Майские-Гавайские

             — Ты мне мешаешь!              Она не может сосредоточиться, когда его ладонь располагается на её заднице, слегка поглаживая кожу через легкую ткань домашних шортиков. Пальцы треплют кончики волос, и Сакура намеренно кашляет, надеясь образумить Хатаке, откровенно наслаждающегося открывшимся перед ним видом.              Каким-то совершенно невероятным образом он успевает еще и обмахивать её красным веером, который она выпросила у него на рынке.              Какаши был категорически против «бесполезной траты денег». Вспоминая его недовольное лицо, Сакура посмеивается в переплет книжки, которую она должна была читать всё то время, пока шаловливая ручка Хатаке легко шлепала её по приподнятым кверху ягодицам.              Ей хотелось перевернуться на спину и раскрыться перед ним, раздвинув ноги с надеждой на продолжение. Вот только блаженное личико Какаши ясно давало понять, что он намерен услышать её мольбы, прежде чем проведет пальцами по её мокрой промежности.              А гордая Сакура не собиралась опускаться до подобных просьб.              Скрывая улыбку за книжкой, она оборачивается посмотреть, какое выражение приняло лицо Какаши за эти минуты. Оказалось, что он был спокоен и даже… удовлетворен? От него будто исходили волны безмятежности и всепрощения, настолько ему было хорошо сейчас.              О чем он думал? Сакура надеялась, что он забыл об их недавней ссоре. Помимо веера, они в клочья разодрались из-за его дурацкой маски, которую Какаши снимал только в экстренных случаях: во-первых, когда никто не видел (и Сакура тоже, что очень возмущало девушку), а во-вторых… Да не было никаких «во-вторых»! Только одна ситуация, на исход которой невозможно повлиять, черт бы побрал этого Хатаке!              Вот без майки он, значит, ходит, а чтобы лицо открыть — не-ет, прямо сразу голый! Хотя… если честно, она даже рада, что никто не видит его смущенной улыбки. Всего раз его улыбку увидишь — и всё, влюблен до беспамятства. До нежности…              Сакура проверяла.              — Мешаю? — этот хитрый и коварный мужчина щурит глаза, и Сакура стонет от бессилия, замечая улыбчивые и лучистые морщинки в их уголках. — А разве не ты всё время оборачиваешься, чтобы посмотреть на меня? Я красивый?              От череды его вопросов плывет голова и пересыхает горло. Красивый ли?              «Прекрасный», — шепчет Внутренняя, и Сакура как никогда в жизни с ней согласна. А еще он заботливый, нежный и милый. Ну, это когда в настроении. Сердце согласно стукает где-то под ребрами.              Какаши посмеивается, впрочем, тут же принимая наисерьезнейший вид, стоит только ей посмотреть на него со взрослым укором. И кто тут еще ребенок? Точно не она.              У Какаши грудь изрезана шрамами. Сакура видит и их, и почти затянувшийся рубец на правой ноге — тот достался Хатаке из-за нее, еще мелкой и несмышленой.              Сакура тогда отрастила ногти — решила таким образом привлечь внимание Саске. Ну и глупая же она была! Младший Учиха не то что ногтей — её саму не замечал, игнорируя любые проявления заботы с её стороны. Зато сочувствующий ей учитель выразил желание пройтись с ней вместе по Конохе, чтобы она не чувствовала себя такой одинокой.              Что ж, Сакура была счастлива осуществить желание сенсея и на радостях намертво вцепилась пальцами в голень мужчины. Она и думать забыла, что Какаши было больно. Впрочем, он никак не показал этого, предпочитая улыбаться.              Сейчас же Сакура примерно понимала, каково ему было: на бедрах, сжимаемых вчера мужскими пальцами, расцветали синяки. Правда, когда Какаши предложил перевязать конечности найденными в комнате бинтами, он почему-то не сделал того же самого с её бедными бедрами. Чувствовал себя виноватым и в наказание решил пялиться на последствия вчерашней ночи? Очень умно.              Зато теперь они — зебры. Загорелые и в бинтах. Черная полоска, белая полоска… и снова черная. Они произведут в Конохе настоящий триумф, введя моду на такой загар.              У Какаши, конечно, еще и лицо будет… в полосочку. Потому что надо слушаться, когда говорят снять маску, а не доводить свою кожу до состояния полукоричневой.