Души, связанные алой нитью судьбы

Под нежным платьем хвостов девять у лисицы.

Сведут с ума, дорожкой в гроб ведут ресницы.

- Green Apelsin (Охота на лисицу).

- Чуя... Чуя, Чуя, Чуя... Чу-у-уя... Дазай задыхается. Его голос то поднимается ввысь, срываясь на тонкое дрожание, то падает камнем вниз, приобретая грубую хрипотцу. Раскрасневшийся, растрёпанный, он гнётся в спине дугой и дрожит всем телом, впиваясь в грудную клетку Чуи показавшимися длинными чёрными когтями. В светящихся в полумраке подступающей глухой ночи янтарных глазах узкие звериные зрачки. Приоткрытые губы, распухшие от поцелуев, красные от укусов, судорожно хватают воздух, и Чуя улавливает блеск острых клыков. Хвосты Дазая извиваются за его спиной, будто белые змеи. Лисьи уши стоят торчком, настроенные на каждый издаваемый им звук. - Дазай, - почти беспомощно выдыхает Чуя. Он и в самом деле немного беспомощен в этой ситуации. Не то чтобы Дазаю нужна его помощь, конечно. Ну, или тут как посмотреть. Потому что от него так и пышет энергией. Потому что от него так и пышет жаром. Он весь будто грозовая туча, воздух в которой гудит и потрескивает, опасный в своей сизой пелене. Чуя старается держаться от таких туч подальше, не желая словить молнию своими крыльями, однако кто может уберечься от стихийного бедствия? Никто. А Дазай в настоящем стихийное бедствие и есть. - Чуя, пожалуйста, - шепчет, бормочет, кричит он. Чуя сжимает пальцами его бёдра до синяков, что расцветут под утро багровым, синим и фиолетовым; толкается своими бёдрами навстречу, да так сильно, что тишину храма нарушают звонкие шлепки кожи о кожу. Дазай от усилившихся толчков тонко скулит на одной ноте и почти падает на него; сгорбившись, кусает губы и щёки изнутри. Лисьи уши на мгновение жмутся к голове, а глаза жмурятся до слёз на ресницах. Сами ресницы, длинные и пушистые, трепещут веером. В распахнувшейся юкате Чуя видит залитую румянцем грудную клетку и затвердевшие соски. Розовато-коричневые, они будто недоспелая вишня, и Чуя не отказывает себе в удовольствии, дёргая одной рукой Дазая за талию на себя и прижимаясь к одному из сосков губами; прикусывая и посасывая под громкий протяжный стон. - Чуя, - почти молит Дазай. - Мне нужно больше. - Я знаю, - бросает Чуя почти раздражённо; кусает маячащую перед носом ключицу, отчего Дазай звучит так, будто давится стоном, а после рывком переворачивает его на спину, подминая под себя. - Не хочу так, - тут же жалуется Дазай, упираясь ладонями в его плечи. - Хочу оседлать Чую и быть на нём до самого утра. - Ты сведёшь меня с ума своей нуждой, если мы продолжим в том же темпе, - бросает Чуя, подхватывая его под коленями и вновь проталкиваясь в жаркое нутро. - Поэтому мы сделаем по-моему, и, возможно, в следующий раз ты будешь знать лучше, чем делать то, что ты сделал. Дазай после этого откровенного упрёка одаривает не томным взглядом, а зыркает из-под ресниц. Его глаза вспыхивают окаймлённым кроваво-красным ободом золотом, и Чуя стискивает зубы, тихо шипит. Безумие ёкая, которое они вместе с таким трудом преодолели - Мори предупреждал их обоих, что излечиться от него полностью невозможно. Он не уставал повторять, как важно Дазаю научиться контролировать себя рядом с людьми, как важно Чуе быть рядом с Дазаем, когда тот решит начать использовать на полную свою силу кицунэ. Что