Возлюби ближнего твоего, как самого себя

«И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю» (Быт. 1:28)

      – Ты о чём меня просишь, Дениска? Дети – это ж Дар Божий. А носить их и рожать – твоя святая обязанность, – я уже буквально щекой чувствовал горячее, возбужденное дыхание Хозяина. Так же отчетливо, как и насмешку в его «проповеди». – Это грех большой, я на себя такой не возьму, – он замотал головой, разыгрывая страх перед Богом.       Колени уже ныли от стояния на жестком бетонном полу монастыря. Ничего я от него не получу, не надо было и просить. Всё как в тумане и через вату, задурил опять голову своей полумистической ересью и страхом. Но я продолжал упрямо смотреть туда, где за отблеском в стеклах очков должны быть его маленькие злые глаза. Массивная фигура Хозяина заслоняла свет из окна, давило то, как он навис надо мной, склонившись к лицу.       – Да и чего красоте такой пропадать, – обхватил за подбородок не слишком чистой рукой, поворачивая лицом к свету, оценивая как товар. Большим пальцем грубо провёл по нижней губе, смазывая. Я продолжал тупо смотреть на него, хотелось спросить: «Хорош я тебе?»       Но он мою мысль опередил:       – От меня понесешь, – я сначала ушам не поверил и, видимо, шок отразился на моём лице. Хозяин усмехнулся и продолжил. – От меня понести, это ведь богоугодное дело, Дениска. Ты мне обещан…       Кем я был обещан дослушивать не стал, вывернулся из его рук и выскочил из комнаты, пустившись по темному, воняющему сыростью коридору, страх догнал не сразу, по спине побежали мурашки, когда услышал уже на выходе:       – Накажу я тебя, скурея. Сил на вас никаких нет…       Высокая трава и какие-то колоски хлестали по лицу, пока бежал подальше от монастыря, даже не глядя куда. Было дурно от тошнотворных животных аллюзий и угроз. Он видел меня насквозь и всё равно заставил озвучить, с чем пришёл. И это проклятие, которое я ношу в себе, снова обрело вербальную форму. Я запрещал себе выражать это словами, надеясь, что магическим образом рассосется само.       За этой самой магией и приехал. По совету мамы, которая слово «омега» в отношении меня говорила только шепотом, поджав губы. С моих тринадцати, когда всё это впервые появилось в моей жизни. В нашем обществе родиться парнем-омегой было даже не редкостью, а патологией. Омегами могут быть только женщины. Чтобы вести достойную жизнь и стать кем-то, нужно было задушить это в себе, засунуть глубоко внутрь. Затравить лекарствами запах, течки и сущность, а вместе с ними и собственное здоровье. И почти никто этого обо мне не знал, я уже сам стал забывать свой запах и ощущения. Свою природу.       Всё, что люди называют природным, для меня было грязным, тайным и стыдным. Из области натурализма и физиологии. Болей и чистых страданий. Я смог создать приложение, которое по зрачку определяет говорит человек правду или нет. Человек полетел в космос, излечил многие болезни, адаптировал под себя окружающую среду, а спариваться мы всё равно должны по законам животного мира, как бы не преисполнялись в познании.       Я привык жить с этой тайной, скрываться в школе, в университете, на работе. Прятать любые физические признаки. Саня, с которой я жил в Москве и которая тоже была омегой, помогала мне создавать видимость обычной для беты жизни. Скрашивала своим хорошим чувством юмора и легким нравом мои вечера. Но воровать счастливые месяцы её жизни мне не позволяла совесть.       Команда по спасению мира, с которой я приехал, тоже не замечала за мной ничего странного. Хотя из лучшей её половины осталась только Соня, двух остальных барышень мы так и не нашли. Куда сложнее было взаимодействовать с истинным воплощением альфы в лице Максима. Мало того, что его следопытский дух щекотал мою паранойю, от него ещё и волнами исходила сексуальная энергия, била через край. Он уже успел переспать с Катей и заприметить до пизды странную Арину.       Я надеялся утопиться где-то здесь, в местных мутных ставках, вода в которых будто зовёт шепотом, но кривая тропа вывела меня прямо на деревню. Будто все эти тропинки меняются постоянно, как лестницы в Гарри Поттере. Дома никого не было, где-то тихонько капала вода. Поел вареной картошки, которую баба Нюра оставила под салфеткой, выпил несколько таблеток супрессантов, чтобы наверняка, и улёгся лицом к стене, изо всех сил стараясь забыть разговор с Хозяином.       Мне снилось, что у меня снова течка. Не заглушенная никакой химией, такая у меня была только первый раз, когда это случилось неожиданно и мама даже не подозревала о такой вероятности.       