Души, связанные алой нитью судьбы

- Дазай, это глупо. Ты умеешь вызывать огонь, буквально. Нам не нужно... - Чуя зануда! Разве ты не можешь представить, как красиво они будут здесь смотреться? - Ты просто хочешь задувать огни и наблюдать за тем, как люди трясутся от страха. Дазай прячет улыбку за веером, но лукаво прищуренные глаза выдают его со всеми его хвостами. Покачав головой, Чуя переводит взгляд на дорожку, что вьётся змеёй от храма вниз, к подножию горы. Что ж, если задуматься, он может признать, что в осеннюю пору в лесу намного мрачнее. Конечно, какое-то время деревья вокруг радуют взор яркой листвой, из которой ветер ткёт устилающие сырую землю неповторимые ковры, но из-за раннего наступления темноты тропы выглядят жутковато, и впечатление это только усиливается от того факта, что все в селении знают о том, что в лесу обитают ёкаи. Кстати, об этом. - Ты опять что-то не поделил с Мори-саном? - с подозрением спрашивает Чуя, вновь обращая взгляд на стоящего рядом Дазая. Тот театрально ахает, хватаясь за грудь; закрыв изящным движением запястья веер, тычет им в сторону Чуи и надувает губы. - Почему Чуя думает обо мне только худшее? - Потому что ты самый ленивый ёкай из всех, - улыбается Чуя, не без тепла в груди наблюдая все эти забавные гримасы. - Мне ли не знать, как ты любишь спать, не любишь работать, и как тебя раздражает шум, производимый людьми. А теперь ты хочешь, чтобы в лес явилась толпа этих самых людей с молотками и долотами, которые будут весь день грохотать в лесу камнями? - Чуя будет удивлён, - вздёрнув подбородок, фыркает Дазай, - но я действительно считаю, что так в лесу и возле храма станет уютнее. Чуя только хочет выдать несколько предположений относительно того, что именно Дазай мог не поделить с Мори или Акутагавой, которые больше других ненавидят людской шум и гам, но так ничего и не говорит. Его отвлекает взгляд Дазая, направленный на дорожку - серьёзный, задумчивый. Следом в его голову проскальзывает мысль о том, что Дазай всегда был падким на красивые вещи и милые безделушки. В храме столько фуринов всех цветов и видов, что Чуе порой приходится отводить в сторону ветер - голова от перезвона болит. А статуэтки лисиц? Сколько их в храме и сосчитать сложно. Да и стоит Дазаю куда-нибудь запропаститься, Чуя всегда знает, где его искать - в главном доме у Ацуши возле пруда с карпами или же под сенью персикового дерева возле могилы, в которой покоятся человеческие кости Чуи. Впрочем, к его могиле Дазай наведывается только в наплывы дурного настроения и меланхолии: однажды он признался Чуе, что помнит и всегда будет помнить, как когда-то давно, разделяя их на кровавые, полные боли века, померк свет в голубых глазах. - Тебе так хочется, чтобы вокруг храма были дай-доро? - спрашивает он, мягко обхватывая пальцами чужое запястье и растирая тонкую чувствительную кожу. - И на тропинке, - кивает Дазай, опуская взгляд на поглаживающие его пальцы и прижимаясь к плечу Чуи своим. - Было бы здорово. Все эти каменные фонари, резные окошки и свет в них. Наш свет такой холодный, пустой. Мне нравятся тёплые золотые огни... - Ты разоришь Ацуши, - журит его Чуя, но стекает пальцами ниже и берёт Дазая за руку, переплетая их пальцы в крепкий замок. - Все эти работы с камнем стоят денег. А свечи? Их нужно будет постоянно менять. - Я буду их менять, - обещает Дазай, почувствовав брешь и со всей искренностью заглядывая Чуе в глаза. - Лжец, - усмехается тот и подаётся вперёд, оставляя на подбородке надувшегося Дазая поцелуй. - Кого ты хочешь обременить этим? Акутагаву? Тачихару? - Между прочим, та спасённая Ацуши от Золотого демона девочка, Кёка, постоянно ходит в лес, - напоминает Дазай, явно желая держать маску благонамеренности до самого конца. - И Хигучи, эта странная девушка, влюбившаяся в Акутагаву, хотя он пытался её сожрать - она тоже часто бывает в лесу. А служители храма из ветви твоей семьи? А все эти маленькие детишки, о которых ты всегда так переживаешь? - А ещё есть один бессовестный кицунэ, который хочет добиться своего любым возможным способом, - обрывает его, посмеиваясь, Чуя; смеётся громче, когда пушистый белый хвост шлёпает его по лицу. Его взгляд вновь обращается на дорожку. Что ж, если задуматься... Тропинка, окаймлённая каменными фонарями, создающими золотую светящуюся дорожку? Звучит не так уж и плохо. По весне вокруг нарастут цветы. На тепло прилетят разноцветные светлячки. Осенью и зимой свет фонарей будет разгонять раннюю темноту. Вокруг и в самом деле станет уютнее. К тому же, если по краям тропинки и возле храма появятся дай-доро, Дазай будет искренне счастлив, а если и есть для Чуи какие-то важные вещи в жизни, так это счастье этого несносного, но обожаемого им кицунэ. - Ацуши сам будешь уговаривать, - отвечает он в итоге; и едва не оказывается снесён прыгнувшим на него с широкой улыбкой Дазаем. Ластясь и притираясь к нему ушами, тот мурлычет, будто не лисица, а кошка, а после обхватывает лицо ладонями и втягивает в поцелуй. Не в силах сдержать улыбку, Чуя обнимает его в ответ и прикрывает глаза, чтобы лучше прочувствовать тёплые губы на своих губах. Что-то ему подсказывает, дай-доро - дело решённое. В конце концов, Дазай всегда был, есть и будет угрозой, а Ацуши, подобно Чуе, слишком падок на его сладкие речи и наглые лисьи глаза.

|End|