Backfire

— Все должны собраться в Большом зале в девять часов утра в эту среду — и джентльмены, и леди. Форма должна быть выглажена до совершенства, ни единой складки. Ни один волос не должен выбиваться из причёски, ботинки должны быть начищены так, чтобы я ослеп. Вы меня понимаете, мистер Чон? Чонкук моргает, едва улавливая слова главы школы. — Да, сэр, — выдавливает он, лихорадочно пытаясь вспомнить, что именно сказал недовольный мужчина. Его лоб хмурится. — По какому случаю, сэр? Директор неловко прочищает горло. — К сожалению, я не могу раскрыть эту информацию, Чон. Увидите сами. Чонкук кивает, слегка разочарованный таким ответом. Он заметил, что дядя Тэхёна — как и второй директор в Институте леди — в последнее время был особенно взвинчен, с более глубокими морщинами на лице и болезненным цветом кожи. Чонкук полагает, что и сам выглядит не лучше. Тот день… когда Эра ушла… всех их потряс. — Сэр? — осторожно спрашивает он. — Эта среда имеет какое-то— — На этом всё, староста. Я полагаюсь на то, что вы передадите сообщение леди Мине, — резко перебивает его мастер Ким, быстрым шагом направляясь к своему кабинету, в котором в последнее время прятался куда чаще обычного. Чонкук в недоумении качает головой и бесцельно бредёт в общую комнату префектов. — Кто-нибудь уже что-нибудь слышал от Сэмюэла? Завтра начинается семестр! — сокрушается Киджун как раз в тот момент, когда Чонкук входит в дверь. Он получает несколько кивков приветствия от остальных префектов, прежде чем они снова возвращают внимание к вопросу Киджуна; большинство качает головой. Тэхён и Чимин обмениваются взглядом — достаточно незаметным, чтобы кто угодно, кроме Чонкука, его не заметил. Он хмурится на их дёрганое поведение. Его мысли снова возвращаются к событиям нескольких дней назад. Бег по поместью Чонов в самой гуще ночи, лай собак и крики стражи. Поездка зайцем в задней части телеги с сеном до округа Ким. Сотни далийских стражников, марширующих по территории Института леди. Его отец — вездесущий покровитель Ли Эры. И кто же она такая? Уж точно не обычная учёная. — Ты-то знаешь, Кук? — настаивает Бёнчжэ. Всё-таки он лорд Чон. Если уж кто и должен знать, так это он. Чонкук лишь пожимает плечами. Отсутствие Сэма Сэмюэла занимало его меньше всего. — Понятия не имею. Он даже не может заставить себя прозвучать обеспокоенно судьбой мальчишки. Он встречает удивлённое лицо Чимина приподнятой бровью. Взгляд Чимина тут же ускользает в другой конец комнаты. Чонкук цокает языком. Чимин что-то от него скрывает. — Я писал графу и графине Миранда, но ответа пока нет, — добавляет Бёнчжэ. Чонкук безразлично кивает. — В свете происходят очень странные вещи, господа, — замечает Кристофер Чарлсон, сын графа Джевены. — Жена графа Малберри написала мне в ответ на мой запрос и чуть ли не умоляла убедить моего отца связаться с далийским послом! Она не сказала мне, в какую именно беду вляпался лорд Тэджон, но, полагаю, достаточно серьёзную, раз его выдали Далии! По комнате проходит шёпот потрясения. Чимин заметно напрягается, и это тоже вызывает у Чонкука недоумение. Граф Малберри был намного старше их, и кроме принадлежности к высшему свету у него с Чимином не было ничего общего. Кроме Сэма Сэмюэла. Сэм Сэмюэл был близок к лорду Тэджону через своего старшего брата… Взгляд Чонкука скользит к Тэхёну. Тот выглядит так, будто ему физически больно, и непривычно молчалив. Чонкук не говорил с Тэхёном с тех пор, как был вынужден это сделать в поместье Пак, всё ещё не в силах понять необъяснимую ненависть лучшего друга к Ли Эре. — С Сэмюэлем всё будет в порядке. Вы же знаете, какая у него мать, — говорит Чонкук, перекрывая гул голосов, и закатывает глаза. — Чимин, Тэхён, мастер Ким вас искал. Парочка обменивается наполовину облегчёнными, наполовину настороженными взглядами и с подозрением идёт за Чонкуком к двери. Будто он — источник опасности. — Что понадобилось дяде? — неловко спрашивает Тэхён, когда они идут по коридору, а Чонкук слегка опережает их. — Да так, просто— — Чонкук резко разворачивается, заталкивает Тэхёна в случайную комнату и тащит следом Чимина за воротник. Втолкнув их обоих в центр помещения, он запирает дверь. Чонкук скрещивает руки и мрачно смотрит на них. — Что вы от меня скрываете? Чимин и Тэхён изображают неведение — фыркают и выдавливают натянутый смех. Глаза Чонкука остаются как кинжалы. Их лица меркнут, они переглядываются отчаянными, дикими глазами. — О чём ты вообще? Чонкук смеётся безрадостно. — Всего три дня назад здесь были сотни далийских стражников. Потом я слышу, что графа Малберри тоже забрали они. А кого он знает? Сэма Сэмюэла, который тоже бесследно исчез, и никто в аристократии не знает почему, потому что его родители молчат. А в Реторсуме это значит только одно. — Он говорит ровно, но сжатые кулаки выдают, насколько он взвинчен. — Есть ли что-то, что вы двое хотите — нет, должны — мне сказать? Повисает долгая пауза. Первым сдаётся Чимин. — Не Тэхён донёс на Эру. — Это был Сэмюэл? — неверяще повторяет Чонкук. — Почему ты так удивлён? Он же сам предложил любыми средствами выжить Эру из Институтов, — бормочет Чимин. Чонкук моргает и опирается на ближайший стол для поддержки. В голове вспыхивают все моменты, когда Сэмюэл подталкивал его к жестокости и грязным намерениям по отношению к девушке. Кровь начинает грохотать в ушах. — Он шантажировал Тэхёна. Он собирался свалить всё на тебя и на Тэхёна, — добавляет Чимин. — Ему нужно было сердце Эры. Чонкук дрожащим выдохом выпускает воздух. Почти жалеет, что спросил. Его накрывает тошнотворное неверие. — Мне нужна минута.

