Майские-Гавайские

            Деревянные дощечки утыкаются прямо в море. Оно спокойно; только у самого берега какие-то мальчишки собираются ловить волну. Ловить нечего! Сакура посмеивается про себя, наблюдая за их забавными попытками. Дети.              Она часто думает о том, как было бы, наверное, здорово, будь у них с Какаши ребенок. Девочка, мальчик — неважно. Она хочет. Хочет аккуратно сжимать маленькую пухлую ручку, баюкать их малыша, напевая незамысловатую колыбельную. А эти распашонки, башмачки, которые она наверняка будет хранить еще кучу лет, вспоминая потом осторожные и по-детски нелепые первые шаги?              О, их ребенок точно пойдет в отца. Какаши в детстве был просто миленьким ангелочком — она видела фотографии, которые он всячески прятал, ревнуя к себе двенадцатилетнему. Что поделать? У нее всегда была тяга ко всему красивому и недовольному. А мелкий Какаши дулся и закатывал глаза на постоянной основе.              Вот и сейчас Хатаке обижается на весь мир. Видите ли, он не хотел гулять. На её вопрос, чего же он тогда хотел, Какаши просто и лаконично ответил: «Тебя».              Даже не поспоришь.              Дощечки хрупкие — такое ощущение, что еще чуть-чуть, и они разъедутся прямо под босыми ногами. Сакура бежит по этому шатающемуся мостику, шутливо брызгая мужа, который даже не пытается уворачиваться, из смешного детского пистолетика. Какаши стоически изображает альфа-самца, которому абсолютно плевать и на холодные струи воды, и на прыгающую вокруг него вроде бы взрослую женщину.              Сакуре тоже плевать — на людей вокруг, которые таращатся на их с Какаши «брачные игры» с поразительной наглостью. Хотя она тоже хороша: наводит беспорядок посреди пляжа, визжа и крича, а попутно еще и окатывая ледянющей водой изумленных туристов.              — Ой, простите, пожалуйста!.. — Какаши делает вид, что эта буйная женщина не с ним, в то время как Сакура, бросая на мужа умоляющие взгляды, извиняется перед обалдевшими от подобного хамства людьми.              Ну она же не специально! Просто Хатаке наконец увернулся. И вот взбрело ему в голову отойти в сторону именно в этот момент! Можно сказать, что он тоже виноват. Немножечко.              — Ты где пистолет раздобыла? — стоит им снова взобраться на мостик, увеличив расстояние до отдыхающих, и Какаши тут же начинает злобно шипеть. И кто говорил, что она кошка? Это он — старый кошак!              Но вопрос интересный. Ответ озадачивает не меньше:              — Одолжила. Мне подарили, вот!              Серьезно, что за разборки? Какаши еще и присаживается на корточки, отчего в голову лезут не самые приятные ассоциации.              Они сейчас выглядят как взрослый с ребенком. Взрослый, который пытается мягко объяснить, «почему так делать низя», и ребенок, пропускающий его слова мимо ушей.              — Кто подарил? — Какаши избрал путь бесконечной череды вопросов.              — Мальчик, — она закатывает глаза, уже примерно представляя, что будет дальше.              — Какой мальчик? — ну точно: Какаши хмурит брови, в раздражении сводя их к переносице. Да-а, не такое уж огромная у него чаша терпения…              И Сакура улыбается, желая еще немного его побесить:              — Красивый.              — Сколько лет?              Ну вот, облом. Теперь он поймет, что она вымогает у детей их любимые игрушки, а ведь всё совсем не так!              — Десять, — поджимая губы, она замечает облегчение на лице мужчины. Он что, серьезно? И правда… ревновал?              — Между прочим, возраст не помеха, — как бы невзначай добавляет Сакура, внимательно следя за вздувшейся веной на правой руке Хатаке. Зол, раздражен, жаждет отыграться. Ох, её секундная победа не стоит тех жертв, которые за ней последуют…              — Только в нашем случае это почему-то не работает.              Он замолкает, отворачиваясь.              «Господи, какая же ты дура!» — потрясенно шепчет Внутренняя, но Сакура и сама уже всё понимает.              Для кого-то разница в четырнадцать лет не играла существенной роли, но не для Какаши. Он тянул с браком как мог: засиживался на работе — не часами, а сутками! — специально устраивал скандалы, чтобы, очевидно, она бросила его и больше не мучилась. Какая самоотверженность! Почему-то он всё решил за нее, не спросив, что чувствует она.              Хорошо, что тот период закончен. Всё, точка! Еле добившись от Хатаке нормального взрослого разговора, Сакура была не намерена возвращаться в те дни, когда желание хлопнуть дверью стало для нее навязчивой мыслью.              Но Какаши — она видела — продолжал реагировать на презрительные смешки и домыслы окружающих. И фраза «У Хатаке явно имеются кое-какие наклонности» была одной из самых безобидных.              Саму Сакуру почему-то не трогали. Так, приходили бывшие девушки Хатаке, выясняли с ней отношения… ну как выясняли — повозмущались, поругались да разошлись. А, еще чай вместе попили, проклиная идеальных мужчин.              Что же до остальных… ух, как же ей хотелось прихлопнуть этих сплетничающих навозных мух! Р-раз — и готово!              — Прошу, оставь их в живых… мне не нужна жена, с которой я буду целоваться через решетку, — этот человек слишком хорошо её знает. Какаши ведет челюстью, но тут же озаряет её совсем мальчишеской улыбкой, и Сакура словно снова становится маленькой девочкой, слыша невысказанное: «Всё будет хорошо».              И она вновь безоговорочно верит.              

