когда эмоции накрывали волной, а вспыхивающие мысли сжигали душу и весь мир вокруг. Вопросов он не задавал, избегая тему прошлого, как мог. Все члены табора относились к замку настороженно и не желали знать ничего, что Эстер могла там видеть. За прошедшее время она не обмолвилась и словом о былом, стараясь подавлять всё, что царило внутри. Но всё же Ион видел больше, чем остальные. Оказался рядом, когда они ходили к реке, а прозрачная вода словно зеркало отразила прожитое однажды, удержал во время вспышки гнева — тогда Шафранка не со зла сказала, что Эстер совершенно не понимает цыганский уклад жизни. Ион будто почувствовал, как Эстер тяжело было сдержать накопившиеся чувства, как закипела кровь в её жилах. Он схватил её за плечо и, рыкнув на Шафранку, отвёл дрожащую девушку в сторону, шепча что-то неразборчивое. — Спасибо, — она вдохнула полной грудью, убирая мужские руки с плеч и не понимая, почему этот парень с ней возился. Ощущать собственную поломанность и несдержанность было противно и унизительно, но обуздать вспышки никак не удавалось — они были неподвластны. — Хорошо, мы пойдём за твоим конём, но учти: если тебя поймают за руку — я сбегу. — Эгоистично, но честно, — Ион вскинул руки вверх, делая шаг назад и подмигивая. Эстер грозно прищурилась, а после прошла к забору. Деревенские дома не отличались защищённостью, жители не поджидали опасности от своих же, а гостей встретить можно было редко. За небольшой изгородью, достававшей до пояса, виднелись стены сараев, двор и сам дом. Бесполезная калитка в заборе закрывалась на простую щеколду, которую мог открыть любой, лишь наклонившись. Эстер так и сделала, а после скорчила гримасу, услышав, как дверца подала тонкий и противный голос. — А вдруг там собаки? — неожиданно остановилась Эстер, широко раскрыв глаза и схватив Иона за локоть. — Проверим, — усмехнулся цыган, а сердце забилось ещё быстрее. Чёртов Ион. Эстер никак не отпускала его руку, лишь сильнее вцепившись в неё, вдавливая ногти в кожу и смотря с непониманием. И только тогда цыган закатил глаза и продолжил. — Не переживай, они отвязывают кобеля на ночь. Скорее всего цыганка уже закончила с хозяйкой дома — небо уже было тёмным, а первые звёзды блекло появлялись на огромном полотне. И Эстер всей душой надеялась, что горящий свет в доме означал, что все жители сейчас находились внутри. Да и сараи все уже были закрыты. Ион же достал из кармана сахар и засохший хлеб, посыпанный солью — подготовился заранее. Эстер лишь захотелось рыкнуть, понимая, что стала лишь частью продуманного задолго преступления. — Смотри, может там? — прошептала она, показывая на большое строение чуть поодаль от них, находившееся в нескольких метрах от дома. — Я посторожу, — кивнула она, подталкивая Иона вперёд, чувствуя, как неприятная тревога звенела в колокольчики в груди. Ион двинулся к большой двери и аккуратно вытащил короткую деревянную толстую палку, с помощью которой и закрывался сарай. Заглянув внутрь на мгновение, он кивнул и улыбнулся Эстер, а после скрылся внутри. Минуты, которые цыган провёл в сарае, показались вечностью. А волнение и страх всё никак не давали покоя, подначивали сбежать и бросить всё. Тишина разрывалась едва слышным мужским голосом, доносившимся из сарая, а так же фырканьем белого породистого коня. Даже свет в окнах близкого дома внушал только тревогу и страх. Эстер подняла голову, вглядываясь в небо и переминаясь с ноги на ногу, ожидая, когда же всё закончится. Когда-то Шафранка рассказывала ей про созвездия, но сейчас Эстер не могла найти ни одного. Звёзд ещё было мало, а голова была занята лишь тем, что вот-вот выбежит хозяин дома с ружьём и застрелит её и Иона к чёртовой матери. А бегала она не так уж и быстро, особенно, босиком. Отчего же он возился так долго? Наконец, дверь сарая открылась, и Ион вывел оттуда за поводья огромного коня, от чего у Эстер