Танцовщицы

Ненависть рождалась внутри легко, почти безо всякого усилия Дейзи чувствовала поднимающуюся изнутри шипящую, острую на концах, отдающую уксусом и перегаром волну, изрезающую дыхание на прерывистый кашель, колющую ладони, с усилием отдающуюся в сердце, которое начинало стучать с такой невероятной, остервенелой силой, что сводило ребра и дыхание перехватывало еще сильнее. Да, ненавидеть было легко. Стоило только взглянуть на эту выскочку, на эту уличную цыганочку, с ее мягкой, смуглой, натянутой кожей, светящимися угольками глаз, извивающуюся, словно мерзкая, ловкая змейка, босую и полуголую, прикрытую ярким, дешевым платьицем, явно стянутым с прилавка зазевавшейся торговки, звенящую своими бесконечными золотыми (не золотыми, конечно, одергивала себя Дейзи, так, с дешевой и облезшей по краям, где медовый звон встречался с мягкой кожей смуглянки, позолотой) браслетами и колечками – подарками проходимцев, которым она давалась так легко, что Дейзи хотелось плакать от раздражения и гадливости, когда несколько раз (семь, если быть точно – Дейзи считала, терпеливо вырисовывая профили мерзавцев в старой тетради, хранившейся под половицей, той же, куда она выписывала все свои секреты – хотя, скорее: вырисовывала, да, со словами у Дейзи, конечно, было легче легкого, если необходимо было швыряться ими, начиняя хрустящей ненавистью и ядовитой усмешкой, но когда дело доходило до сокровенного, до самого подлого, глубоко спрятанного под половицами души – тут Дейзи вдруг становилась до ужаса косноязычной, почти немой, и тогда она рисовала; чужие губы, руки, заплаканные глаза, вычерчивала по сотне раз тонкие, гибки ножки соперниц, рисовала продырявленные пуантами сердца кровных врагов, и наконец, на последней странице открывалась коллекция профилей, мерзкий, уродливых, с преувеличенной длинными носами, узкими, крошечными глазками, широкими ручищами, обвивающимися вокруг одного и того же тела, которое Дейзи, дай бог, выучила лучше любого своего па. Она никогда не рисовала ее лица – только тело, иногда край шейки, прядь волос, не то, чтобы Дейзи когда-либо сомневалась в своих способностях, просто ей казалось кощунственным чертить ее тонкое, милое личико рядом с этими страшными уродами, достаточно было и того, что потрудилась нарисовать госпожа судьба), она заставала мерзавку в объятьях дурно пахнущих, огромных мужчин, старше цыганочки в два, а то во все три раза. Конечно, Дейзи знала, что на уличных танцах много не заработаешь, но все-таки – это же не повод отдаваться каждому встречному-поперечному! В конце концов, можно…ну, хотя бы пойти в какое-нибудь училище или приют, найти себе приличное место, а не спать на старом ковре в шатрах уличных торговок и попрошаек. К тому же, как не свербило в горле от какой-то странной, еще не изученной ею до конца смесью ненависти и восхищения, Дейзи не могла не признать перед собой явного таланта девчонки – одеть ее поприличнее, научить балетным движениям, и за нее, пожалуй, перегрызутся лучшие школы Парижа. В общем-то, если быть до конца честной, то и без девчонки ненависти у Дейзи было достаточно. Она грызла ее изнутри, выворачивая локти и коленные чашечки, сушила горло, до боли сжимая ребра. Дейзи часто задыхалась. Запершись в школьном туалете, она прижималась влажной, теплой спиной к шершавому холоду стены и почти плакала от бессилия. Напрягала легкие изо всех сил, тянула во внутрь воздух остервенело, с привычной упорностью, которой не оставляла ни в одном своем занятии, но воздух упрямо застревал где-то между небом и горлом, и бледная, почти посеревшая Дейзи чувствовала, как по резко оледеневшим щекам катятся горячие, жгучие капли. Через несколько минут дыхание возвращалось и Дейзи сползала по стенке, а потом уронив голову в острые, голые колени, рыдала изо всех сил, размазывая лицо почти до выражения детской, наивной беспомощности. Когда Дейзи было восемь – умерла мать. Это была тощая, бледная женщина с большими, слезящимися глазами и тонкими, хрупкими пальцами. Она вечно болела, особенно после рождения своего первенца – крошечной, злобной девочки, передаваемой из рук одной няньки к другой с усталым, нескрываемым отвращением. Но если от матери у Дейзи сохранились тонкие, сахарно-рассыпчатые воспоминания: о глазах, высоком, прерывистом шепоте, о тонких пальцах, наигрывающих одного только Моцарта и – иногда – Гайдна, когда больная вставала с никогда не заправляемой постели и подплывала почти бессознательно к старому пианино; то отца девочка не помнила вовсе – только его большие, длинные темные туфли и глухой, рокочущий бас хранились где-то в осколках подсознания, и изредка Дейзи вдруг поднималась из сухого кошмара посреди ночи – бледная и взволнованная, а в ушах у нее еще отдавалась тяжесть его шагов. Когда ей было восемь, умерла мать, и на следующий вечер Дейзи со скромным, но опрятным чемоданом, неслась в мягкий, искрящийся золотым и бордовым, октябрь, несший в себе балетную школу, бесконечные боли в ногах, спине, руках, шее, строгую, но лоснящуюся какой-то странной, подкожной ласковостью, мисс Моро, крошечных, едких, но страшно талантливых сокурсниц, и бесконечное, хлюпающее море вязкой и леденящей ненависти: к отцу, к балету, к собственному мерзкому, подрагивающему отражению, и наконец, к гадкой плясунье, поглядеть на которую собиралось несколько кварталов, включая и саму Дейзи, тащимую невероятной, упрямой силой, в свой единственный выходной, когда остальные девчонки наслаждались прелестями весенних кафе и чужих, смутно-знакомых губ, на площадь, где мягкая, смеющаяся цыганочка танцевала свой странный, лишенный последовательностей, но полный глубокой, тихой гармонии и звенящей нежности, танец. Но больше всего этого Дейзи ненавидела просыпаться посреди ночи, с трепещущим, влажным сердцем и, сухими, дрожащими пальцами стирая очередной водопад теплых и крупных горошин, бегущих по горящим, пунцовым щекам, гадать, когда ей перестанут снится мягкие, смугло-вишневые губы уличной танцовщицы.