Возлюби ближнего твоего, как самого себя

«Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Откр: 1: 8-8)

* * *

      Кажется, это конец. Хозяин мёртв, вместе с ним карьера журналиста Кольцова и мой шанс на спасение. Из машины под водой выбраться очень сложно, особенно, когда проклятая шуба намокает и тянет на дно, будто физическое воплощение проклятия Хозяина. Смутно помню, как именно выбрался, но на берег вылез обессиленный и окончательно растерянный. Значит ли смерть упыря, что мы окончательно свободны? Можем ли мы теперь покинуть это место навсегда? Что будет с чудесами? Моим «исцелением», сестрой Сони? А с Катей что? А Эля? Или колесо Сансары даст новый оборот и наши жалкие жизни перейдут сыну Хозяина? По старой традиции вопросов, сука, больше, чем ответов.       Устав от созерцания мирно плывущих по небу облаков, поднялся с песка, стягивая с себя хозяйский подарок и бросая его на землю, уселся на камни, высматривая противоположный берег. Там по-прежнему было видно чёрную тачку и две человеческие фигуры. Максим и ментовское отродье. Я помахал рукой, надеясь привлечь внимание Кольцова. Сбоку зашелестели камыши, и я увидел бледную, мокрую Соню. Ещё никогда не видел у неё такого решительного выражения. Попробовал позвать, но она прошла мимо, не обратив на меня внимания.       Погожий день, солнышко светит. Сейчас бы закурить, но сигареты в расквашенное дерьмо превратились в кармане шубы. Так и пришлось сидеть на камнях, как Алёнушка, дожидаться Иванушку-дурачка на гелике, рассматривая собственное отражение в поверхности ставка. Дурачку тоже не слабо досталось. Апогей жадности и беспринципности, в общем-то даже заслужил. Хотя из нас всех он имел больше всего шансов на победу, сохраняя свой рациональный подход и неуёмный до последнего момента энтузиазм.       – От тебя с твоей шубой даже с такого расстояния мокрой псиной несёт, – шутит, но на лице ни капли радости, нет даже привычной ухмылки. Смирился, выжатый лимон? Солнышко весело искрилось на инфернально чёрном корпусе машины. Макс сел рядом, перебирая в руке ключи как чётки. Я подтянул колени к груди, обхватив себя руками. – Не кисло нас потрепало в этой жопени, да? Попили водицы, козлятами стали. – Я молчал, тупо уставившись на водную рябь. Кольцов ощутимо хлопнул меня по спине, привлекая внимание. – Стреляешь ты хуёво, мазила. Дал нам с Сонькой уйти.       – Я специально ворота оставил… – Ответил тихо, поворачивая к нему голову и жмурясь от солнца. Он фыркнул, кивая, и погладил меня по щеке костяшками. Мы немного помолчали, любуясь друг другом и слабо улыбаясь. Я подпёр одной рукой подбородок, протянув другую, чтобы коснуться кудрей Максима, он позволил. Задумался о чём-то, видимо, не очень приятном и после спросил, внимательно следя за реакцией:       – Когда мы с Соней по монастырю бежали, я видел твой… труп. Тебя какие-то молельщицы обмывали на столе. Может ты мертвяк теперь? – Вид у Кольцова был не на шутку испуганный, так что я сделал максимально загадочное лицо и с тихим смешком ответил в тон местным:       – Я тоже много чего видел, – убрал было руку от его волос, но Макс быстро её перехватил, неловко пожимая.       – Ладно, Дениска. Мир? – Я кивнул, и мы пожали друг другу руки. – Положение у нас, конечно, дерьмище. И телефон ты мой разбил, Гандонио. – Максим недовольно пихнул меня в бок, после, впрочем, приобнимая за талию и привлекая ближе к себе. Прижавшись щекой к крепкому альфячьему плечу, поднял на него взгляд.       – Нахера он тебе теперь? Куда звонить? Кому? – Тяжко вздохнув, он погладил меня по боку, рассеянно целуя в макушку, всё ещё напряженно о чём-то думая. Я повозился, недовольно выдыхая: – Нёбо болит… – Пришлось пояснить недоумённому журналюге: – Застрелиться пытался, дулом поцарапал.       Кольцов попросил показать, я открыл как можно шире рот, высовывая язык, но он так ничего и не высмотрел. Спросил, где винтовка, он нехотя ответил, что она по-прежнему болтается в машине. Словно опомнившись, Максимка решился всё-таки уточнить:       – А как ты из машины выбрался под водой?       – Может, знакомые русалки помогли. А может, потому что молился до этого в храме, – снова загадочно получилось, но я и сам не знал точного ответа. Макс улыбнулся, но по-доброму, без ехидства и злобы:       – Я прав был тогда. Человек-говно. И в воде не тонешь, и в огне не горишь, – он подмигнул мне.       