подкосились ноги. Издали он казался не таким большим и могучим, теперь же ощущение непредсказуемости, воли и силы заставили напрочь потерять контроль над ситуацией. Животное вертело головой, но стояло спокойно, словно люди рядом с ним не были чужими. Ион то и дело угощал коня сахаром, параллельно стараясь закрыть дверь. Сейчас он был увлечён исключительно величественным существом, не обращая внимания на ошарашенную Эстер, которая уже рвалась поскорее убежать. Она слышала, как же громко в гробовой тишине прозвучал топот копыт, и сердце ушло в пятки. Осмотревшись и поняв, что рядом никого не было, а в доме всё ещё горел свет, Эстер рванула к задней двери, оставляя её открытой для Иона, желая поскорее убраться из этого места. А желательно и из деревни. Ион же остановился, как только вывел коня за калитку, поглаживая его по шее и крепко держа за уздечку. Даже в темноте светлая шерсть блестела и переливалась, заставляя засматриваться, но несмотря на невиданную ранее красоту, Эстер отстранилась, постоянно поглядывая во двор богатого дома и на тропинку, по которой она и Ион пришли сюда. Цыган же не был обременён беспокойством — всё его внимания забирало восхитительное животное. — Прокатиться не хочешь? — спокойно и тихо проговорил Ион, продолжая смотреть только на свою добычу. — Я не умею, — испуганно ответила Эстер, заламывая пальцы. Конь не внушал доверия, а уверенность в собственных силах улетучилась. Рядом с животным она ощущала лишь слабость и свою незначительность, когда же Ион чувствовал себя в своей тарелке, мечтая уже оседлать благородного коня. — Я буду с тобой, čehrày, — он протянул руку, и Эстер замялась, аккуратно протягивая свою, дрожащую. — Или ты не доверяешь мне? — Ион поднял бровь, и тогда девушка схватилась за чужую ладонь смелее, ощутив стойкость и твёрдость, исходящую от юноши. Вмиг Ион схватил за талию, а после поднял вверх, давая ухватиться за шею коня, от чего тот замотал головой, заставляя Эстер чуть ли не вскрикнуть и не упасть — хорошо, что парень держал крепко. С помощью цыгана она кое-как устроилась на спине животного, почувствовав легкую дрожь в груди и приятное волнение — у нее под ногами билась жизнь и сила, благородство. Светлая шерсть оказалась мягкой и гладкой, а туловище было теплым, мощным. Необычные ощущения захватили всё внимание, и Эстер не заметила, как Ион сел позади, взяв в свои руки поводья. — Держись крепко, — и Эстер мигом ухватилась руками за гриву, а ногами крепче сжала туловище коня. — Учти: если ты упадёшь — я сбегу. Ион вскрикнул и лязгнул жеребца по бокам ногами. Тот встрепенулся и пустился в галоп, когда у Эстер перехватило дыхание, а грудь сковало волнение. Если бы Ион не находился сзади, крепко удерживаясь на коне и захватывая в капкан своих рук девушку, Эстер, вероятно, бы слетела на землю. Неожиданный рывок, движения мышц под ногами, ударивший в лицо свежий ночной ветер унесли все мысли из головы. Окрестности, погруженные в сумрак, проносились с бешеной скоростью. Дома, деревья и поле — деталей было не разглядеть в темноте и в бешеной буре эмоций, захватившей в свои сети. Эстер почувствовала свободу, которой не испытывала никогда в жизни, скорость, которая схватила в свои лапы сердце и вынудила его остановиться. Казалось, она никогда не сможет насладиться этим моментом полностью — столь коротким и ярким, поразившем до глубины души. Хотелось кричать, чтобы выпустить весь ураган, поднявшийся внутри, чтобы он не смёл всё на своём пути там, в груди, где и так была разруха. Эстер чувствовала, как Ион крепко держал её сзади, как двигался конь, всю его мощь и великолепие, как ветер играл с волосами, а глаза даже заслезились. Любовь ко всему миру, к собственному существованию словно ожила и потекла по венам. И никогда не хотелось останавливаться. Ни на единую секунду. Жеребец продолжал нестись вдали от домов по полю, и только ближе к