Адмирал живёт полгода

Суббота. Раннее утро. Смутно знакомое помещение медленно выступало из липкого мрака на тусклый свет. Пространство освещалось всё ярче и ярче, а вместе с этим на передний план выступала обнажённая фигура человека с мокрыми, но всё ещё пышными и колючими на вид волосами. Повсюду плавали остатки теней, которые лишь сильнее подчёркивали свежесть и чистоту кожи, выделяя тело человека словно звезду на предрассветном небе. Горизонт уже озарялся рассеянным сиянием, которое предвещало восход солнца, но вопреки этому маленькая звезда становилась только заметнее. Как возможно такое не заметить? Для Изуку этот человек всегда был особенным, но сколько бы он не узнавал о нём, сколько бы черт его личности не подмечал и не анализировал, однако всегда наступал тот момент, когда он сталкивался с новой загадкой, точь в точь, как сейчас. Обнажённое тело человека казалось невозможно идеальным. Это было заметно невооружённым глазом — маленькая звезда горела настолько ярко, что её свет уже начал ослеплять, ведь если раньше Изуку восхищаться только красивой формой, гибкостью и пропорциональностью этой фигуры, то сейчас его впечатление было совершенно новым. Отныне обнажённое тело казалось по-эротичному манящим, его образ наталкивал на дикие мысли и желания. Гладкая, молочно-медовая кожа непрерывно играла оттенками абрикосовых тонов, капельками воды, которые ещё не испарились после душа, редкими вкраплениями пигментных крапинок и мелкими резцами шрамов. К сглаженным граням грудных мышц так и тянулись ладони, чтобы объять их полностью и с собственническим удовлетворением помассировать. Застенчиво съёжившиеся соски магнетически притягивали и пробуждали мощную, плотоядную жажду. Но даже будучи во сне, где обычно сбываются все мечты, Деку не смог подчиниться порыву немедленно припасть к соблазнительному бюсту и с неаккуратностью, а быть может, с банальной неумелостью обласкать его своими трепещущими пальцами и губами. Он просто с животным голодом созерцал и томился, будто сочный кусок мяса, который вот-вот норовил задымиться и обгореть до углей. С него капал жир, пока он соскальзывал взглядом всё ниже и ниже, пока не дошёл до изящного лобка, покрытого чуть более тёмными и неожиданно гладкими, словно трава, прибитая осенним дождем, волосами. А затем… Господи, даже эта открытая часть, словно легкий мазок кисти или полупрозрачный лепесток сакуры, представляла собой некое странное совершенство — невинное и нежное, но в то же время, до ужаса, до крупной ряби перед глазами развратное. Это покажется невозможным, но будучи приравниваемым к куску мяса, Деку испытывал такое невыносимое желание, как будто не его должны были сожрать, последовательно выжимая все соки из его волокон, а как раз наоборот. В каком-то смысле, тело перед ним не уступало спелому ананасу. Такому едкому и коварному, но вместе с тем, такому ароматному и сладкому, что невозможно остановиться есть и упиваться его вкусом, до первой крови игнорируя разъедающее чувство на губах. В каком-то смысле Деку пожирал себя сам, что есть сил сдерживая горячие импульсы и стремительное набухание собственного органа, пока то не начало сковывать и стеснять, словно опухоль от укуса многочисленных пчёл. Как же ему хотелось уже хоть что-нибудь сделать, однако он продолжал терпеть волнующее онемение, которое ветвилось от паха по всему телу, превращая его в один сплошной паралич. Животный инстинкт диктовал грубо валить и трахать, но Изуку мученически морщился, как-то капризно шевеля нижней губой и с шумом втягивая ноздрями влажный воздух с ароматом расплавленного сахара. В конце концов, он в исступлении открыл рот и осипшим голосом в котором расцвёл букет из укора, жалобы и панической мольбы, пролепетал: — Каччан… В ответ ему послышался приглушённый и неожиданно томный полушёпот-полустон: — Деку… — А-а! — Изуку подскочил с постели с громким, испуганным возгласом, — м-м-м! — продолжал кричать он сквозь прихлопнутую ко рту ладонь. Футболка для сна неприятно прилипла к спине, грудь ходила ходуном от мощного и частого сердцебиения, а между ног стояло колом, что было хуже всего. Какой кошмар. Да, для кого-нибудь другого этот сон показался всего лишь странным или постыдным, но для Изуку иначе как кошмаром это видение нельзя было обозвать, ведь он и так еле держался под грузом вины и стыда. Кто-нибудь другой посчитал бы подобные сны нормой, тем более для молодого альфы, который ещё ни разу не вступал в половые связи и тем более не успел ими пресытиться. И, действительно, до этой ночи Изуку видел много мокрых снов, а временами не мог удержаться от похотливых фантазий с участием омег, которые особенно провоцировали его желание. Поначалу ему было стыдно и он чувствовал себя виновато, но позднее это превратилось в некую рутину и перестало так