в итоге? В итоге Дазай забыл о маскировке и попался какому-то парнишке-простолюдину. Разумеется, ему пришлось использовать иллюзию. Разумеется, в голове этого глупого кицунэ не нашлось ничего лучше образа привлекательной девушки. Он должен был отвлечь внимание того человека и убраться в чащу, но затаившаяся в нём звериная жажда на то и оказалась затаившейся. Как и предупреждал Мори, стоило позабыть о ней, и она тут же ринулась на свободу. Когда Чуя почувствовал поплывшую по лесу «тёмную» энергетику, было уже поздно. - Будешь смотреть на меня так, и вместо ласки я подвешу тебя за хвосты в воздухе, - раздражённо говорит он, тщетно из-за сковавшей внутренней нервозности пытаясь настроиться на чужие энергетические потоки. - Если Чую такое заводит, - ошеломляет его неожиданным ответом Дазай, вытягивая руки над головой и сладко потягиваясь, красуясь всем телом и слегка подмахивая бёдрами навстречу, - я могу и потерпеть. - Что ты несёшь? - недоверчиво вскидывает брови Чуя. Дазай улыбается. Улыбка эта - одни острые клыки. - Разве не так? - ухмыляется он, опуская руки вниз и медленно поднимая полы перекошенной юкаты, обнажая сантиметр за сантиметром бёдра и прижатый к животу член, оставляющий на коже разводы смазки. - Чуя так часто говорит, что подвесит меня в воздухе. Чуе нравится, когда я напуганный и в его власти? Может, Чуя жалеет, что в бытности оммёдзи не попытался посадить меня на печать-ошейник? - Знаешь, что, - рычит Чуя, резко наклоняясь к нему и зло заглядывая в светящиеся золотом глаза. - Я стерплю эту чушь только потому, что ты сейчас не в себе, но тебе лучше приготовиться к тому, через сколько дерьма тебе придётся пройти, чтобы откупиться за эти слова. В глазах Дазая в этот миг проскальзывает капля сознательности, но - лишь капля. Миг, и виноватое выражение лица растворяется в очередной обольстительной улыбке. - Конечно, Чуя, - воркует он; а после его когти снова впиваются в грудную клетку Чуи, прямо над сердцем. - А теперь покажи мне, что у тебя есть, иначе я могу сделать тебе больно. После того, как Дазай ворвался в храм в окровавленной юкате с шалой улыбкой на губах и набросился на ошеломлённого Чую с жаркими поцелуями, переводить происходящее в драку уже слишком поздно, поэтому Чуя скалит собственные показавшиеся клыки, впивается отросшими когтями в бёдра Дазая до крови и начинает трахать его на грани болезненности. Он бы с радостью проучил Дазая, хвосты того как раз находятся в зоне его досягаемости, но Дазай так же ловок и изворотлив, как ядовитая гадюка, и пусть Чуя взбешён в настоящем, из них двоих его сознание на месте. Если Дазай навредит ему, если сможет дотянуться в драке когтями до его крыльев, кому будет хуже, когда страсти улягутся: всего лишь слегка потрёпанному Чуе или Дазаю, который сожрёт себя изнутри живьём от осознания того, что причинил Чуе боль? - Всегда так мило заботишься и волнуешься обо мне, - мурлычет Дазай, умудряясь оставаться самодовольным даже тогда, когда его глаза закатываются от удовольствия, а дыхание совсем сбивается. - Люблю в тебе это, Чуя. Ты примешь меня любым, да? Даже если я снова вернусь к потрошению душ этих жалких глупых людишек, ты примешь меня со всей моей тьмой и будешь заботливо отмывать мои хвосты от крови. Хуже всего то, что это правда. В прошлом Чуя принял Дазая таким, каким