Тридцать жизней / Проклятие памяти

Lupus pilum mutat, non mentem

      — Ты слышала про Damnatio memoriae?       Звуки медленно плыли в застывшем воздухе, дрожали и ударялись со звоном о стены. Маркус делал большие паузы между словами. Как музыкальная шкатулка, у которой заканчивается завод — последние ноты раздавались реже и оттого пронзительнее, пока их не съедала тишина. Тончайшая финальная вибрация, за которой ничего не последует. — …проклятие памяти. Особая форма наказания после смерти. Любые сведения о человеке уничтожались. Словно он никогда и не существовал, — Маркус потирал свои ладони большими пальцами, смотря перед собой.       Девушка медленно дышала, точно пытаясь что-то сопоставить: — Это конец истории?       Маркус кивнул, поднимая глаза. Слова иссякли. Говорить было больше нечего. — Давай выйдем на улицу, — произнесла Анна и тут же поднялась, направляясь к порогу. Маркус схватил плед и поспешно последовал за ней. Она распахнула дверь, несколько мелких искрящихся снежинок тут же вихрем влетело в дом, опадая на пороге. Она вышла наружу и замерла на ступеньках, привыкая к слепящей белизне выпавшего снега. Мороз колол лицо. Казалось, ей хотелось отдышаться после всего услышанного.       Холмы были подернуты легкой дымкой. Их очертания терялись на горизонте. Пики елей остриями утыкались в массивные облака, отливавшие синевой. Солнце выступало средь пелены, проблескивало едва теплыми лучами. — Этот мир прекрасен, — девушка выпустила крупное облачко пара. Вид отражался в ее глазах, несколько секунд она не моргала, вглядываясь в открывшуюся картину. Маркус укутал ее плечи пледом, боясь, что она продрогнет. Негромко произнес почти у ее уха: — По образу и подобию.       Она опустилась вниз, усаживаясь на деревяшках, обвела взглядом лес, покрытый белыми шапками. Тишина была умиротворяющей, такой прочной и непробиваемой, что в ней вязли внешние звуки, не достигая уха. Она затягивала в себя, не отступая, обволакивала горло, не давая дрогнуть голосовым связкам. Снег. Пространство. Холод. Годы. «Скажи же что-нибудь». Маркус аккуратно, с осторожностью поглядывал на фигуру девушки. Ему нечего было сказать. Но он думал, надеялся, что так много мыслей было у нее в голове. Он так ждал, что… она откликнется. На несколько секунд она прикрыла глаза. Внутри нее голоса должны были заполонять разум шумом. Там должна была разверзаться буря. «Скажи же… все, что ты так долго хотела сказать. Все, что так долго висело на обрывках воспоминаний. Что заставляло кричать и рыдать. Почему ты так долго молчишь?» Тишина. «Расскажи мне, где ты бывала. Где ты укрывалась, когда была вне поля моего зрения? Какие миры видела? Произнеси все, что хотела высказать мне. Все твое негодование и злость. Только не скармливай меня тишине. Не заставляй меня вновь играться в догадки». Молчание. «Позволь мне хоть раз быть не по ту сторону баррикад. Неужели тебе совсем нечего произнести? Неужели история в тебе ничего не потревожила?». Маркус принялся перебирать пальцы, похрустывая ими. «Неужели ты ничего не помнишь?» У него перехватило дыхание. Это не могло быть напрасно, не могло… Раньше он считал самым страшным исходом ее слепой гнев, лишенный хоть капли понимания. Однако теперь он видел, что куда страшнее абсолютная пустота там, где он ожидал найти столь многое. Ни одного отзвука? Не может быть…       Анна открыла глаза. Выражение их стало более сосредоточенно-осмысленным: — Нет, это не конец истории, — она откинула голову назад, уставляясь в небо, — Иначе мы бы здесь сейчас не были.       