сильно беспокоить, как в первые разы. Однако сейчас все резко изменилось. Изуку даже успел забыть, какого это — сгорать от желания и томиться от стыда и вины, но этот неожиданный сон с участием Кацуки снова отбросил его на пару лет назад, когда он переживал свой первый гон. Похоже, недавняя ситуация в раздевалке спровоцировала не только полный переполох в его разуме и душе, но и привела к дурным образам во сне. То есть, образ, конечно, был недурной. Весьма-весьма недурной, но… Изуку резко сбросил с себя одеяло, под которым было слишком жарко, обнаружил помятую простынь, практически «убежавшую» с матраса и подушку, то ли соскочившую, то ли отброшенную на пол. Вся его постель представляла собой разворошённое гнездо, однако подобный бардак не шёл ни в какое сравнение с катастрофическими разрушениями в сознании альфы. Он не мог себе простить диких мыслей и желаний, посетивших его при виде обнажённого тела Бакуго, но сны — совсем другое дело. Сны невозможно контролировать, поэтому глупо себя винить за них. Однако во снах зачастую обнажаются истинные желания человека, что больше всего и пугало Изуку. Спотыкаясь о простынь, подушку и небольшой коврик, он кое-как выполз на балкон, желая то ли убежать от себя, то ли наоборот, прийти. Он не знал, который час, ему вообще было без разницы, сколько времени, но судя по положению солнца, а так же прохладе и сырости воздуха, он подорвался с постели достаточно рано. Снаружи было очень тихо, только деревья шумели и «тивкали» птицы. На траве сверкала роса, а в воздухе до сих пор сохранялась мутность предрассветного тумана. Изуку глубоко и шумно дышал, сидя на коленях и упираясь потным лбом в холодную стенку парапета. Он ждал, когда же пройдёт эрекция, терзающая его, несмотря на тревожное чувство и утреннюю прохладу, которые должны были резко отсечь большую часть похотливого пыла. С неким отвращением альфа обхватил и плотно сжал крупную головку сквозь пижамные шорты. Предательское тело отреагировало сладким напряжением и судорожно щекотливой истомой, но как бы не хотелось это ощущение продлить, Изуку предпочёл зажать упругий ствол между бёдер и оставить его без внимания, ведь догадывался, что если хоть раз кончит на фантазии о друге детства, то пути назад больше не будет. Его беспокоили чувства. Сложные, необъяснимые, непонятные чувства, которые он испытывал к Бакуго. «Почему это происходит? Почему все так резко изменилось? Даже если бы он действительно был омегой, я не должен был! Я не…» — а пока Изуку напряжённо думал, неподалёку послышались лёгкие и равномерные шаги, как будто кто-то бежал трусцой. Мидория рассеянно выглянул за парапет и тут же спрятал голову назад, потому что не мог не узнать фигуру, мелькающую между деревьев, которыми была обсажена дорожка вдоль корпуса общежития. Бакуго постепенно замедлялся, пока не добежал до лужайки, которая находилась прямо под балконом Изуку. Тут-то он и перешёл, на спокойный шаг, начиная выравнивать дыхание и разминать шею с суставами рук. Он был в чёрных спортивных шортах и леггинсах. Его кроссовки для бега давно не менялись, но при этом вид у них был настолько опрятный, как будто Бакуго и нескольких месяцев в них не пробегал. Немного отдышавшись и размяв основные суставы, тот начал совершать наклоны, изгибаясь в тонкой талии, а затем и вовсе обнял свои ноги и согнулся пополам, даже не касаясь косматой травы для опоры. В это время Деку трусливо поднимал нос над балконным парапетом, с секунду наблюдал за действиями одноклассника и снова нырял головой в укрытие. Его щёки и шея словно заливались томатным соком от понимания, в каких двусмысленных позах предстаёт перед ним Бакуго. И тут, справедливости ради, следует отметить, что Изуку в принципе краснел, если усматривал в действиях кого бы то ни было что-то такое, но, учитывая последние события, подобные позы Кацуки являлись для него особенно сильным триггером. «Что же мне делать?!» — мысленно всхлипывал альфа, забиваясь в угол балкона и хватаясь руками за многострадальную голову. А пока он так мучился, Бакуго покончил с лёгкой растяжкой и просто улёгся на сырую траву. Редкие тучи были словно обездвижены, очередная музыкальная композиция из наушников звучала подобно ручью, а мысли метались, то в сторону Сэро и остальных друзей, то сворачивали в направлении Тодороки. За ночь Кацуки успел относительно успокоиться и теперь его размышления носили почти нейтральный характер. Ну поссорились они с Хантой, так что, не помирятся теперь? А с Тодороки так вообще всё было элементарно — этот раздражающий альфа «раздражал» ещё сильнее только потому, что они стали проводить больше времени вместе. Стоило относиться к этому снисходительнее, вот и всё. Воспринимай это, как курсы по борьбе с агрессией, Кацуки, или как эдакую витаминку для личностного роста.