роще, рядом с которой располагался табор, конь перешёл на размеренный шаг. И сразу время замедлилось, а вдали уже были слышны голоса и детские крики. Ион спрыгнул и помог спуститься Эстер. Он вёл коня за поводья, угостив его ещё сахаром, оказавшись между животным и девушкой. Цыган улыбался, довольный собой и поездкой, изредка поглядывая на Эстер. Двигались они медленно, а когда Ион остановился, чтобы закурить, она облокотилась на дерево, запрокинув голову наверх. Затылком чувствуя неровную кору, Эстер смотрела, как крона высоких деревьев развивается на ветру на фоне чёрного неба. Запах табака подарил успокоение, как и стрекотание цикад. Лучи взошедшей луны прекрасно освещали окрестности, только под кронами деревьев они рассеивались, терялись среди листьев. Видно было немного, но достаточно — оранжевый огонёк самокрутки, блестящую шерсть коня и самого Иона. — Не понимаю, как ты уговорил меня, — глухо посмеялась Эстер, не смея оторваться от шептавшихся деревьев. — Но это было здорово. — Просто ты не можешь устоять перед моим обаянием, — спокойно и немного наигранно произнёс Ион, так же подняв голову, а после опустив в непонимании. Он не отличался любовью к природе, всю жизнь пробыв с ней бок о бок. Впрочем, как и Эстер ранее, но только отчего-то та всегда привлекала, казалась невозможной, могучей и значимой. Было глупо думать, что Эстер ощущала с ней связь, словно умела принимать — понять не дано никому, — разговаривать и дарить свою любовь, получать дары. Но именно такие мысли, наивные и несуразные, проскальзывали в голове. — Чушь! — воскликнула Эстер, фыркая, но улыбаясь. Но только Ион, правда, был очаровательным. Ему об этом напоминать в очередной раз было необязательно. Вероятно, ему нравилось, что из-за происхождения Эстер с ней можно было вести себя чуть иначе, свободней и спокойней. В этом они сошлись. Он не всегда понимал, о чём она говорила, называл её чудачкой, подшучивал по-доброму, но и поддерживал. Однажды проговорился, что его жизнь стала ярче, когда в таборе появился хоть кто-то, способный разделить его порывы и желания — правда, часто Ион не спрашивал, втягивая знакомую в свои дела, но та и не отказывалась. Только Эстер никак не могла проникнуться сама, будто держала дистанцию, боясь подпустить близко — рано или поздно они расстанутся, нужно будет отпустить. Она задумалась, как будет вспоминать этот момент в будущем. Хотелось, чтобы эта дружба осталась лишь светлым воспоминанием, не обременяющим и не заставляющим испытывать боль. — Лгунья, — спокойно проговорил Ион, выдыхая дым и садясь на землю. — Даже моя невеста говорила, что не встречала никого забавнее. Эстер понятия не имела, как выглядела эта девушка. Знала лишь, что она жила в другом таборе, а после свадьбы должна была войти в семью Иона. О ней цыган говорил редко, но всегда с нежностью и даже какой-то надеждой — виделись они всего трижды, по его словам. Эстер знала, что Ион не желал жениться, но идти против отца просто не имел права. Ион хотел семью, любил детей, но боялся сделать их несчастными, разочаровать. Когда-то он поделился переживаниями, отшучиваясь, словно подчеркивая несерьёзность значимой проблемы. — Смотри, чтобы она не сбежала от тебя через неделю, — ухмыльнулась Эстер, уже желая поскорее вернуться к табору, ведь голод вновь дал о себе знать. — Неужели ты думаешь, что меня нельзя искренне полюбить? — тихо, но раздражённо спросил Ион, уставившись на девушку и будто забыв о сигарете. Эстер замялась, даже во мраке заметив столь серьёзный пронзительный взгляд и опустившиеся уголки губ. Неудобство разгорелось в груди, как и вина. — Ион, это была лишь шутка, — улыбнулась она, поправляя волосы, стараясь совладать с неприятными чувствами, когда Ион лишь свёл брови, вновь закуривая и отворачиваясь. Он замолчал на минуту, пока оранжевый огонёк сигареты не погас в темноте. Эстер же переминалась с