Метель

Та зима, которым другим представлялась бесконечно стелещейся белой периной, создающая хрупкий, мягкий снег, и вторая, — ее темная сторона — которая представлялась всем жуткой стужой, огороженной забором мороза, пронизывающего холодом до самых костей; обе стороны представилась сейчас. Именно сейчас, в этот момент. Воздух на крыльце, вокруг дома, был пропитан сигаретным дымом — из-за недавнего выхода отца — и еловым запахом. На слабом ветру деревья покачивались, склонялись в сторону. Солнечный свет озарил всё вокруг. Сугробы блестели, искрились, переливаясь золотым сиянием. Но ледяной воздух, окутавший руки, заставил спрятать онемевшие пальцы в теплые карманы и продолжить смотреть с деревянного крыльца на природу. Пусть на кухне родители и дальше ругаются из-за маленького, практически, незаметного пустяка. Могут дальше бить посуду о пол и кидать оскорбления в лицо друг другу. Уже стало привычкой дня. Оля спит в комнате, тихо сопя. Полностью расслабленная и покинутая на время из реальности. Значит, что всё хорошо. Ведь пока такая маленькая и милая, словно шаловливый ангел, девочка в порядке, душа спокойна. Парень считал, что, если они родственники, то самое главное — чтобы Оля была под защитой, чтобы всегда могла пойти к тому, которому можно будет высказаться, сбросить тяжёлый груз с хрупких плеч, не боясь ничего. Если с ней что-то случится, пусть и не связанное никак с ним, винить будет он себя. Это долг и обязанность оберегать сестрёнку. Никто не навредит ей… Прошлой ночью было тяжело. И очень страшно. Пусть глаза и невыносимо слезились, слипались от усталости, расходиться и разлучаться они не стали, остались вместе. Пусть Антон и провел ночь без сна, зато Оля в порядке. Защищённая от Совы, родителей и от их действий. Но порой Антону хотелось самому ощутить себя под защитой, пусть отец иногда и говорил, что пока родители рядом, все беды позади, но этого не ощущалось. То ли это чувство безопасности столь неосязаемо, то ли папа опять лжет и пытается войти в скомканное, как вчерашний рисунок, доверие. И это у него никогда не получится, даже если бы Антон сам хотел. Родители показали себя монстрами перед детьми и этот образ вплоть до смерти будет жить в их головах. День тогда выдался ужасным. Он полностью усугубил ситуацию и семейные отношения, которые раньше было не тронуть ни одной ссорой, не сломать. Но оскорбления матери сами, будто по щелчку пальцев, вылетели наружу в сторону отца и убили всё, что связывало всех их. В ответ слова, полные ненависти и злобы, что пошатнули уверенность в крепкой семье. Может поэтому люди и уходят друг от друга, отдаляются, лишь бы не видеть лица и не слышать голоса друг друга? Они просто не могут контролировать свои чувства и эмоции. Не могут больше врать себе и обманывать других. Но тогда зачем продолжать совместную жизнь, если всё и так ужасно и станет только хуже? Возможно, они и сами не знают ответ на этот вопрос. Лиловые синяки скрывались под длинными рукавами свитера, прятались под мягким, пушистым слоем и не показывали следы последней капли терпения родителей. Пятна скоро скроются, сольются с бледной кожей, но память останется. Ещё бы. — А ты чего здесь один стоишь? Холодно ведь. — Оля тихо подошла сзади и обняла брата. — А вдруг замёрзнешь. Идём. Девочка взяла Антона за руку и пошла в дом. Антон промолчал и последовал за ней. На кухне царила полная тишина, прерываемая лишь слабым гулом ветра, идущего из сломанного окна. Разбили, когда несколько крупных осколков тарелки полетели в хрупкое стекло. Прикрыли плотной тканью, оборванными страницами газеты и холод со стужей перестали литься так быстро, словно ручеёк меж камней, мгновенно убивая последние остатки тепла. Может родители смогли найти общий язык хоть раз? Нет, наверное, просто решили разойтись и повторить всё сегодняшним вечером. На кухне, как