The Swift / Стриж

Для некоторых людей появление на коже знака родственной души имело огромное значение. У Рона метка появилась незадолго до окончания Джинни второго курса, и по этому поводу он поднял много шума. Каждый человек в доме Уизли в первую неделю каникул столкнулся с ситуацией, когда Рон подходил к нему, оттягивая вырез своей мантии так низко, насколько это было возможно — «Осторожно, дорогой, ты её растянешь!» — и требовательно спрашивал мнения членов семьи о том, что бы это могло означать. По общему признанию, призрачный белый взрыв искр, внезапно появившийся на груди Рона, не был типичного для меток вида — Джинни была рада присоединиться к Фреду и Джорджу в их поддразниваниях, что, возможно, это вовсе не знак родственной души, а свидетельство того, что Рона шарахнуло током одно из маггловских устройств их отца. Эти шутки сделали его угрюмым и, в конце концов, заставили смущаться, так что он стал носить одежду с высоким воротом, скрывая свою метку от посторонних глаз, как и многие люди, которые ещё не встретили человека, которому она была предназначена. Из-за всей этой истории Джинни было очень трудно сохранить невозмутимое выражение лица, когда Гермиона, ночевавшая у них перед Турниром Трёх волшебников, хихикая, продемонстрировала ей соответствующий рисунок, расположенный у неё между лопатками. Джинни держала это в секрете, отчасти потому, что это было не её тайной, а отчасти потому, что думала, что будет интереснее наблюдать, как они будут выяснять это сами. Они сделали это довольно скоро, после того как Венгерская хвосторога разорвала рубашку Гарри в клочья и обнажила третью часть комплекта, красовавшуюся на его правой руке. После этого было много объятий и слёз, потому что поднимать шум при обнаружении своей родственной души было обычным делом. Даже если у тебя, как у Гарри, было три метки — искра для Рона с Гермионой; дракон на левой руке, соответствие которому он пока ещё не нашёл; и, конечно же, та самая знаменитая молния, навсегда связавшая его Сами-Знаете-С-Кем. Вот как обстояло дело с метками. Все думали, что знают, что означает их рисунок, но всё было не так просто. Метка показывала двух людей, которые должны были быть в жизни друг друга. Это не означало, что они на самом деле будут, как однажды морозной ночью на пятом году обучения сказал ей Гарри, когда уставшие и, возможно, немного опьяневшие от контрабандного сливочного пива, они говорили о том, каково это — иметь метку, не зная, кто носит идентичную ей. — Может, мне стоит раскрыться перед всеми — думаю, «Ежедневному пророку» это понравится, — проворчал Гарри. — «В поисках таинственного дракона». По крайней мере, тогда я смогу встретиться с ним прежде, чем… Джинни закусила губу и отвела взгляд. Будущее нависло над ними всеми, и времени на поиски любви оставалось не так уж много. — Но этот способ вроде как лишит меня главного, — продолжил он. — Это, знаешь ведь… личное. Не понимаю, как ты можешь так открыто заявлять о своём знаке. Джинни усмехнулась. — Слишком много усилий, чтобы его скрывать. Она посмотрела на свою метку: простой чёрный изогнутый силуэт птицы на внутренней стороне запястья. Он появился однажды за ужином на третьем курсе, и Джинни его даже не заметила, пока ей не показал на него Колин. Представив себе перспективу всю жизнь носить одежду с длинным рукавом или массивные браслеты, она решила не заморачиваться по этому поводу. Гарри мрачно посмотрел на неё. — Бывают места и похуже. Это уж точно. Запястье было гораздо лучше, чем лоб. Джинни пожала плечами. — Никогда не видела в этом смысла, — сказала она. — И, ну… после прошлого года… Череда успехов гриффиндорской команды в последнее время привлекла к ним некоторое количество фанатов, и очень очевидная метка Джинни стала чем-то вроде эмблемы. Поклонники рисовали её на знамёнах или на лицах, и даже те, кто не состоял в её фанклубе, стали называть её «Стриж». — Похоже, я упустила свой шанс, — заключила Джинни. — Но я всё равно не понимаю, чего ради весь этот сыр-бор. Гарри улыбнулся с тем слегка мечтательным выражением в глазах, которое означало, что он думал о Роне и Гермионе. — В один прекрасный день… — начал он. Джинни пихнула его, и он расхохотался. — Честное слово, — сказала девушка, делая глоток сливочного пива. — Вы трое отвратительны.