ноги на ногу, выдавливая из себя улыбку, но уже переживая из-за подобной реакции. Она не хотела обидеть парнишку и не желала, чтобы он поменял своё мнение о ней. — Злая шутка, — процедил Ион отрешённо. — Иногда ты говоришь обидные вещи, Эсти! — чуть громче и с возмущением продолжил он, вставая с земли и подходя к коню. Эстер смотрела, как он гладил животное по шее, словно предпочитая его ей и другим людям. Может, поэтому он так и любил лошадей — они не могли причинить душевную боль, каждая имела свой характер, являлась индивидуальной, а глаза их были чисты и просты. — Я не подумала, что это может задеть тебя, — о, как же стыд разыгрался в груди. Она действительно не подумала, что фраза может послужить ножом, вскрывающим раны. Ион не реагировал, продолжил стоять спиной к Эстер, уделяя все внимание жеребцу. Он казался спокойным, но напряжение, повисшее в воздухе, ощущалось слишком хорошо. Оно давило. — Ты редко думаешь о других, — усмехнулся Ион, от чего Эстер поджала губы, опуская голову. Теперь это задело её. Она прекрасно знала об этом, но говорить не хотела совершенно. Рядом со стыдом свободное место заняло раздражение, но Ион лишь продолжил подбрасывать дрова в огонь. — Знаешь, ты настолько погружена в себя, что даже не замечаешь, что другие люди тоже имеют чувства. Будто ты в этом мире… одна. Как будто он сконцентрирован в тебе и на тебе. — Ты плохо знаешь меня! — она отвернулась, но даже после сказанной агрессивно фразы Ион не прекратил говорить. — Что, неприятно слышать правду? — Эстер замерла, чувствуя, что часто подобные мысли возникали в стенах замка. Может, у неë было намного больше общего с женщиной, которая выбросила еë из своей жизни. Они обе не переваривали, когда им выговаривают слишком точные и попадающие острыми стрелами в цель слова. — Не стоит так реагировать, я же просто высказываюсь, верно? Ты нравишься нам, Эсти. Просто подумай. Если ты продолжишь вести себя так, словно ты одна, тогда в таком положении и останешься. Она помолчала, ощущая, как вспотели ладони. — Я бы не бросила тебя, если бы тебя поймали за руку, — неожиданно выпалила Эстер, вспоминая, что она сказала Иону перед походом в сарай. — Нет, ты бы сбежала, — улыбнулся Ион, наконец, разворачиваясь. — Может, ты и бываешь слишком… холодной, но ты единственный человек, который не говорит мне, что я бестолочь. И, кстати, ты так же единственная, кто не верит в мою обаятельность! — он указал на неё пальцем, смеясь, и Эстер тут же расслабилась. — Ладно тебе, čehrày, светишь ты всё же ярко. Жаль, что осадок остался. Не хотелось совершенно внимать сказанным словам, размышлять об этом — слишком уж ужасными были бы выводы. Пришлось бы прокручивать в голове тысячи картинок из прошлого, анализировать, а после справляться вновь с тем, что навалится. Она разберётся с этим позже, когда получится отпустить, когда почувствует и невидимую почву под босыми ногами, когда множество упёртых ростков в душе оправятся после перепадов температур и сотен катаклизмов. — Всё, прекрати, — смущённо улыбнулась Эстер, которой никак не удавалось справиться с нахлынувшими чувствами. Да, Ион старался помочь, направить на путь, который, может, привёл бы к гармонии. Он зацепил за живое и как обычно отшутился, поддержал. Эстер подошла к нему медленно и уткнулась лбом в грудь, уставившись в землю и почувствовав, как в нос ударил запах табака, лошади и травы. — Может, ты прав. Пошли к табору, меня заждалась Шафранка! — она отстранилась резко, вздрогнув и неожиданно вспомнив сладкий запах роз. — Свали всё на меня, хуже не будет, — отмахнулся Ион, покрепче схватившись за поводья и двинувшись вперёд. — Я так и собиралась сделать, — похмурилась Эстер, уже представляя, как в скором времени съест горячую и вкусную питу, попивая чай. Как будет играть скрипка и гитара в унисон, а Шафранка рядом требовать заплести ей волосы. — Не сомневаюсь.