обычно, или в комнате. — Папа сломал несколько кассет, когда снова поссорился с мамой, — грустно произнесла Оля, когда ребята поднимались по лестнице наверх. — Ну хоть остались мои любимые. А значит, если они уже сломаны, то места для других будет ещё больше. Я так рада! Парень грустно улыбнулся и кивнул. Приятно осознавать, что хоть не она подверглась тоске и отчаянию. Не думает, что всё так безнадежно и плохо, как кажется. Или, по крайней мере, не говорит об этом. — Можно будет ещё твои рисунки там хранить, — добавила она. — Ага, — согласился Антон. — Я нарисовал для тебя уже несколько. На слова девочка радостно подпрыгнула. Когда ребята зашли в комнату, закрыв за собой дверь, Оля быстрыми шажками подошла к столу и взяла в руки маленькую тоненькую стопку рисунков. Парень стоял возле двери, наблюдая за выражением лица сестрёнки. — Вот это да! — восхищённо произнесла белокурая. — Какая красота! Мне очень нравится. Все эти нарисованные слонята, жирафы, динозавры, феи — ничто по сравнению с счастливым, полным радости и восторга лицом. Антон с улыбкой кивнул, садясь на кровать. — Вот если бы родители увидели это, они бы танцевали от радости! — Оля всплеснула руками, но мгновенно ее голос поменялся, стал резким и грубым. — А ведь они даже не представляют, что ты так здорово рисуешь! Они вообще не интересуются нами! Такое чувство, что мы умерли. Девочка замолкла и погрустнела, нахмурив брови. — Вот если я буду взрослой, то никогда не стану такой, как они! — Лицо побагровело от злости. — Это ведь неправильно, почему они этого не понимают? Продолжают ругаться и ссориться. Да уж лучше умереть, чем жить такой жизнью! Антон с лёгким осуждением посмотрел на сестрёнку и подозвал к себе. Оля послушно села рядом, продолжая хмуриться. Парень мысленно был согласен с сестрой. Вся эта ситуация, убивающая мир и покой, подталкивает к тому, чтобы провести острым лезвием по коже, перерезать сине-голубые линии. Но пока только красные полоски вдоль запястьев. Антон понимал, что оставить Олю не может. Никак, ни физически, ни морально. Возможно ли ее оставить с такими монстрами, как родители? Нет. Даже в кошмарном сне эти мысли не подступят близко к разуму. Они лишь буду витать в голове, когда парень будет в школе, а Оля одна, там, дома, наедине с теми людьми, что притворяются их родными. Что имеют их внешность и голос. Но они убийцы. Когда Антон получил пару синяков и царапин, Оля рыдала, захлебываясь в собственных слезах. А если она сама и станет следующей жертвой? Что будет? — Всё будет хорошо, — вздохнул Антон, — я обещаю. Девочка легла головой на подушку, комкая в пальцах край одеяла. Парень не мог понять ее эмоций и чувств, ровно так же как и свои. Себе снова верить рискованно, вдруг, а это уже как закон, всё пойдет под откос? Тогда вся надежда, мутно-белым туманом рассеется. Вера ведь давно умерла, возрождать ее снова было пустой тратой времени и сил. Даже если Оля поверит ему, его словам, ощутит теплые лучи бессмысленной надежды, то Антон — нет. Потому что просто не способен думать, что всё когда-то наладится. После хорошей, счастливой жизни наступает черная и бессердечная. Антон пусть и не хочет, но жить продолжит. Только ради Оли. На руках вместе с царапинами так же и останутся глубокие раны, а после белые полоски шрамов, напоминающие о пустоте внутри. И если одиночество, как говорили многие — самая страшная вещь на земле, в мире, вселенной, то для Антона огромный и очень щедрый подарок судьбы, которым он непременно бы воспользовался. Но только подарка этого нет и не было. Да и вряд-ли когда-нибудь соизволит появиться. — Я тебе верю, честно, — проговорила сквозь тихое рыдание Оля, уткнувшись холодным носом в мягкую подушку. — Просто так тяжело и грустно. — Я знаю. — Антон аккуратно погладил сестрёнку по волосам. — Но мы справимся. «По крайней мере должны»