***

Чонкук думает, что я знаю, как до тебя достучаться. Он умолял меня отправить это письмо, стоял на коленях. Эра, я никогда не видел его таким разбитым и непохожим на себя. Он почти не ест, редко улыбается, а глаза у него как два тусклых угля. Я знаю, он совершил тяжкий грех, но я не могу смотреть, как мой дорогой друг так страдает. Не могла бы ты найти в сердце силы простить его? Ну пожалуйста, Эра? Твой верный друг, Пак Чимин. Эра вздыхает, сминает второй лист пергамента — письмо Чонкука — чтобы бросить его в камин. Но не может. Она просто смотрит на конверт, застыв; один лишь знакомый почерк её имени вызывает у неё головокружение. Ей ненавистно, что он всё ещё способен так на неё влиять, даже за многие мили отсюда. — Тебе стоит открыть его. Эра взвизгивает от неожиданности. — Господи всемогущий, мама! Глаза женщины сужаются в неодобрении. — Не смей— — Произносить Святое Имя всуе. Да-да, конечно. Примите мои глубочайшие извинения, — без всякого чувства бормочет Эра, стискивая челюсти, когда мать выдёргивает письмо из её рук. — И от кого же это? От поклонника? — Ничего подобного, — хмурится Эра. — Просто от лорда Чимина. Просто маленькая утаённая правда. Ничего плохого в этом нет. Плечи её матери разочарованно опускаются. — Никаких поклонников? Скажи-ка, ты случайно не сблизилась с будущим герцогом Чон? Эра старается сохранить нейтральное лицо под пристальным взглядом матери. — Нет. К сожалению, мне так и не представилась такая возможность. — Какая жалость. В её глазах мелькает что-то странное. Эра протягивает руку в нетерпеливом ожидании, устав от материнских дразнилок. Женщина издевательски приседает в реверансе, поднося письмо ближе к дочери, а затем с хохотом отдёргивает его обратно и вылетает из гостиной. — Ах ты несносная женщина! — вскрикивает Эра, вылетая из кресла и бросаясь за ней. — Простите! — кричит она, когда они обе едва не сбивают одну из служанок. — Поймай меня, если сможешь! — смеётся её мать, вылетая через стеклянные двери столовой в сад. Эра стонет и прибавляет шагу. Давно она не бывала на улице — а уж тем более не бегала. Она бросается за письмом и всё же хватает его, падая лицом в траву с жалобным вскриком. Её мать усмехается, нависая над ней. — Наконец-то моя упрямая дочь подвигалась и подышала свежим воздухом. Это ведь было не так уж трудно, правда, дорогая?