тот стал, чтобы спасти его, но если Дазай выберет путь тьмы сознательно, Чуя всё ещё будет оставаться рядом. Его будет тошнить от того, во что превратится Дазай, утратив всю свою сознательную суть, оставив лишь голод и магию ёкая под привычной оболочкой, но он не сможет оставить его, никогда. И не потому, что они повязаны самой судьбой, а потому что Чуя любит Дазая. Хороший, плохой, злой, жестокий, милый, смешливый, настырный, упёртый, обидчивый, прилипчивый, высокомерный, эгоистичный - неважно, на чём из всего этого решит сконцентрироваться Дазай. Каким бы он ни стал с течением времени, даже если он превратится в настоящее чудовище, Чуя останется на его стороне. - Отдай то, что сожрал, - приказывает он, склоняясь к Дазаю нос к носу. - А то что? - ухмыляется Дазай, обвивая его руками за шею. - Я остановлюсь, - вполне серьёзно говорит Чуя, уже начиная замедлять толчки. - Ты не остановишься, - медово улыбается Дазай; улыбка эта не касается его глаз. - Иначе мне станет скучно, и я решу спуститься в поселение. - Если ты посмеешь спуститься туда в таком состоянии, я уйду, - бросает Чуя. Это наглая ложь, но Дазай не в том состоянии, чтобы осознавать это. В настоящем его ведут одни только инстинкты и жажда обладания. Поэтому Чуя нисколько не удивляется тому, что Дазай замирает под ним всем телом, а его пальцы мгновенно впиваются когтями в его загривок. - Если Чуя уйдёт, - тихо, вкрадчиво, опасно шипит Дазай, - я выпотрошу всех и каждого в поселении. А потом я найду тебя и оторву твои крылья, чтобы ты никогда больше не смел покинуть меня. Ты мой, Накахара Чуя. Человек или ёкай, ты только мой, и я убью любого, кто встанет между нами. И, казалось бы, в этот момент Чую должно было накрыть окончательно. Он и без того был на взводе, когда понял, что Дазай не справился со своей силой и сожрал душу несчастного идиота, которому не повезло наткнуться на него в глуши и увидеть белоснежные лисьи хвосты. Волнение, страх, злость, паника - каких только эмоций не пронеслось сквозь него в тот момент, когда он почувствовал всплеск силы Дазая. Когда же тот ворвался в храм и практически упал в его объятия, марая ещё не успевшей остыть и засохнуть кровью со своих рук, Чуя испытал ужас - боги знают, все жуткие воспоминания о восстановлении адекватного состояния Дазая пронеслись тогда в его голове - а после расслабился, ведь Дазай был так нежен, всем собой напрашиваясь на ласку. Он позволил себе поверить в то, что сможет разделить с Дазаем избыток энергии и попутно притупить своей силой разгоревшееся внутри кицунэ пламя. Как бы не так. Вместо этого сущность кицунэ начала скалить на него клыки и сверкать лукавыми глазами, а теперь... - О, - ухмыляется Дазай, прекрасно чувствуя его «настроение» из-за их буквального единения в этот момент. - Чуе это понравилось, не так ли? - Заткнись, - бросает Чуя, краснея уже не только из-за возбуждения и злости; его член снова ощутимо дёргается внутри Дазая, когда тот стреляет в него томным всезнающим взглядом. - Ни за что, - поёт Дазай; громко стонет и закатывает глаза на очередном сильном толчке, а после срывается на лающий смех. - Кто бы мог подумать. Я всегда считал, что Чуя чище и светлее многих из существующих богов, а в тебе всё это время скрывалась такая тьма. Святой ёкай, я думал, что мараю тебя одним только своим недостойным