Записки второго номера

Вся моя жизнь дешёвый фарс и театральная сцена. Картонными декорациями и пёстрыми масками я закрываю своё лживое лицо, внешне приятное и очаровательное, за которым, как за ширмой в раздевалке, прикрыта такая грязь... И вот опять мой пафос, видите? Я проживу жизнь, играя главную, пропахшую мерзким мне пафосом, роль в таком же дешёвом и отвратительно спектакле бездарного автора, что написал сценарий моей жизни. А я продолжаю блистать под выжигающими душу, ослепительно светящими в лицо прожекторами - взглядами жадных до прошлой, низкой драмы зрителей. Интересная ли я личность? Нет. Серая и пустая внутри посредственность, умеющая правильно, умелой и набитой рукой перевести внимание глуповатых  устриц-зрителей к своим действиям. А действия обычно очевидные и предсказуемые, а от этого ещё более драматичные, с душком трагикомедии с марионетками. Кто марионетка в этом театре? Я, который, как кукла, лишь радую зрителя картинкой без эмоций внутри или мысли, идеи , стоящей за всеми картонными, нарочито детскими декорациями? Или же зритель, которого обманула такая некачественная, фальшивая до рвоты и дрожи в пальцах и голосе картинка, за которой ничего, пустышка с дешёвой пьесой в голове? Хотя... Не всех зрителей вышло обмануть. Один был такой же куклой. С привычным мне пафосом, привлекающими внимание криками, фальшиво громкими эмоциями. Только у него было что-то. То-ли он верил в свою игру, то-ли слишком отчаянно не верил в МОЙ театральный мирок. Он разбил стеклянную стену, через которую, как на экспонат (чудиковатого урода из цирка или святого из того фарса о светлом и чистом), на меня смотрели устрицы. "Вы идиоты!? Это ведь притворство!" - как то так, аляписто и нескладно, прозвучал этот крик. Он разрушил всё, чем я себя огородил от жадных до зрелища устриц. О, как же устрицы были довольны... Мы доиграем свои роли. И он и я. Дёшево и неизменно драматично. Но теперь вместе. И в конце разойдемся, он пустой, сгоревший весь в своём деле, отдавший сердце и душу своему делу, своей постановке, а я полный ненависти к нему, к себе, к этим декорациям, что сам расставил, к трагически смешной постановке, что сам же и поставил. Он отдаст всего себя делу и останется пустышкой. Но вокруг него всё будет гореть и полыхать. Искры огня души, ошмётки сценического образа, блеск претенциозных костюмов и лучи прожекторов. Он уйдёт красиво, в овациях устриц и любви солидных и насквозь просаленных критиков. А я останусь на закиданной конфетти и серпантином холодной сцене. Зрители-устрицы забросают цветами не меня, других, и уйдут, обсуждая всех, с кем я был, и кто меня окружал. А меня не вспомнят. Только мои эпатажные выкрики. Только действия. Как было пусто за маской, так и будет. Но у меня будет цель - тот огонь театрального азарта, что я видел у Него. Я не смогу его повторить, но у меня будет цель. Ведь даже если мои постановки - трагикомедии третьего сорта, я буду их ставить, ведь иначе ОНИ (устрицы) поглотят меня в своей толпе мягкотелых, голых моллюсков и растопчут моё хрупкое, сломленное в нескольких местах, прозрачное и местами не очень чистое "я". У Него тоже оно есть. И оно проницательное и решительное. Хоть и слабое, как все единичные "я". И только когда мы вдвоём на сцене под названием жизнь, когда наше "я" сходятся в неком всполохе пламени азарта , только тогда устриц отпугивает этот азарт, только тогда нас не сомнут. Для кого этот театр? Друг для друга. Только друг для друга и нашего "мы".