Танцовщицы

Дайла любила жить. Она жила жадно, с густым, звонким причмокиванием впиваясь в крутые жизненные бока, обгладывала судьбу до кости, выводя язычком невероятные узоры по мраморному сплетению нитей мойр. Ей нравилось жить остро, почти нестерпимо, чтобы сводило зубы и яркими, глубокими маками пылали локти и колени, чтобы болело все тело от сна на твердой земле, а плечи трясло от холода силой несравнимой с руками бывших хозяев, нравилось есть влажный, жаркий хлеб, пить светлое и почти маслянисто-густое молоко, танцевать до острой, пронзительной дрожи во всем теле и особенно - ступнях, нравилось отдаваться незнакомцам так, за пустяк, копеечную монету, всматриваться в их тупые, блаженные лица, когда она дарила им ту толику безграничного, щемящего жизненного восторга, которым была объята каждую секунду, каждый миг, который выходил из нее с каждым выдохом так, что она на мгновение чувствовала глубокую, зияющую дыру посреди ладоней и ещё глубже - в животе, сердце, в глотке, посреди самой себя, наконец: это чёрное, беспробудное пламя, пожирающее ее безжалостно, даже не жадно, а с этой тупой, медлительной пассивностью неизбежного, накатывающее на нее с каждым выходом и уходящее с каждым вдохом, когда жизнь, пылая, возвращалась в ее юное, крошечное тело, щемясь и протискиваясь в самые отдаленные углы, наполняя Дайлу блаженным трепетом, острой и сильной волной обожания к жизни и всему, что ей принадлежит. Дайла знала, что в любой момент, в любую минуту - по малейшей прихоти сможет покинуть улицы: стоит только отправиться чуть севернее от центра, дойти до пригорода, найти самый безвкусный и большой особняк - и постучать. Но к чему возвращаться к унылой, застывшей нелепице, сухой и терпкой, не дающей ни боли, ни наслаждения - сидеть, прикованной к собственному телу тяжестью тугого, безвкусного бытия, если можно его так называть. Сидеть чопорно и чинно, пока отец перебирает ее волосы, стягивая их золотыми лентами. Обслуживать его, балансируя между несведущностью девственницы и выучкой портовой шлюхи, пока он, требуя первого, будет искать в ее ласках второго. Смотреть на полуживую, едва ли осознающую что-либо мать, освещённую изнутри тусклым транквилизаторным лучом, с ее пустым, хорошеньким личиком, на которое так похоже на собственное - наверное потому как только первой стукнуло тридцать, а второй пятнадцать отец поспешил сменить в постели жену на дочь и имел наслаждения калечить крошку вплоть до самого шестнадцатилетия, когда той и след простыл из родительского дома. Быть мертвой и живой одновременно, и больше - мертвой, чем живой. К чему все эти медлительные предпохронные прилюдии, если можно паузу перед обратным рождением, рождением в никуда, а не из ниоткуда, заменить сочным и звонким хрустом, тяжёлой хваткой впиваясь в жизнь - лёгкую и бронзовую, трепещущую, что светлые локанцы балетной выскочки, приходящей смотреть на танцы Дайлы вот уже третий месяц, укрывшись в толпе неумело и с каким-то странным стыдом и восторгом впитывающую каждое движение гибкого, загорелого тела.