присутствием рядом, а что на деле? Ты дрожишь от возбуждения при мысли, что я настолько одержим тобой, что пролил бы из-за тебя реки крови; при мысли о том, что я мог бы причинить тебе такую жуткую боль, как боль от оторванных крыльев, лишь бы ты никогда не смог покинуть меня. Чуя только хочет огрызнуться - даже если всё это правда, даже если ему и в самом деле было приятно услышать это жестокое откровение; боги, как это ужасно и стыдно - как Дазай обхватывает его лицо ладонями и нежно проводит большими пальцами по скулам. Его узкие зрачки пульсируют, уши снова стоят торчком, а сам он одаривает Чую самой нежной и самой сладкой улыбкой из всех. Яда во всём этом столько, что впору захлебнуться, но Чуя только жадно пьёт его с услужливо подставленных ему для поцелуя губ вместе с полным безумного счастья заполошным шёпотом. - Я так рад, - признаётся Дазай будто по секрету, оплетая его руками и ногами, и хвостами, и всем собой; впиваясь снова когтями в лопатки, так опасно близко к основанию крыльев. - Так рад узнать, что Чуя не святой. Я так рад узнать, что моя вечно голодная до тебя жадность приятна тебе, желанна тобой. Чуя тоже рад, верно? Рад узнать, что я люблю его так сильно, что готов причинить ему величайшую боль, лишь бы он остался со мной; что я готов разрушить самого себя этим поступком, но приковать тебя к себе на веки вечные. - Замолчи, - просит, приказывает, умоляет Чуя в его губы; прижимается лбом ко лбу и жмурит до боли глаза. - Это не ты, Дазай. Твой голод, тебе нужно унять его. Безумие никуда тебя не приведёт. Мы уже проходили это, помнишь? - Помню, - стонет Дазай, прижимаясь к нему ближе и зажимая в своей хватке крепче; дрожа от того, как Чуя притирается к нему бёдрами, желая довести до желанной разрядки. - И хотел бы вернуть то время, потому что тогда Чуя был только моим. Не было никого и ничего, что волновало бы Чую. Твоё внимание, мысли, слова, поступки - всё было связано со мной и только со мной. А теперь вокруг тебя все эти люди, и ёкаи, и обязанности, и храм, и потомки. Я ненавижу всё это, Чуя, и дело не в моей вспышке безумия. Я хочу уничтожить всё это, почти постоянно: чтобы не осталось никого и ничего, только ты и я. Чуя не знает, что на это ответить. Ему и не приходится. Дазай резко переворачивает их, меняя местами и вновь седлая его. Его глаза всё ещё смесь крови и золота, но на лице больше нет ехидства и приторно-сладкой игривости. Вместо этого Дазай смотрит серьёзно, пристально, цепко; а после наклоняется к замершему под ним Чуе и приоткрывает губы. По его горлу поднимается прозрачно-голубое свечение, и Чуя инстинктивно открывает рот, когда Дазай наклоняется к нему и с поцелуем передаёт часть энергии сожранной души. - Я повторю это столько раз, сколько потребуется, - хрипло выдыхает он, продолжая смотреть в глаза. - В каком угодно состоянии. В какое угодно время года. Когда мы наедине и когда вокруг нас есть другие люди или ёкаи. Для меня всё это не имеет значения, Чуя, потому что я говорю правду. Он снова начинает двигаться на его бёдрах, но без прежнего сжигающего изнутри жара. Чуя же, напротив, чувствует прилив сил из-за проникшей в него энергии пожранной кицунэ души. Поэтому он решает оставить все разговоры на потом. Всё, чего ему хочется в настоящем, это отдать Дазаю всего себя и забрать Дазая себе, без остатка.