***

У Эры часто шла носом кровь. Она старается не морщиться, глядя на засохшие багровые капли на пожелтевшем конверте. — Почему это письмо так важно? Эра сдерживает желание выругаться, когда мать без стука врывается в её комнату. — Спасибо, что постучалась, — отвечает она с саркастической улыбкой, запихивая письмо в ящик тумбочки. — Чимин просит моего мнения по поводу свадебных приготовлений. Свадьба ведь будет в Реторсуме, конечно. Её мать ахает от восторга. — Да, я слышала о помолвке. Я отправила тысячу лилий от твоего имени. Эра моргает в неверии. — Что ж… я уверена, им понравится. — А невеста? — её мать поспешно садится на край кровати. — Умная? Эра морщится. — Может, не… традиционно умная. Но она храбрая и нравственная, и не боится высказаться. — Звучит чудесно, — сияет женщина. — Благородного рода? Хотя для меня это неважно. — Леди Тертиума, Ким Амелия. Я к ней привязалась. — Если она нравится тебе, она нравится и мне, — радостно подпрыгивает её мать. — Может, отправим ещё подарков? Например… — она понижает голос, — нижнее бельё? — женщина хихикает, видя смущённое лицо Эры. — Я слышала, в скучной стране они стесняются такое покупать. А как насчёт её свадебного платья? Они уже нашли дизайнера. — Мама, мама, мама, — умоляет Эра её остановиться. — Я напишу, ладно? И задам ей все эти замечательные вопросы. А пока, пожалуйста, повремени с подарками. Её мать вздыхает и закатывает глаза. — С тобой совсем не весело. — А тебе стоит найти себе хобби, — бормочет Эра сквозь зубы, когда подушка летит ей прямо в лицо.

***

— Да чтоб мне на голову наступили и нищебродкой назвали — что тут вообще происходит? — вытаращивается Тэхён, когда они спускаются по лестнице к завтраку в среду утром. Чонкук едва не стонет от этой удушающей смеси цветочного аромата — нет, скорее вони, если в такой концентрации. Чимин ахает. Его лицо озаряет поразительная улыбка. — Ну вы идиоты. Это же традиция — хорошие друзья после помолвки присылают лилии. — Как старомодно! Я думал, в обществе перестали так делать лет двадцать назад, — Чонкук зажимает нос пальцами. Он всегда был очень чувствителен к запахам. — От кого они? — интересуется Тэхён. — Я думал, мы — твои единственные друзья. — О, ха-ха, как смешно, — бормочет Чимин, но ничто не может испортить ему настроение при виде такого прекрасного подарка. Он сияет, разглядывая свои и Амелиины имена, выложенные белыми лилиями. — Для вас, милорд. Школьный дворецкий протягивает маленький белый конверт. Чимин с восторгом разрывает его, но тут же захлопывает открытку. Увы, уже поздно. — От кого это? — с недоверием требует Чонкук. — От его отца. Ты читать разучился? — нервно усмехается Тэхён. Чонкук бросает на него убийственный взгляд. — Дай сюда, — требует он. — Это моё, — сопротивляется Чимин, сжимая открытку так сильно, что она загибается в ладони. — Это было от неё, не так ли? — О чём ты вообще? Мой отец — мужчина, — фыркает Чимин, ускоряя шаг по коридору, а взгляд Чонкука остаётся прикованным к его сжатому кулаку, словно он — хищник, а бедная рука Чимина— Чимин срывается на бег. — Пак Чимин! — рявкает Чонкук и бросается за ним. Это было некрасиво. Чимин думает, что у него, наверное, вырвали приличный клок волос. Щёку Чонкука расцарапал ноготь, а потом его ещё и пнули в голень, когда Ким Амелия увидела, какой урон он нанёс её будущему мужу. Тэхён, к несчастью, заработал рассечённую губу, пытаясь разнять драку. — Оно того стоило, Кук? — фыркает Чимин, пока Чонкук смотрит на измятую открытку и проводит пальцем по написанному имени. Ли Эра. — Это не её почерк, — мрачно бормочет Чонкук. Чимин едва не бросается на него снова, но его удерживает строгая невеста. — Ему больно, — шепчет Амелия. Чимин полусердито закатывает глаза, плечи опускаются. — Она ответила на твоё письмо? — довольно неприязненно спрашивает Тэхён, горько морщась из-за того, что его губа пострадала от локтя старосты. Лицо Чонкука меркнет ещё сильнее. Настала очередь Тэхёна получить пинок в голень от Амелии. — Ай, кузина!