***

Спустя некоторое время Бакуго вытащил целого угря из холодильника, но так и застыл, сжимая холодный хвост в кулаке. По привычке хотелось разделить рыбу на пять частей и запечь, но воспоминания о друзьях, вынудили передумать. «И чё делать?» — подумал он, возвращая угря на место. Если бы Кацуки не знал, какой продукт и по какому рецепту приготовить, было бы проще, но сейчас проблема заключалась в том, что он не знал, для кого. Кое-кому пришлось хоть и на крохотную секундочку, но допустить, что ему тоскливо от одиночества, но в связи с этим сразу возникал вопрос, когда эта хрень вообще началась? Казалось, раньше он не был таким чувствительным и сентиментальным. Что же изменилось? «Панкейки», — мысленно щёлкнул пальцами Кацуки, швыряя на задворки сознания предательский факт — эти чёртовы блины оставались любимым блюдом Сэро. «Панкейки, панкейки, панкейки…напеку горы чёртовых панкейков, а кто их будет жрать, мне плевать» — с этими злыми мыслями Бакуго достал самую большую посудину, которая вообще имелась на кухне и… понеслась. Спустя полчаса он уже скидывал очередную партию блинчиков со сковородки, аккуратно и ровно накладывал сырые плюхи, и, пока те пропекались, нарезал фрукты и ягоды. Вскоре кухня и гостиная наполнились аппетитным запахом, а на самом крупном блюде уже возвышался съедобный холм, только и ожидая, когда его растаскают на отдельные блинчики и жадно стрескают. Однако в гостиной по-прежнему не было ни одной живой души помимо Кацуки. «И где все? Для кого я это делаю, а?» — мысленно прорычал он, недовольно взглянув на часы. Очевидно, что для него было невозможно съесть всё самостоятельно и, разумеется, Бакуго рассчитывал, что одноклассники сползутся в гостиную как раз к тому времени, когда панкейки будут готовы. Однако, час готовности уже настал, а клубы ароматного пара над пышным холмом уже начали редеть. В такой ситуации было бы наиболее логичным написать в общий чат и пригласить одноклассников на завтрак, но для Кацуки это было равносильно признанию, что он готовил специально для них. Ну уж нет. Вместо этого он тщательно перебрал в голове всех, с кем более-менее общался, помимо друзей. Выбор был весьма невелик, более того, выбор стал очевиден ещё в первую секунду размышлений. Просто по какой-то причине Кацуки не хотелось писать известному человеку, но выбора, чёрт возьми, не было.