***

- Серьёзно? Теперь ты будешь смущаться и прятать от меня лицо? - хмыкает Чуя, растирая слипающиеся после недолгого сна перед рассветом глаза. Дазай, который и в самом деле не слезал с его бёдер до самого утра, ещё сильнее зарывается лицом в мех своих хвостов. Видимая часть его щеки и скулы, а также торчащее из спутанных кудрей человеческое ухо - всё залито ярко-розовым цветом. Чуя какое-то время рассматривает сжавшегося в клубок кицунэ, что определённо не в состоянии найти в себе силы для того, чтобы даже мельком посмотреть ему в глаза, а после шумно выдыхает и придвигается к нему вплотную, сгребая в охапку. - Чуя? - едва слышно, неуверенно зовёт Дазай, замерев в его руках и даже не пытаясь притереться лицом в шее, как делает обычно, когда нуждается в утешении или поддержке. - Ты такой глупый кицунэ, и ты ещё ответишь за всё, что наговорил обо мне, - спокойно отвечает Чуя, зарываясь пальцами в его волосы. - Но я прекрасно знаю, что не всё это был ты. - Что... Что Чуя имеет в виду? - всё таким же неуверенным голосом спрашивает Дазай. - Судя по всему, ты не помнишь, но когда мы только начали путь по твоему излечению, эта часть тебя довольно часто показывала лицо, - вздыхает Чуя. - Ты становился вульгарным, прилипчивым и постоянно бросался из крайности в крайность. Любовь и жажда обладания, помноженные на голод ёкая, терзали тебя изнутри противоречивыми желаниями. Иногда ты хотел обладать мной; иногда - порвать на куски и пожрать, чтобы моя энергия навсегда осталась запечатана в тебе. - Я... Не помню, - едва слышно подтверждает Дазай. - Я был рад, когда твоя сущность угомонилась, - признаётся Чуя. - Она была всем дурным в тебе, помноженным на лесть и постоянные домогательства. От утончённой соблазнительности там не было и следа. Никогда в жизни ты не раздражал меня, как тогда. - Мне жаль, - помолчав, шепчет Дазай. - Ты в самом деле думаешь, что мне нравится видеть тебя слабым и напуганным? - не в силах сдержаться, спрашивает Чуя. Наконец-то Дазай отрывается от него, поднимает лицо и взгляд. Глаза в глаза, и Чуя чувствует облегчение, когда видит привычный тёплый янтарь. Что ему не нравится, так это горькая вина, которая отражается страдальческой гримасой на красивом и родном лице. - Это не так, - отвечает Дазай и даже качает головой, будто желая подчеркнуть свои слова. - Я знаю, что Чуя заботится обо мне и никогда не причинит мне вреда, по крайней мере, намеренно. Я никогда не относился к твоим угрозам всерьёз, потому что знаю, что ты никогда не используешь против меня мою слабость. Я доверяю тебе, Чуя. Всегда доверял и всегда буду. - А что насчёт остального? - помолчав, уточняет Чуя, опуская ладонь на щёку Дазая и мягко поглаживая его скулу большим пальцем, чтобы успокоить. - Тебя и в самом деле душит то, что мы оказались запертыми здесь? Ты хотел бы путешествовать? Хотел бы увидеть другие места? Или, может, ты устал от постоянно царящего здесь шума и хотел бы отдохнуть? - Разве... Разве я говорил об этом Чуе? - осторожно спрашивает Дазай, явно изо всех сил пытаясь вспомнить, что болтал его рот в состоянии проснувшегося голода его сущности. - Мне кажется, я... Разве я не наговорил Чуе жутких вещей? - Дазай, я знаю тебя века, - устало отвечает Чуя, слегка щипая и оттягивая щёку Дазая под тихое нытьё последнего. - Я умею читать между строк и прекрасно знаю, что ты имел в виду, когда заявил, что хочешь вернуть время своего безумия и попутно оторвать мне крылья. - Я бы никогда этого не сделал! - встревожено восклицает Дазай, будто боится, что Чуя прямо сейчас оттолкнёт его от себя и никогда больше не подпустит на расстояние меньше пяти метров. - Я знаю, что крылья Чуи бесценны и являются частью его сущности! Я бы никогда не... - Тише, - шикает Чуя, сгребая Дазая в охапку и прижимая к себе. - Я знаю об этом, Дазай. Поэтому и спрашиваю, в чём дело. Ты проявляешь такое откровенное собственничество редко. В последнее время всё было хорошо, ты даже капризничал меньше, чем раньше. Но если что-то не так, тебе нужно рассказать мне. Не нужно доводить себя до крайности, из-за которой