Пихнул его в бок, скривив губы в кислой улыбке:       – Главное, чтоб ты не сгорел. В огне.       Мою ремарку Кольцов оставил без внимания, снова возвращаясь к мозговому штурму:       – Он правду сказал? – Я непонимающе вскинул бровь и Макс пояснил: – Ну, Хозяин. Что ты ёбнешься без него и боль вернётся?       Это было почему-то особенно больно слышать от Кольцова. Назревал этот разговор по душам давно и было глубокое таинственное ощущение, что в нём была вся соль. В искреннем и неловком разборе полётов. Максим был удивительно проницательным и по-своему чутким. Может это его профессиональные навыки. Умение расположить к себе и вызвать доверие. Хотя, работая в той параше, он вряд ли мог обзавестись подобным талантом. Он развернулся ко мне всем телом, выражая позой и выражением лица участие и обеспокоенность. Я нервно потеребил в руках край чужой идиотской футболки, чувствуя, что сейчас, наконец, прорвёт. Надеясь, что хотя бы без слёз.       – Я привык к боли. С некоторых пор к смерти тоже, – пришлось снова смотреть на воду, а не на собеседника. Он слушал с вежливым вниманием, не перебивая. – Я только не понимаю, чё я такого сделал против Бога, что меня простить нельзя? Вроде и чувствовал, что живу неправильно и что кончу плохо, сердцем чувствовал. Специально по Москве гонял, вопросики решал, становился кем-то. Чтобы не оставалось времени думать и осознавать, что это всё не я. А быть собой я тупо боюсь. Столько всего, блять, сделал, а ничего не успел.       Опустил голову, почувствовал всё-таки горячие слёзы в глазах. От обиды за себя и свою сучью жизнь.       – А мама… – Я неловко закашлялся, глупо улыбаясь, чувствуя ком в горле, мешающий выдавить горькую ёбанную правду. – А мама не ждёт меня больше. Она во мне разочарована, понимаешь? – Посмотрел на Кольцова, нахмуренного и серьёзного, тоже со слезами в глазах. Даже солнышко стыдливо спряталось в облаках от кислости сцены. – Не годится исцеление любой ценой, Максим, – покачал головой, неловко вытирая тыльной стороной ладони распухший от слёз нос. – Я опять себя просрал.       Макс всё-таки не выдержал накала страстей и порывисто меня обнял, прижимая к себе как самое дорогое. Целуя в макушку и закрывая мне своей грудью обзор на целый свет. Я рад был такому убежищу, такому освобождению от груза. От боли. И тому, что он ничего не спрашивает. Не ковыряет глубже, чем я позволил увидеть мою душу. Всё ещё не обсох до конца, после сеанса хтонического дайвинга. Грелся в его объятиях, подбородок трясся ни то от холода, ни то от сдерживаемых рыданий.       – Странно, что все важные для меня сейчас слова начинаются на «м», – мне внезапно пришло это на ум. Голос дрожал, говорил я тихо, но срывался на вздохах. – Москва. Мама. Максим…       Но Кольцов был бы не Кольцов, если бы не брякнул не к месту:       – Мудьюга… – Это могло бы разрядить обстановку. Но не такую безнадежную как наша. Чёртов хохмач.       Я потёрся о его грудь лбом словно кот, а затем перелез прямо на колени, прижимаясь раскрытым ртом к шее, скуле, покрывая недопоцелуями всё лицо, размазывая свои непрошенные слёзы. Такого напора Макс не ожидал, он осторожно взял меня за руки, удерживая и привлекая, наконец, внимание. Привычное выражение терпеливости хорошего родителя. Отпустив руки, он провёл большими пальцами по щекам под глазами, стирая слёзы. Мне защемило в груди, и я понёс околесицу, которой сам от себя не ожидал:       – Мы тут все мёртвые… И нас тут… жарят всех! – Забился в настоящей истерике, с которой даже Максим не мог справиться, со всей его эмпатией к слабым. Слабым. Так вот она какая, слабость. – Мы пропали все… Этого нет ничего!..       Он снова прижал меня к груди, зажимая мне широкой ладонью ухо, успокаивая своим запахом. Была у добропорядочных альф такая бонусная фишка. Одним своим присутствием дарить ощущение защищённости. Я только в теории был с этим знаком. Когда волна схлынула, я почувствовал себя ребёнком на руках у взрослого и позволил себе пару наивных вопросов.       – Когда я тут умру, ты меня отмолишь?       – Не говори так.       – А в параллельной вселенной мы могли бы быть вместе? Если б не вот это всё? Где-то там, в Москве… Ты же меня встречал раньше? Раз был в френдах… – Кольцов перестал вестись на мои риторические сотрясания воздуха. Молча снял с себя свою кофту и накинул мне на плечи вместо вонючей шубы. Но я не хотел ни комфорта, ни покоя. Я хотел, чтобы он понял. Положив руки на его щеки, я шёпотом сообщил ему: – У меня крючок внутри, это ты. Хозяин мне в руке крючок оставил, но это ерунда, это заживёт. А твой – в сердце, ты меня понимаешь?..       