──────────── Спишь? 09:36 ────────────

────────────── Доброе утро. Нет, не сплю. А что? 09:37 ──────────────

────────────────────────── Тут, блин, слишком много блинов. И они остывают! 09:38 ──────────────────────────

Вслед за этим Кацуки отправил снимок, который сделал специально, чтобы стало понятно, каких масштабов «проблема». ────────────────────────────── Ого… Если нужно, я могу их разогреть. Но думаю, ничего не изменится, если они остынут. 09:38 ─────────────────────────────── «Что за идиот?! — мысленно взорвался Кацуки, — я когда-нибудь убью его, честное слово!».

─────────────── Спускайся! 09:39 ───────────────

***

По приходу на кухню Шото не ожидал, что встретит Кацуки в милом фартуке, который идеально сочетался с тоном его волос. Но чего он тем более не ожидал, так это того, что ему укажут на тарелку с ровной башенкой из панкейков, красивой дорожкой из фруктов, веточкой мяты и небольшой клубничкой, которая лежала на самом верху, присыпанная сахарной пудрой. Он не успел озвучить ни одного вопроса, как ему приказали сесть за стол и «сожрать» всё до последней крошки. — Это… мне? — Шото будто спотыкался на каждом слове, не решаясь поверить в происходящее. — А ты видишь здесь кого-то ещё? — ядовито проворчали ему в ответ. Тодороки оглянулся по сторонам, будто последние слова недостаточно убедили его. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. «Это правда мне?» — Шото неловко потёр левый глаз, затем откинул чёлку и только после этого посмотрел на Кацуки в упор. Тот не успел толком растеряться, как альфа перевёл взгляд на тарелку, затем снова поднял глаза на Кацуки, затем опять опустил. И каждый раз у последнего внутри нечто ёкало, но он не подавал виду, продолжая со злобным прищуром выжидать, свяжет ли этот тупица что-нибудь вразумительное или нет? В конце концов, терпение Кацуки лопнуло и он решил на некоторое время оставить половинчатого тормоза наедине с его нечитаемыми мыслями, но стоило ему только повернуться спиной к последнему, как до него донеслось начало чего-то очень странного. — Я тебя… — Что? — вздрогнул Кацуки, резко оборачиваясь и ловя на себе взгляд, нагруженный тонной сильнейшего чувства. Такого выражения у Тодороки он ещё не видел, поэтому не знал, что под ним понимать. Однако отсутствие чёткого понимания не помешало Кацуки ощутить на себе удар чего-то такого, что не могло не сразить его наповал. Тем временем Шото выдохнул и быстро отвёл взгляд. — Я тебя… — повторил он, — наверное… не так понял. Извини. — В смысле не так понял? — дёрнул бровями Кацуки. — Я думал, тебе нужна помощь. — О, — «Вот, значит, как… То есть, — думал Кацуки, — он не будет это есть? Ну да, там же сахарная пудра. Кретин. Тодороки не любит сладкое, и ты это прекрасно знаешь, но всё равно, всё равно...». — Ну, если ты не хочешь, — буркнул он, заметно упав духом, — если тебе не нравится, то… — Нет, — выпалил Шото, — я люблю… — Что? — поднял глаза Кацуки. — Панкейки. Я люблю… очень. — М-м, ну ладно.