***

      

      Он поправляет очки, прекрасно сознавая, что совращает своим разнузданным видом добрую половину пляжа. Сакура так и зыркает, так и зыркает на него, а потом и на вздыхающих неподалеку девчонок, собственнически хватая его за руку.              Он одет в льняные брюки и в черную шелковую рубашку. На её возгласы о том, что он сгорит к чертям, Какаши только широко ухмыляется:              — Буду только рад. Ты же не бросишь своего страдающего мужа с красной кожей?              — Брошу! Меньше будут глазеть, — фыркает, а у самой глаза блестят. И Какаши не удерживается от довольно-таки прозрачного намека:              — Намажешь мне спинку смета-аной…              Сакура предпочитает проигнорировать явно недвусмысленную фразу. А жаль! Может, он её бы тоже кремом намазал… Особенно до невозможности хрупкие плечи — они у нее сгорают моментально.              Сама Сакура в легком платье на одних бретельках. Какаши качает головой: завтра от её планов на ровный красивый загар не останется и следа. Облезшая кожа — вот удел упертой миссис Хатаке, не собирающейся накидывать на плечи хоть какое-то подобие ткани.              Зато она нацепила на свою голову шляпу, да такой длины — ширины? — что из-за этих полов и глаз не видно. Носа, кстати, тоже. Но вот губы… прекрасно, просто прекрасно! Теперь он вынужден любоваться коварным язычком, что соблазнительно-медленно зализывал мелкие трещинки на сухой верхней губе.              Поцеловать — никак. Какаши запрещает себе думать об этом, с досадой понимая, что шляпа не даст шанса чмокнуть Сакуру в губы. Однако одна только мысль о запретном поцелуе приводит его в вопиющий восторг, и Какаши, искушенный манящим запахом клубники, которую Сакура недавно съела с таким удовольствием, предпринимает отчаянную попытку прикоснуться к сокровенным губам. Правда, его мечты и надежды разбиваются так же, как и лоб Хатаке, которому шляпа наносит сокрушительное поражение.              Злясь на себя, а еще больше — на этот дурацкий предмет женского гардероба, Какаши потирает место ушиба ладонью, не глядя на Сакуру, и очень зря.              Устав ждать, когда же её наконец приласкают, Сакура, недолго мешкая, срывает с головы мешающую удовольствию шляпу. Пару секунд она завороженно крутит ею в воздухе, но потом, видимо что-то для себя решив, кидает несчастную шляпку на сырые от воды доски.              — Не поскользнись!.. — вырывается изо рта Какаши прежде, чем женские пятки сверкают перед его носом, а сама Сакура грозит упасть на копчик. Благо, у мужчины отточенная реакция, так что ему ничего не стоит подхватить незадачливую атлетку за талию, притянув как можно ближе к зудящему от накатившего возбуждения телу.              И Сакура, ни секунды больше не медля, приникает к его сомкнутым губам, бесстыже оттягивая и покусывая нижнюю.              — На этот раз море? Сакура, у меня только одни плавки, и я… — поток его бессвязных оправданий глушит новый, гораздо более настойчивый поцелуй, и Какаши послушно открывает рот для большего доступа к своему разгоряченному языку.              — Тс-с… дождемся, когда никого здесь… — Сакура окидывает затуманенным взглядом почти опустевший пляж, и сердце Какаши начинает трепыхаться от затопляющей всё его естество нежности, стоит ему только заметить подрагивающие кончики розовых ресниц, — …не будет. И еще… плавки? Ты серьезно? — она, насмешливо улыбаясь, прикасается пальчиком к его губам, затыкая. Какаши накрепко сжимает зубы, сдерживая стон-вздох и пораженно чувствуя, как набухает член, давя на расходящуюся ширинку.               — Они тебе и не понадобятся.