Маркус дрогнул. Будто кто-то едва повернул вентиль с кислородом, давая ему сделать вдох. Он изумленно взглянул на нее. Анна спокойно продолжала: — В Адрианде ни разу не применялось Damnatio memoriae. Но я знаю, что в том мире называли проклятием памяти. Никогда не забывать. Всегда носить свои преступления на сердце. Это считалось суровейшим наказанием.       Дыхание Маркуса стало поверхностным. Он опустился рядом с девушкой, не отрывая взгляда от ее лица: — Ты помнишь… — произнес он шепотом, не то вопросительно, не то утвердительно. — А ты думал, ты один проклят? Я считала, я выдумала эту историю. Но когда тебе рассказывают ее, те же события, те же люди, становится сложно отрицать. Я помню все. Хоть это и сложнее, чем воскрешать в памяти сны. Я не уверена, что смогу восстановить весь путь до сегодняшнего дня. Может, я даже потеряла пару столетий. Но главное никуда не делось.       Маркус молчал. И тогда она замолчала тоже. Маркус разглядывал ее, пытаясь увидеть прежние черты Анны, хотя бы что-то схожее. Но перед ним сидел кто-то другой. Исполненный во всей своей пугающей красоте. Мрамор рассыпался. На ступенях перед ним была Роза. — Если ты узнала меня почти сразу… почему не испугалась? — Тебе известен ответ, — она повернулась корпусом к нему, подаваясь вперед. Глаза ее фосфорически блеснули, на секунду отталкивая, а затем сильнее прежнего затягивая, отбирая рассудок, — Я не лучше тебя.       Маркус усмехнулся. — Как ты выжил после того боя? — она вновь откинулась назад, упираясь руками в ступеньку на уровень выше.       Маркус промолчал вновь, но ее и не слишком волновал ответ спустя столько времени. Теперь она хотела говорить сама: — Всем требовались доказательства. Все хотели испытать меня, чтобы убедиться, что перед ними никто иная, как сама Роза, царица цариц, дочь Адриана и Гординии. И мне приходилось туго. Особенно учитывая, что я сама не могла поверить в то, кем была. Годы борьбы. Годы истязаний. Я воскресила себя, так что ни у кого не осталось сомнений. В конечном счете, я поняла, что покуда я занимаю место на троне, мне не увидеть покой. Что каждое утро я буду просыпаться с мыслью, что к вечеру могу умереть. И тогда я решила скрыться из виду. Все пришло в норму. Но от навязчивых ощущений так просто не избавишься. Тревога время от времени подступала к горлу. За годы я разучилась жить спокойно. Мне казалось, что я все время что-то упускаю из виду. Что скоро надо мной вновь разразится шторм, к которому я не готова. Я пыталась угомонить свои пылающие мысли — по несколько дней в неделю они не давали мне спать.       Я списывала это на паранойю, дурную привычку. Но это был ты. Все время где-то рядом. Ты не мог перестать следить за мной. Ты испытывал меня, как и все другие. Знаешь, это было жестоко. Тебе даже удалось разрушить мою жизнь. Но и тогда я все равно не понимала, кто играет со мной, как с соломенной куклой, которую к концу дня бросят в камин. Я была сметена до основания. Потребовалось время, много времени, чтобы вновь собрать себя по лоскутам. Еще несколько лет я бродила в неведении, лишь с плохим предчувствием. Что-то не так, что-то не так. Как тиканье часов в ночи, как повторяющаяся реклама по радио. Эта мысль ударяла вновь и вновь. Я не могла не чувствовать. Вселенная приходила в движение. Вокруг моего дома собирались волки. Ты подкидывал мне явные факты, как утреннюю почту под дверь. Но поверить было слишком трудно. Я списывала все на свое сумасшествие и бредовые домыслы. Так что я так и не понимала, кто кукловод в этом спектакле, кто так швыряет мою жизнь в топку, пока не увидела тебя прямо напротив себя, в десяти шагах.       Она взглянула на него испытующе. Давние события ожили и замельтешили перед глазами.