***

Через несколько недель после того вечера, в тихие послерождественские дни, когда снова появились домашние задания, но никто ещё так и не собрался с духом, чтобы как следует приступить к учёбе, Джинни встретила Луну, вяло занимающуюся в почти пустой библиотеке. Едва успев сесть, Джинни увидела это. Не заметить было бы трудно. — Только не ты тоже! — запротестовала она. На Луне было ожерелье в форме метки Джинни. Не маленькая, незаметная вещица — нет, это же была Луна. Амулет был размером с кулак Джинни и окрашен в яркий красно-оранжевый цвет, близкий к цвету волос Уизли. — Что? — Луна резко вскинула голову. Она явно не слышала, как к ней подошла Джинни. — О, привет, —улыбнулась Лавгуд. — Это из-за меня ты так кричала? Джинни заколебалась. — Э-э, нет, — через мгновение сказала она. — Совсем по другой причине. Давай-ка лучше приступим к сочинению для Флитвика… Но это оказалось бесполезным. Концентрация Джинни была полностью нарушена. Её взгляд то и дело возвращался к ожерелью, и она едва ли слышала, что говорила Луна. Зачем вообще было делать такую вещь? Потому что, конечно же, она была ручной работы, как и многие другие странные аксессуары Луны. Но с чего бы представительнице Когтеврана — пусть даже той, что являлась ярой сторонницей Гриффиндора во всех их матчах — делать ожерелье, чтобы показать свою поддержку игрока другого факультета? Что ж, это была Луна. В этом и заключалась проблема, не так ли? Потому что Луна могла не делать того, что имело смысл для всех остальных — она могла даже Джинни еженедельно заставать врасплох — но она не относилась к Джинни как к незнакомке. Она никак не могла на расстоянии восхищаться Джинни, украшая себя её знаком, словно это для неё ничего не значило. Они двое дружили уже много лет. Они уже отчасти знали друг друга в детстве, в том смысле, что тётя-моего-отца-была-троюродной-сестрой-твоей-мамы, как знакомы друг с другом все чистокровные дети, но только на втором курсе они сблизились по-настоящему. Луна была единственной, кто вызывал у Джинни улыбку в те дни, когда она думала, что никогда больше не сможет показаться в коридорах Хогвартса. Джинни заработала своё первое наказание, околдовав мальчика, который пробормотал за спиной Луны «ненормальная». В прошлом году они вместе тренировались, вместе сражались и вместе истекали кровью. Луна спасла Джинни жизнь. Всё это что-то значило. И это ожерелье тоже что-то значило. Вот тут в чём дело, осознала Джинни. Когда парочка хихикающих второкурсников рисовала её метку на своих мантиях и махала ей с трибун, речь шла о ней. С таким же успехом они могли позвать её по имени, потому что всё, на что они надеялись, — это привлечь её внимание, заявить о своей поддержке Джинни Уизли, гриффиндорского «Стрижа». Но Луна… Когда Луна надела на себя олицетворение знака родственной души Джинни, это было не криком — это было шёпотом на ухо, шёпотом, предназначенным только для неё одной. Когда Луна надела её знак, казалось, что она присваивает его себе и вместе с этим претендует на часть Джинни. И это… По спине Джинни пробежала дрожь, она услышала своё учащённое дыхание и почувствовала, что к её щекам поднялся жар. Это ощущение нельзя было назвать таким уж неприятным. Неожиданно улыбка Луны стала больше похожа на ухмылку. Возможно, всё это было в воображении Джинни, но выражение лица девушки зажгло огонь в её животе, и она поняла, что хочет рискнуть. Она хотела довести дело до конца, насколько это было возможно. — Луна, — сказала она. — Это что, новое ожерелье? Лавгуд посмотрела вниз, как будто забыла, что его надела. Увидев его, она улыбнулась. — Да, это мой рождественский подарок самой себе, — ответила она. — Я вполне довольна тем, как оно получилось. На его выделку ушло достаточно много времени. — В самом деле? — спросила Джинни. — Когда ты начала над ним работать? — О, где-то летом. Джинни была почти уверена, что Луна её поддразнивает. — Это моя метка, — заметила она, решив быть прямолинейной. — Да, это