Когда-то я на него смотрел со снисхождением к безумному, теперь он вернул мне этот взгляд. Он нахмурился и торжественно произнес, всё ещё в плену моих ладоней:       – Кто любит – тот любим. Кто светел – тот и свят. Пускай ведёт звезда твоя дорогой в дивный сад.       – Кольцов, ты что, дурак? Давай уйдём отсюда, пешком. – Я показал рукой в неопределённую сторону, возбуждаясь сильнее прежнего. – Уплывём вплавь… я не знаю. Мне страшно, – и сказать подобное мне было нелегко. Признаться вслух в собственной беспомощности.       Максим знал это, но акцентировать и нагнетать не стал, зачесав вместо этого мне волосы и привычно поцеловав в лоб.       – Ты на воробья мокрого похож, не трясись, – я собирался было высказать что-нибудь ещё паническое, но он перебил на упреждение: – Как там у вас на модном новоязе говорят… Just trust me! – Он идиотски мне улыбнулся и щелкнул по носу легонько, поднимаясь и заставляя меня встать. – Хорошо всё будет. Щас ситуацию надо прощупать, а там разберёмся по ходу.       Совершенно глупый оптимизм и желание «во всём разобраться» – не убиваемый, истинно кольцовский стиль. Проглотив скепсис, я последовал за ним, прихватив зачем-то шубу, и сел послушно в машину. На заднем сидении валялась винтовка, мне было страшно и тошно туда смотреть. Я потёр лицо, пытаясь выйти из оцепенения и предистеричного состояния. Гелик звучал как адова колесница, мы неловко переглянулись с Максом, синхронно уловив демонический вайб.       – Давай это… по порядку. Что мы имеем, – Кольцов вёл машину одной рукой, а другой жестикулировал, проводя мне планёрку прямо на ходу. – Воду травят чем-то галлюциногенным с их этого комбината смерти. – Он погрозил пальцем куда-то в сторону, очевидно, там и находился комбинат. – Не смей её пить больше. С этого момента никаких водиц из копытц.       Послушно кивнув, я вспомнил кое-что, чем ещё с Максом не делился:       – В монастыре я нашёл тайник. Снаружи вроде Библия. Сзади был приклеен ключ, я им открыл, а там блёсны.       – И чё это значит? – Рациональное начало мешало Кольцову вшарить метафорический смысл. Походу, наш Хозяин имел особое пристрастие к символизму и всякого рода знакам.       – Значит, что мы на крючке все, – хотелось добавить что-нибудь вроде «идиот», но я помню человеческую доброту ко мне. – Ты спину свою видел? – Он кивнул, побуждая меня развивать мысль. – Если и есть шанс выбраться, то только отказавшись от всего. От всех проклятых даров. Сдаться надо, понимаешь? Признать, что я омега, а ты бездарь из желтушной газетёнки. – Кольцов попытался было возразить, но я неумолимо продолжил: – И перестать пытаться нагнуть реальность.       Оценить ошеломительность догадки мы не успели, потому что заметили у обочины незнакомого мужика, одетого в приличное, городское. Он курил, развернувшись к нам спиной. Макс сбавил ход, и мы оба прищурились, присматриваясь издалека к потенциальной опасности.       – Это ещё кто, блять? Свежий, что ли?..       Наконец, моя програмистская близорукость позволила мне рассмотреть лицо:       – На тайной вечере с нами был.       Кольцов раздражённо пробормотал себе под нос, тормозя машину:       – Один Вельзевул высдох, новый нарисовался.       Я первым вылез из машины, засунув руки в карманы кольцовской кофты, так было спокойнее. Подходить не стал, спросил с расстояния:       – Вы кто такой?       У мужика была подозрительно ухоженная и приятная наружность эдакого кота-баюна из сказки. Он усмехнулся, потушил сигарету и просто ответил:       – Демиург.       Нахмурившись, я хотел отступить и сказать Максу, что валить отсюда надо и не стоило даже, блять, заговаривать с ним. Кольцов, видимо, почувствовав мой страх, подошёл сзади, обнимая со спины за талию.       – Ну чё, демиург… Ответы на насущные вопросы будут? – Голос Максима звучал твёрдо и привычно нагловато. Мужика это не смутило, он улыбнулся и подошёл ближе, предлагая рукопожатие:       – Парочка найдётся, – мы пожали ему по очереди руку. Могильным холодом от него не веяло, только интеллектом и спокойствием. – Читали в детстве сказку братьев Гримм про вошку и блошку? – Мы переглянулись, печально осознав, что натолкнулись всего лишь на очередного местного безумного.       – Чё ты затираешь нам опять? Какие вошки с блошками?.. – Кольцов нахмурился, крепче прижимая меня к себе.       – Сказка такая. Там в конце родничок затапливает всех действующих персонажей. Вода – очень опасная стихия, особенно, если история начинается с печального происшествия. В сказке вошка обжигается в кипящем пиве и это становится отправной точкой всего повествования. В истории, где кто-то в завязке повредился, особенно если разумом, не может быть хорошего конца. Этот кто-то инициирует целую вереницу несчастных случаев для других людей, насыщая себя чужими страданиями. От неполноценности и злобы травмируя других, приводя к неминуемой гибели. Литература вышла из сказок и преданий, а мы все – из детства. Про тягу к символизму это ты точно подметил, Денис, – я мог бы удивиться способности читать чужие мысли, но чувак назвался создателем, кто знает. Озадаченное выражение моего лица его не смутило, и он продолжил: – Я франкоговорящий, так что позволю себе ещё одну литературную отсылку. К бельгийскому символизму. Есть у Роденбаха повесть, называется «Мёртвый Брюгге». Там тоже отправной точкой служит стоялая вода в городе, утратившем статус порта. Вода рождает отражение всего реального, а если она мёртвая, то и отражения будут кривые, искажённые. Жизнь бывает только там, где есть движение. Такой вот Swampland. Мораль в том, что себя надо любить и других людей тоже. И на жизнь никаких обид не держать. А за трипчик извините, но всё на пользу, да? – Он подмигнул мне, почему-то. – Нирвану нужно заслужить.       – Это вы Его таким придумали? – Ответ был по-прежнему размытым, но я его понял. Отчасти, мы и сами обо всём уже догадались.       «Демиург» покачал головой, некрасиво скривив губы на мгновенье.       – Он сам таким стал, я просто перенёс его сюда, в Топи.       – А что с самой деревней, почему отсюда нельзя уйти?       Мужик усмехнулся, пожимая плечами:       – Такое вот драматургическое единство места. Нарушение пространственно-временного континуума, ваша подруга сейчас на себе это испытывает. – Это он о Соне, что ли? Прежде чем я успел спросить, он пояснил. – Замкнутое пространство, как стеклянный пузырь. Предлагаемые обстоятельства. Харон вас перевёз через реку? – Я вспомнил мужика на труповозке в самом начале приключеньки и сглотнув кивнул. – Перевёз. Значит вы приняли условия игры.       Кольцов не выдержал, воскликнув:       – Да вы чё, серьёзно, что ли?       Я пнул его локтем под рёбра, желая узнать, наконец, всю правду.       – А наши надгробия?       – Считай, как у Интерпола. Правовая защита личности, всё такое. Концы в воду, – занятный каламбур. Но ни мне, ни Максиму смешно не было. – Чистилище вы прошли, впереди только московский рай. Вас оттуда изгнали, ну как Адама и Еву, помучили немного, можно и вернуть теперь. Христианское прощение. Такой вот вышел поучительный интертекст.       – А если Иван Витальевич нагрянет? – Это Кольцов к месту про сына Хозяина вспомнил.       – Трансфер власти штука сложная, займёт какое-то время. Берите Соню и валите, пока есть такая возможность. – Мы переглянулись, чувствуя томительное волнение. Снова надежда и предвкушение. – Гелик придётся оставить, как из Мудьюги выедете. Шмотки там, оружие, ничего не брать. Уезжайте с тем, с чем приехали. Шрамы, раны, любые последствия «чудес» сойдут, как только покинете пределы Топей. – «Создатель» давал указания, задумавшись. Щёлкнув пальцами, словно вспомнив что-то важное, добавил: – А, ну и в журналистику путь отрезан. Грязное дело, не понаслышке знаю.       Поверить в эту десятиминутную лекцию с кучей отсылок и иносказаний было сложно, но чертовски хотелось, чтобы всё это оказалось правдой, и мы были свободны. У обоих снова выступили слёзы, только теперь счастливые. Кот-баюн понимающе улыбнулся. Спросить у него о почивших было страшно. Но если это игра, значит ли их смерть, что они проиграли? Значит ли, что Катя не заслуживает спасения или даже не хочет его?.. Не успел я толком задуматься, как «Демиург» стал нас подгонять и мы вернулись в машину. Через окно я передал ему шубу и винтовку. Он смотрел на нас почему-то с отеческой лаской, вся сцена отдавала прощанием Мастера со своим Пилатом. Похлопав по капоту, «Создатель» спросил с легкой улыбкой:       – Ну что, с Богом?..       И мы поехали.