Почему-то на мне не было одежды. Тело горело и было влажным от пота, даже волосы слиплись. Ломило жаром каждую клетку организма, не было сил ни говорить, ни шевелиться. На простыне мокрое пятно остывающей смазки и так удушающе сильно пахнет мной, что одолевают рвотные позывы. Кожа была чувствительной и было настолько дурно, что я даже не мог осознать желание. Сфокусировать взгляд казалось огромным трудом. Хотелось холода: душа, мокрого полотенца, выпить стакан ледяной воды. Хоть чего-то. И в голове был кисель, мысли были вялыми и медленными, невозможно было ухватиться ни за одну.       Я закрыл глаза, стараясь одновременно сконцентрироваться и раствориться в этой лихорадке. Но было сложно привыкнуть к этим ощущениям, навязчивым лейтмотивом стало желание, чтобы это поскорее кончилось любым путём. Как мы решали это с мамой, когда мне было тринадцать? Я пытался вспомнить, но, как будто в отместку за бездействие, течка только распалялась ещё больше.       Ощущения очень реальные и не могу понять сплю ли я, или это очередной фокус Топей. Время и пространство ощущались смутно, я то проваливался в беспокойный сон, то снова выныривал, осознавая себя горячим, измученным, хватающим ртом воздух и ерзающим по влажным простыням.       Эта мука могла бы продолжаться вечно, но кто-то сторонний и вполне реальный позвал меня по имени. Я почувствовал в своих глазах слезы, которые от повышенной температуры сразу запекались, делая глаза сухими и воспаленными. Открыть их и посмотреть на зовущего было тем еще трудом:       – Решил раньше времени к апостолу Петру отправиться? – Максим. На мгновение я обрадовался, что кто-то был тут, но стоило мне узнать смутный силуэт, меня охватила тупая паника. Почему это не Соня, с её заботливыми прохладными руками и тихим приятным голосом.       Только я собирался вымучить из себя что-нибудь едкое в ответ, но разжиженные мозги внезапно озарило понимание, что Макса моя принадлежность к омегам и состояние ничуть не удивили. Я нахмурился, глядя на него настороженно, он выглядел снисходительным и самоуверенным, как и всегда. Снова вспомнил, что принимал вообще-то супрессанты и течки быть никак не могло.       Озарение длилось не долго, низ живота снова свело, я назвал бы эту судорогу «сладкой», если бы не прилив жара и отчаяния. Максим не торопился оказывать мне никакую «помощь», он ухмыльнулся довольно, наблюдая мои мучения:       – Природа своё берёт? – Я нахмурился из последних сил и отвернулся, уставившись в мудрёные узоры ковра. Максим кончиком пальца провёл по моему обнаженному предплечью. – Попроси хорошо и помогу.       Этот паршивый тон, омерзительные, унизительные намеки. Где-то я уже это всё слышал.       Я приподнялся на руках, приближаясь к нему, он отпрянул, видимо, вдохнув мой ничем не разбавленный запах. Руки немного дрожали, но я собрал всю свою злость на эту срань с альфами и омегами, течками, вязками и прочей хернёй и зашипел ему прямо в лицо:       – Катись, я не собираюсь тебя обслуживать.       – Никто больше тебе здесь не помощник, – в чертах Максима, в том, как он говорил, появилось что-то вкрадчивое, змеиное. Злое. Он наклонился ниже, почти касаясь губами губ. Конфликт внутри уже начинал изматывать. Физическое требовало сдаться и отдаться, а рациональное – сохранять гордость. Пошло оно всё.       Максим больно укусил меня за нижнюю губу, оттягивая, заставляя открыть рот. Поцелуй был глубоким, пьянящим. Тупая сущность ликовала внутри. Ладони сами обхватили лицо Максима, притягивая ближе. Долгожданный тактильный контакт заставил тихонько заскулить, прижимаясь ближе. Всё внутри горело уже другим огнём, теплым и щекочущим. И мокрая ласка языка внутри рта ощущалась правильно, и сильные руки, крепко сжимающие талию.       Пришлось снова улечься на влажные простыни, Максим скинул с меня покрывало, не переставая целовать, кусая, и шаря руками по обнаженному телу.       – Худой как щепка, – я фыркнул, прикрывая усталые глаза и готовясь поплыть по течению чистого омежьего удовольствия. Знал бы ты, Максимка, от чего худею.       Он приподнял мои бедра, притягивая на свои колени, ближе к себе, я лениво улыбнулся, не размыкая век, ощущая, как он оглаживает большими пальцами две выступающие тазовые кости. Щетина немного кололась, когда вел губами по животу, собирая запах, как будто напитаться им пытался. Я запустил руку в кудри, чуть сжимая, заставляя поднять голову, выпрашивая поцелуй. Но сам я не поднимусь, Макс, нет.       Выгнулся навстречу его рукам, тесно прижимаясь, пока он терзал мои и без того покусанные губы:       – Ты долго там настраиваться будешь, Альфа? Я чувствую, как седею и старею, а ты все ещё не внутри, – шептал ему прямо в губы, провоцируя. Хотелось грубости, раз уж мы спустились на пару эволюционных ступеней.       Пришлось оторваться друг от друга, чтобы он мог снять свои воняющие лесом и сыростью шмотки. Провоняли уже все этими Топями и грехами. Никакого блядского чуда не произошло. Всё то же, что и в Москве. Только уже насрать на всё, здесь меня ничьё осуждение не ебёт.       