***

У Бакуго была черта, которую Тодороки считал очень милой. Тот мог есть, как аристократ, но если его что-то злило или смущало, то он начинал сметать еду так быстро и злобно, что чуть крошки во все стороны не летели. Однако сегодня Шото впервые увидел, как небрежно и лениво Кацуки ест руками. У него даже был особенный способ: он накладывал немного фруктов на блинчик, сгибал тот пополам и только затем кусал. Панкейки были не особо жирные, но изредка можно было заметить, как Кацуки облизывает пальцы, пачкается сахарной пудрой и вытирает губы тыльной стороной руки. Как же удачно сложилось, что они были одни в гостиной, иначе феромон Тодороки давно бы выдал его. Похоже, одноклассники решили позавтракать в обед, но лично Шото был не против поесть наедине с Кацуки, пускай и не мог до конца отдаться своему счастью, так как его тяготил вопрос: чем он всё это заслужил? — Чего смотришь? — серьёзно взглянул на него Бакуго, однако в сочетании с перепачканным сахарной пудрой лицом, вся серьезность этого взгляда померкла. Он выглядел просто мило и смешно. — М-м, ничего… — пробормотал Шото, — просто у тебя на щеке… — Чёрт, — выпалил Кацуки, схватив салфетку и начав тереть лицо, однако не с той стороны. — На левой, — терпеливо исправил Шото, — и на подбородке… немного. — Тц, — Бакуго просто развернул салфетку и начал тереть всё лицо целиком, напоминая при этом енота, умывающего мордашку, — теперь чисто? — спросил он, но не успокоился, получив положительный ответ, поэтому резко сменил тему: — Когда начнём домашку делать? — В любое время, когда тебе удобно? — невозмутимо ответил Шото, цепляя небольшую клубничку пальцами и отправляя себе в рот. В глазах Кацуки это простое действие казалось до того сверхъестественным, что он не сразу ответил. Зато теперь он понял, что яркость губ Тодороки не зависела от острых специй. Похоже, они всегда были такими, просто раньше Кацуки не зацикливаться на этом, а теперь не мог развидеть эту дурацкую клубнику. — Давай сразу после завтрака, нечего откладывать, — нахмурился он, безуспешно маскируя розовое смущение под маской суровости. В то же время Шото был особенно рад принять любые условия, но предложил позаниматься в своей комнате, потому что хотел заварить для Кацуки чай. Это было первое, что пришло ему на ум, но в то же время он понимал, что одного чая будет недостаточно, чтобы выразить благодарность за столь восхитительный завтрак, поэтому Шото продолжал размышлять до тех пор, пока его не отвлек шум шагов из коридора. Наконец-то кто-то из одноклассников соизволил спуститься и Тодороки не пришлось долго гадать, кто именно, так как он почувствовал феромон, ещё до того, как неизвестный вошёл в гостиную. «Сильный запах», — подумал Шото, а спустя пару секунд кивнул вошедшему и с некоторой настороженностью поприветствовал: — Доброе утро, Изуку. Тот, однако, замер, не сказав ни слова в ответ, потому как первым, кого он заметил в гостиной, был Кацуки. Взгляд Мидории лишь на долю секунды задержался на нём, после чего резко сместился куда-то в сторону. Да и сам альфа выглядел так, словно собирался как минимум спрятаться за первый попавшийся угол. Однако не успел. — Чего застыл, задрот? — проворчал Бакуго, отчасти догадываясь, в чём дело. — Ы-м, ничего… доброе утро, Каччан, — уклончиво пробормотал Деку, — ах, и тебе, Тодороки, — опомнился он, неловко подняв и тут же опустив глаза. — Тц, тоже мне ещё, — буркнул Кацуки, для которого утро являлось добрым, если его ничто не раздражало. То есть, нынешнее утро было истинно добрым для него, если исключить некоторые мелкие, мозговыносящие мыслишки, пока задрот не принёс в гостиную своё виноватое лицо, которое являлось одним из самых неприятных последствий недавнего инцидента. И, возможно, именно поэтому Бакуго предпочёл взять себя в руки и наступить на горло, чтобы вдруг не сказануть ничего такого и тем самым избежать, а может совсем искоренить эту отвратительную неловкость. — Ты сюда поесть пришёл, или как? — неохотно проворчал он, — Возьми себе блинов, раз пришёл. — Э-э, блинов? — Да, блинов! Чёрт возьми, Деку, не беси!