ты в итоге срываешься, теряешь контроль над своей сущностью и убиваешь. Дазай ничего не отвечает, только сжимается в комок. Но он всё-таки притирается лицом к шее Чуи, неуверенно обвивая его хвостами, и Чуя позволяет ему обдумать их разговор, поглаживая по затылку и спине и поправляя на его бёдрах ткань так и не снятой до конца, но искрученной и откровенно попорченной юкаты. Он и сам не лучше, тоже полураздетый, и изодранная спина горит огнём, как и искусанная шея, но всё это приятная боль, потому что её сопровождает осознание того, что вспышка безумия Дазая порождена не внезапно проснувшейся жаждой вновь начать убивать, а стрессом и внутренней измотанностью. - Хочу... Хочу, чтобы они все исчезли, хотя бы ненадолго, - тихо признаётся одними губами в его кожу Дазай спустя растянувшиеся в вечности минуты. - Устал от шума и чужого присутствия. Устал от обязанностей и слышать людей в своей голове. Устал от гостей, и встреч, и праздников. Устал от этого места. Хочу, чтобы остались только я, Чуя, луна и солнце. Хочу туда, где нет никого, кроме нас... Хочу... Хочу, чтобы всё было как тогда, когда я был кицунэ, а Чуя - оммёдзи, и мы существовали только друг для друга. Чуя только хочет напоминать, что вообще-то тогда ещё была его сестра, а после жена и дети, и это помимо всех прихожан, миссий и служб в храме, но... Он понимает, что имеет в виду Дазай. Даже тогда, когда всё это имело место в реальности, оно не стояло между ними. Чуя думал только о Дазае, смотрел только на него и хотел только его одного. У них не было вечности на двоих, как он тогда думал, а потому каждую секунду своей жизни он старался посвятить Дазаю. В настоящем они оба бессмертны, и Чуя и в самом деле позволил себе рассредоточить внимание. Ацуши, Акутагава, Тачихара, Мори, поселение, обязанности тэнгу - всё это начало занимать его время, и Чуя принимал это со спокойной душой, даже если целый день не видел Дазая, ведь знал, что под конец этого дня они всё равно встретятся. Он думал, Дазай разделяет его взгляд на новую жизнь, ведь тот тоже занялся делами кицунэ, попутно проводя время с Одой и Анго, а иногда и с Акутагавой или Мори, но что оказалось по итогу? Оказалось, что он настолько накрутил себя, что стал рассеянным и невнимательным, попался на глаза человеку, а после от безысходности почти запустил повтор сценария, из-за которого Чуя не сводил с него глаз днями и ночами несколько десятилетий. - Тебе нужно было просто рассказать мне, - озвучивает он вслух то, что кажется ему очевидным. - Зачем? - хмыкает Дазай, ещё больше сжимаясь в комок. - Чуя счастлив быть здесь. Чуе нравится внимание и общение. Я не хочу, чтобы Чуе было одиноко или скучно. - Глупый кицунэ, - не может сдержать просочившейся в тон усталой нежности Чуя и прижимается губами ко лбу Дазая. - Я ведь отправлюсь в путешествие с тобой. Как мне может стать одиноко или скучно? В конце концов - и раз ты забыл, я готов напомнить тебе об этом - я вернулся в этот край из-за тебя и только из-за тебя. Потому что вспомнил тебя. Потому что с воспоминаниями о тебе вернулось с новой силой и желание быть с тобой и только с тобой. - ... Чуя не лжёт? - чуть отстраняется и поднимает на него взгляд Дазай. Чуя хмурится и стукает по его лбу своим, а когда Дазай начинает ныть, прижимается к его губам тёплым поцелуем. - Глупый кицунэ, - повторяет. - О чём здесь лгать? С той нашей первой встречи и до сегодняшнего дня ты - единственное, что мне нужно для счастья. И вон оно, как долгожданный восход солнца после тёмной холодной ночи - слабая улыбка зарождается на губах Дазая. Чуя чувствует её своими губами, и от этого в груди расцветает тепло. Он знает, эта история ещё не закончена: Дазая какое-то время будет штормить после поглощения души, а ещё им придётся серьёзно обсудить сомнения Дазая и его тревоги, а также планы на ближайшее будущее в виде хотя бы небольшого путешествия в какие-нибудь другие края, но пока что Чуя позволяет себе расслабиться. Он знает, просто не будет, но - а когда было? К тому же, это Дазай. Ради него Чуя готов принять от судьбы всё, что угодно.

|End|