так. Луна определённо её дразнила. Джинни почувствовала, как сердце колотится у неё в горле, и тогда она открыла рот и наконец задала вопрос, сжигающий её изнутри. — Луна… У тебя есть метка? Луна, размышляя, наклонила голову набок. — Я думала, что ты уже видела её раньше. — Нет, — ответила Джинни. — Нет, не видела. — О. Ну что ж… Луна слегка повернулась на стуле и откинула волосы в сторону, чтобы обнажить шею. Её метка была прямо на затылке, совершенно чёрного цвета, размером с ноготь большого пальца Джинни. В форме стрижа. Джинни, не задумываясь, протянула руку и провела кончиками пальцев по знаку. Это было глупо, но она могла поклясться, что почувствовала искру при соприкосновении. Луна вздрогнула под её пальцами. — Я… Джинни отдёрнула руку. Её уши наполнил грохочущий звук. Она не хотела отступать. Она не хотела отмахиваться от этого, ни сейчас, ни когда-либо. Ей хотелось прижать Луну к себе и сказать: «Мы нашли друг друга и никогда больше не расстанемся», а потом целовать её до тех пор, пока они обе не начнут задыхаться. Ведь так должна была складываться сказка, не правда ли? Знаки родственной души были обнаружены, и с этого момента вы двое должны жить долго и счастливо. Но прошло уже много лет с тех пор, когда Джинни верила в сказки. Эти метки означали, что два человека должны быть в жизни друг друга. Однако было точно неизвестно, что это значит. Существовало много видов любви — и Луна любила Джинни, Джинни это знала, она давала ей это понять каждым своим поступком и каждым произнесённым словом со второго года обучения. Но Луна знала, что их метки совпадают, уже несколько месяцев, а может быть, и лет — и она ни разу не проявила никаких признаков желания чего-либо, кроме дружбы. Возможно, эти знаки именно это для них и означали. Джинни до боли хотелось прикоснуться к девушке, но она не могла. Если Луне это не интересно — она это примет. Джинни не нужна была метка, чтобы знать, что они с Луной будут друзьями до конца своей жизни. По сравнению с этим поцелуи почти ничего не значили. Почти. — Извини, — сказала Джинни. — Я не хотела… Луна опустила волосы, снова закрыв метку. Она повернулась к Джинни с мрачным выражением на лице. — Ты не видела её раньше? — спросила она. — Я думала, что ты знаешь, поскольку ты никогда не спрашивала… — Как правило, я не спрашиваю людей об этом, — ответила Джинни. — А, понятно. Между ними повисло мучительно долгое молчание. На мгновение Джинни подумала: «Разве это не тот момент, когда должны быть объятия и слёзы радости?» Затем Луна склонила голову набок и произнесла: — Надеюсь, этого достаточно, чтобы ты меня поцеловала, потому что если ожерелье не сработало, то у меня не остаётся совсем никаких идей. Джинни изумлённо уставилась на неё. — Что ты сказала? Луна лишь улыбнулась своей беззаботной, поддразнивающей улыбкой. — Ты никогда… — Джинни запнулась. — Я не думала, что ты этого хочешь. — Что ж, теперь ты знаешь. — Ну… — Джинни нахмурилась. — Ты надо мной смеёшься. — Ты вообще хочешь меня поцеловать? — О. Да. И затем их губы встретились — мягко, нерешительно, всего на секунду или две, — но Джинни почувствовала, что вся горит: каждая частичка её тела, вплоть до пальцев ног. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, прежде чем поцеловаться снова, и снова, с каждым разом всё увереннее, пока, тяжело дыша и хихикая, не отстранились и мадам Пинс не вышвырнула их из библиотеки за то, что они слишком шумят. Девушки забросили занятия и вместо этого, идя по коридорам и держась за руки, целовались в тёмных углах, прижимаясь к гобелену и шепча друг другу, чтобы никто не слышал, снова и снова: «Я люблю тебя». (Неделю спустя Джинни пригрозила заколдовать кого-то, рисовавшего в общей комнате знамя с её знаком, и слух об этом быстро распространился. Теперь только одному человеку в учебном заведении разрешалось носить на себе изображение стрижа: он всегда был на её шее, и каждый раз, когда их глаза встречались, душа Джинни парила).