***

Эра даже не прочитала письмо. Дорогой Чонкук, лорд Чон, Пытаясь причинить боль тебе, я ранила и себя. И мне страшно быть наивной, но часть меня спрашивает, может ли такой мужчина, как ты, и правда измениться. Почему ты ходишь у меня в голове, как пантомима, и я кричу, чтобы это прекратилось, но всё продолжается? Сцена проигрывается снова и снова — твой смех, твоя улыбка, твои глаза. Я знала, что влюбилась в тебя, и боюсь, что, возможно, всё ещё… но не должна и не люблю. Мужчины не должны поступать так с женщинами. Ты — именно то, от чего я предостерегала своих девочек. Мне нужно последовать собственному совету и перестать быть глупой, влюблённой дурочкой. Убирайся из моей головы немедленно, идиот, коварный боров. Надеюсь, ты страдаешь не меньше, чем говорят. Но всё же — тебе следует есть. С наилучшими пожеланиями. С уважением, Ли Эра. — Ты ведь правда имеешь в виду последнюю часть, Эра, — фыркает она себе под нос, резко складывает пергамент — чернила ещё сырые — и поспешно запечатывает его в конверт. — Правда. Она запечатывает его и швыряет в камин, пытаясь улыбнуться, пока пламя лижет её чувства, превращая их в пепел и дым. Затем она поднимает другой, уже порядком измятый конверт — с почерком Чонкука — отводит руку, чтобы бросить его в огонь. Но рука замирает в тот самый миг, когда письмо должно было полететь в пламя. Это всего лишь письмо. Ничего страшного не случится, если прочитать его, а потом сжечь. Разве нет? Эра вздыхает, поспешно вскрывает конверт и падает в кресло. "Дорогая Эра, Я не могу перестать думать о тебе. Я знаю, это не та ноша, которую ты должна нести, я знаю, что заслужил это, знаю, что я не лучше болотной тины или раздавленной под ботинком улитки. Я знаю, что не достоин даже писать тебе письмо, но мы оба знаем, что я всегда был эгоистом. Я думаю о тебе в каждую свободную минуту, даже когда должен быть занят. Думаю, потому что столько вещей я так и не успел тебе сказать. Я не жду ответа, не жду ничего от тебя, но, пожалуйста, просто позволь мне в последний раз воспользоваться твоей незаслуженной добротой и сказать это. Когда мы стояли перед фреской моей матери, и ты рассказала мне её смысл, я тогда не просто понял, что люблю тебя — я понял, что хочу провести с тобой всю свою жизнь. Потому что я представил наш собственный коттедж, и как я захотел бы нарисовать для нас фреску, и поместил бы туда цветы открытия — это георгины, ты ведь знаешь, — потому что благодаря тебе я открыл совершенно новый взгляд на самого себя, и гладиолусы, потому что ты даёшь мне силу, и красные сальвии — “навсегда моя”… но теперь я бы заменил их на синие сальвии — “думаю о тебе”. И я не знаю, хотела ли ты детей, так что, возможно, без херувимов. Я даже не узнал символ животного твоей семьи и откуда ты на самом деле родом. Но всё это — детали. Откровенно говоря, я безнадёжно хочу быть рядом с тобой всегда. Мой дед любил говорить, что за каждым мужчиной стоит великая женщина, и что так работают муж и жена, так работает любовь. Я так не думаю. Я думаю, что мы стояли бы бок о бок, как равные. Хотя я никогда не говорил тебе этого и мне понадобилось много времени, чтобы понять. Мы одинаковы — в чувствах и мыслях, независимо от телосложения. Я плачу чаще тебя, ты умнее меня, может быть, быстрее, смешнее меня — может быть, ты даже выше меня, Эра. Я не знаю. Но я люблю тебя потому, что ты сильная, умная и гораздо мудрее меня. Я не должен бояться признавать это только потому, что ты женщина, а я мужчина. Общество велело мне вести себя как королю всего сущего, но это не значит, что я обязан жить по этим правилам. Я был зол — это была злость, направленная не туда — из-за того, что ты знаешь моего отца. Но я понимаю: наверняка были серьёзные причины, по которым вы оба скрывали это от меня. Я не спрашивал его, не спрашивал и Чимина — кроме как умолять передать тебе это письмо. Может быть, он всё же сдался? Как бы то ни было, ты навсегда останешься Ли Эрой — драгоценной, сохранённой в моей памяти как женщина, которая сделала меня лучше. До тебя я был таким горьким, пустым и потерянным, Эра. И теперь, хоть тебя и нет рядом, у меня есть решимость стать справедливым, достойным человеком и будущим герцогом Чон. Спасибо тебе за то, что ты научила меня, что действительно важно. Мои сёстры ужасно по тебе скучают, пожалуйста, напиши им. Обещаю, я не стану вмешиваться в ваше общение. Как ты и хотела, я отпущу тебя, Эра. Будь всегда здорова и счастлива, и пусть ты как можно дольше останешься такой же живой и храброй, какая ты есть. Спасибо тебе за всё. Искренне твой, Чонкук"