В меру накаченный пресс хорошо ощущался под моими губами, но головка крупного члена во рту даже ещё лучше. До тепла внизу живота и урчания внутренней омеги. Навыки, заложенные самой, блять, природой. Растягивать губы вокруг ствола и ласкать языком, помогая себе рукой. И смотреть снизу вверх злыми глазами, уж во взгляде должно отразиться, кто кого имеет.       Размер члена у Максима, конечно, ни в какое сравнение с размером его прочих достоинств. Блядская ищейка журналистская, славный видеоматериал получился бы из этой сцены, да? Даже горло саднило, но любая боль была правильной сейчас. Аж слёзы выступили. И поделом тебе, течная сука…       – Тише, тише… – Макс обвёл большим пальцем скулу, подтирая слёзы. – Ценю твоё усердие, но ты давай это… Не перестарайся.       Он придерживал член рукой, водя головкой по моим губам, но не нажимая. Я отрешенно вытащил язык, гнев отступил, а душное желание снова усилилось. Лениво лизнул солоноватую каплю предэякулянта. Эта капля и стала последней, церемонии и ласки закончились. Максим несильно толкнул в плечо, и я послушно откинулся на подушки, глядя на него чуть пьяно.       Брал быстро и грубовато, благо влаги хватало, так как и было нужно сейчас. Ощущалось охуительно хорошо, до звёзд перед глазами. Никакого сопротивления. Удовольствие смешивалось с болью, приятной тянущей наполненностью. Сознание полностью отключилось, и время отсчитывалось теперь глубокими, ритмичными толчками. Руки Максима сжимали бёдра до синяков, направляя и удерживая. Жалкий скулеж и задушенные стоны казались чужими, не мог соотнести ощущения с собой.       А потом большая ладонь накрыла рот и частично нос, перекрывая доступ кислорода и мешая издавать звуки. Я распахнул глаза, вглядываясь в нахмуренное, сосредоточенное лицо Максима. Пытался найти там угрозу и не нашёл. Отпустил и доверился. Мышцы живота судорожно сокращались не то от возбуждения, не от попыток вдохнуть. Схватил его ледяными пальцами за руку, сжимая сколько хватило сил, пытаясь сохранить хотя бы мнимый контроль над ситуацией.       Когда рука исчезла, меня выгнуло снова дугой. Всё исказилось и смазалось от острого удовольствия. Я дышал глубоко и часто, смешивая стоны, звук шлепков и тихие злые рыки Максима в неразборчивую мешанину.       Он приподнял меня, я крепко ухватился за его шею, вздрагивая от каждого толчка. Он словно раскачивал меня в объятиях, хаотично толкаясь. Я закусил губу, откинув голову, руками цепляясь за его плечи, оставляя заметные борозды от коротких ногтей. Максим снова ухватил меня рукой, на этот раз за шею. Я улыбнулся довольно, глядя на него из-под ресниц, от мощных толчков меня вскидывало каждый раз. Макс сжимал моё горло с каждой фрикцией чуть сильнее, пока в глазах не начало темнеть от переизбытка чувств. Поцелуй обжёг губы, Максим воровал даже тот воздух, который мне удалось ухватить, прямо с губ. И когда всего стало слишком много, а его рука отпустила шею, я почувствовал облегчающую теплую волну оргазма. Макс кончил внутрь, сильно стискивая в объятиях. Наступила блаженная темнота, течка словно отступила.       Когда смог проморгаться и вернуться к относительной ясности сознания, Максим был полностью одет и сидел ко мне спиной. На мне одежды по-прежнему не было, только мятая белая простыня, я вытащил из-под неё ногу, проводя кончиками пальцев по его спине.       – Ну чё, труженик журнализма, получил чего хотел? – Голос звучал хрипло и слабо. Ответа не было, и я попытался приподняться на локтях. Ладонь резко пронзило какой-то странной болью, я поспешил вытащить её из-под простыни. В самом центре в кожу врезался рыбацкий крючок, проткнув её. Выступила кровь. – Откуда эта херня в постели…       Я попробовал вытащить его, но он не поддавался, словно врос в руку, только ещё больше вспарывая кожу. Максим внезапно схватил меня за щиколотку и потянул на себя, протаскивая по остывшей влажной постели. В нос ударил запах илистой сырости.       – Сказал же тебе – накажу, – я не мог поверить в этот сюрреализм. У Максима было лицо Хозяина под капюшоном. Он резко ударил меня основанием ладони в нос, разбивая его. Никак отреагировать я не успел, снова потеряв связь с реальностью.       Проснулся в холодном поту, одетый в свои шмотки, на заправленной постели. В доме по-прежнему не было никаких шумов, кроме еле слышно капающей воды в рукомойнике. От переизбытка лекарственной химии кружилась голова и болел низ живота. Нос был цел, на лице не присыхала кровь. Никакой течки не было в помине, и быть не могло. Зато в центре ладони саднила тупой болью рваная рана, словно крючок выдрали с мясом, я прижался к ней губами, собирая кровь.       Что ж за дичь с нами тут происходит? Я галлюцинирую? Хозяин наказал меня влажным подростковым сном с участием Максима? Или выебал сам, чтобы я ощутил масштаб величия личности? Удался молебен за здравие.