***

Как бы Бакуго не хотел искоренить наступившую неловкость, однако, стоило Мидории опуститься за стол, по правую сторону от Тодороки, как последнее чувство зашкалило в пространстве между всеми ними. В непосредственной близости к Изуку, Шото ещё острее ощущал густоту и резкость чужого феромона, однако след его прежней бдительности простыл, потому как запах Изуку не выражал ничего, кроме устойчивых чувств стыда и вины. Следовательно, опасность была исключена. — Можно мне взять ещё немного? — окончательно успокоившись, спросил Шото, имея в виду блины. — Тц, да хоть все, — прошипел Кацуки. И это был не сарказм. — Спасибо, они… правда, очень вкусные. — Ну ещё бы, — чуть краснея, признал в душе довольный ёж. А пока Тодороки ходил, чтобы взять себе ещё панкейков, напряжение за столом нарастало. Изуку кусок в горло не лез, а учитывая, что на какое-то время он потерял опору в лице Шото, то все болезненные чувства внутри него лишь обострились. Он считал себя недостойным не то что есть блюда, приготовленные Кацуки, но и в принципе находится в его обществе. Что до Бакуго, то для него Тодороки так же служил чем-то вроде надувного круга, детского такого, с розовыми цветочками и радугой, но всё-таки круга, без которого было гораздо труднее держаться на волнах противоречивых чувств. В конце концов, Кацуки не выдержал, мысленно разозлившись на одного, всем известного тормоза, который как-то подозрительно долго копался на кухне. — Какого чёрта ты не жрёшь? — тихо прошипел он, не удержавшись от того, чтобы не смерить Деку скептическим взглядом. В этот момент от альфы в том осталось лишь название. Он, конечно, казался довольно брутальным на вид — рослым, широкоплечим, волосатым, а в режиме берсерка так и вовсе выглядел устрашающе. Однако сейчас Изуку всем своим видом напоминал бедную псину, трусливо опустившую уши и поджавшую хвост. — Каччан, я… — чуть не заскулил он, — так и не извинился перед тобой. Я просто не знаю, что мне сделать, как исправить… — Деку, — низко и сухо перебил его Бакуго, — ты за кого меня держишь? После этого возникла короткая заминка, в течении которой Изуку открыл рот, но так и не проронил ни единого звука. — Ты серьезно думаешь, что я похож на того, кто несколько дней подряд будет загоняться по всякой фигне? «Да!» — пронеслось в голове Изуку, но устно он смог только заикнуться: Наверное, н-нет? — Наверное? — приподнял хмурую бровь Кацуки. Конечно, случившееся в раздевалке не прошло для него бесследно, однако львиная доля агрессии и ментальных терзаний ещё тем вечером сошла на нет. Его первая чрезмерная реакция объяснялась в большей степени неожиданностью произошедшего, однако теперь Бакуго знал, чего ожидать, и в случае повторения подобного, мог спокойнее с этим справиться, о чём прямо и заявил: — Давай начистоту, если бы ты всерьёз попытался меня нагнуть, я бы взорвал тебя на месте. Но пока ты и тебе подобные держаться подальше и просто пялятся, я, так и быть, потерплю. Потому что у меня самого возникнут проблемы, если я устрою вам тяжкие последствия. Поэтому ограничимся средними. — М-гм, — понятливо кивнул Деку, пусть и совсем не понимал, что же это за «средние» последствия такие? Вероятно, Каччан имел ввиду причинение относительно лёгких травм, за которые Айзава не будет его наказывать отстранением от занятий и многодневной уборкой всего общежития, однако даже тяжёлые травмы не пугали Изуку так сильно, как отвращение на лице человека, на которого ему всегда хотелось ровняться, с которым хотелось стать настоящими друзьями и товарищами. Один полный презрения взгляд Бакуго бросал Деку в холодный пот, и именно такого рода последствий он не желал допустить больше всего. — И ещё, — тем временем продолжал Кацуки, — если ты вдруг всерьёз вознамеришься меня нагнуть… — Каччан! Не… — Изуку даже прикрыл нос, опасаясь, как бы из него не ударил фонтан крови. — … то засунуть это намерение куда подальше. — невозмутимо продолжал Кацуки, под конец припечатывая: — Потому что я скорее сам тебя нагну и воспользуюсь первым попавшимся предметом, чтобы засунуть в твою задницу. Последние слова чуть не заставили Изуку забраться под стол, а Шото, в свою очередь, чуть не споткнулся, возвращаясь к своему месту. Тем временем Бакуго встал из-за стола, но даже не успел на шаг отойти, как сделал вид, что опомнился и многозначительно изрёк: — Кстати, — это начало звучало так, будто дальше он собирался сказать нечто важное, однако следующим с его губ сорвалось простое: — Bon appetit. С этими словами он, наконец, ушёл, оставив позади двух ментально сражённых альф.