***

— Где вас, чёрт побери, носило? — шипит мастер Ким, непривычно враждебный к трём лордам и леди Амелии, которую тоже успел отчитать другой её дядя, пока их торопливо подталкивают на сцену. Чонкук каменеет, когда его ставят рядом с леди Миной — как старосту рядом со старшей девушкой. Она выглядит так, будто хочет прокомментировать его внешний вид — мятая форма и сбитые волосы после недавней драки, — но не делает этого под ледяным взглядом Чонкука. Остальные префекты, всё сливки знати по определению, стояли на сцене согласно своему рангу. Джентльмены и леди менее знатного происхождения стояли рядами в своей лучшей школьной форме. Чонкук заметил, что учёных загнали назад, будто они были источником позора. Это его взбесило. — Мы опоздали всего на три минуты, — огрызается он. Старый Чонкук никогда не позволил бы себе такой небрежности в отношении обязанностей префекта. Даже сам себя удивляет, когда окружающие таращатся на него. — Приведите себя в порядок, — шипит старший мастер Ким запоздавшим под нос, прежде чем спуститься со ступеней сцены. Троица обменивается растерянными взглядами, приглаживая друг другу волосы, в то время как Амелия уже начинает шёпотом отчитывать Мину. Но горячая перепалка не успевает набрать силу: её обрывает внезапный трубный сигнал, от которого многие подпрыгивают от неожиданности. Большой зал снова замирает — мёртво, но озадаченно; люди смотрят на Чонкука, будто он должен понимать, что происходит. Трубы смолкают, а стража распахивает огромные дубовые двери из красного дерева — в двадцать футов высотой. В поле зрения появляется старший мастер Ким со свитком в руке и театрально прочищает горло. — Джентльмены и леди Институтов, для меня величайшая честь и огромное привилегия приветствовать леди Ли Аурелию в качестве ученицы Института леди.