Les yeux

      — Что это значит? — боязно отстраняюсь я, делая шаг назад, пока Чисаки негромко усмехается, словно я был ребёнком, что задал глупый вопрос.       — Кратковременная потеря памяти и галлюцинации. Господин Тодороки, вы критично больны и в теории опасны. Ни один психоаналитик не знает, что с вами делать. Вы и сами то не воспринимаете себя больным! Вы утверждаете, что вы здоровы и должны выйти. Боже правый, вы так страдаете. Несмотря на режим питания, вы на грани пищевого расстройства. — произносит он, пока на меня, от его речи, накатывает беспокойство. — Послушайте, вам должны были сказать завтра, приведя ко мне в кабинет, однако, лучше ведь увидеться с глазу на глаз до этого, и объясниться сейчас, не теряя завтрашнего времени, во время терапии. — уверяет он меня. Его голос. Он стелит мягко-мягко, несмотря на то, что его глаза так холодны, а взгляд так остр, что мне хочется сделать шаг назад.       — Но… если вы хирург и психиатр, то что вы сделали с Эйджиро, что у него затвердели руки?       — Ох. — он негромко усмехается, мягко касаясь моего плеча. — Это недоразумение. Киришима довёл себя до такого сам, без моего вмешательства. Неужели вы думаете, что я обладаю достаточными средствами, чтобы как-то влиять на причуду человека? — негромко замыкает он, издавая смешок, который заставил меня почувствовать себя неловко, глупо.       Мужчина заметил, что я замешкался. И поспешил вздёрнуть рукой, показывая мимолетное смущение, не задерживая нас с Бакуго ни секундой более.        — Что ж, господин Тодороки, буду ожидать вас завтра. Медсестра вас проводит. — холодно, но тем не менее со звериным интересом произносит он, словно говорил о любимом деле. Я не видел его лица, но я чувствовал эту непоколебимую, почти незаметную ухмылку, касающуюся его бледной кожи. Ухмылка, которая походила на оскал. Он говорил о моём лечении, как взрослый человек. Как говорят обычно об одержимости или наркотике. Жадно, словно был голоден, но сдерживался, ожидая часу, когда наконец сможет насытиться.       От такого отношения, меня аж передёрнуло. Лёгкий разряд тока охватил моё тело где-то в районе щеки, и я рвано выдохнул, сглатывая вязкую слюну. В горле не было сухо, там скопилось что-то на подобии кома, который я никак не мог проглотить. Ком, как после чая натощак, когда что-то скользкое проникает в глотку, и никакими манипуляциями его не выпихнуть.       У меня чернеет в глазах, и я сползаю на пол, пока мою спину пронзает тягучая боль. У меня подкашиваются ноги, и я повис над мокрым полом, чувствуя на себе взгляд Кацуки. Безразличный, злой на весь мир взгляд.       — Тц. Не устраивай драму, тошно. — шепчет он, после того, как захлопнулась дверь. Не знаю от чего, но я пошатнулся в сторону Кацуки, ненароком к тому прижавшись. Усталость охватила меня, как и страх перед неизведанным, перед человеком, чьи глаза сверкают также, как глаза Мидории или Тоги…       Бакуго недовольно промычал, старательно дёргая плечом, чтобы меня скинуть, однако, бросает это дело, и хватает меня за плечи своими жилистыми, мазолистыми руками. Он с привычным ему отрешением садит меня у полки на пол, и сам морщит нос. Блондин поднялся. Словно ничего не случилось. Какой же он. Его ничего не терзает так. Он не боится, ничего не боится. Какой крутой. Его глаза, обладают таким же животным магнетизмом, такой же кровожадностью как у Тоги, но он другой.       Он оставит меня сейчас и просто продолжит вытирать пол? Так просто. Конечно, это было бы логично. От Бакуго не стоило бы ожидать утешений или помощи, тем более моральной поддеижки, он не такой. Сопли, как Кацуки сам это называет, вообще не его стезя, и он не позволяет не то, что проявлять мягкость, его выворачивает от вида того, как нежаться Каминари и Киришима, флиртуя за завтраком. Он просто не создан для такого, и я восхищаюсь этим. Я и не требую поддержки. Вот бы он меня придушил, или привязал к кровати, без лишней возни, поцелуев и ласки, взял, затыкая рот, чтобы гас не слышали.       Но я хочу ласки. А он хочет… не знаю чего. Этому не случится.       Я с тяжестью вздохнул, запрокидывая голову назад, касаясь одной из деревянных полочек затылком. Твёрдая… такая твёрдая, верно грязная… водосы будут в пыли? Придется мытьмя… мыться…       Грязь…       Крысы…       Я медленно впадаю в забление, но не могу закрыть глаза. То ли от сомнительного страха быть отруганным Бакуго, то ли от собственной упрямости и брезгливости, которые не позволяли мне заснуть на мокром полу старой библиотеки.       Я пусто смотрел перед собой, слыша собственное дыхание. Меня пугает стук сердца. Казалось, каждый удар сердца делал мне больно, отдавался всплеском по всему телу, пока грудб поднималась и опускалась, что было так… некомфортно. Живот, казалось, на него кто-то силой давит.       Через пелену полудремы и забвения, я замечаю, как края моего обзора почернели, а перед глазами начала сгущаться тьма.       Ну всё, я засну прямо тут, уже засыпаю, а не могу пощевелить и пальцем. Меня снова отругают медсёстры, наверное. Судя по воспоминаниям, они часто недовольны мною.       — Могу понять медсестёр. — слышит жовольное мурчание, которое уныло отскакивает эхом от стен, что нельзя было разобрать, откуда шел звук. Он в голове, он в ушах — значит везде.       Издавший зловещие звуки, заливается громким смехом, полным желчи, какой-то усмешки и гадской хищной натуры…словно у гиены.       — Дорогуша, ты буквально тормозишь везде и во всём. С тобой хлопот больше, чем с ребёнком, естественно, найдутся недовольные! — воскликает голос, который на этот раз, сопровождается шагами и стуком каблука о половины. Мою голову тут же разворачивают, вцепившись в разноцветные волосы, и глазами мы встречается с хищным взглядом зеленых омутов. Изумрудрые, светящиеся глаза, которые выражали отвращение и возбуждение. Они нагло усмехаются мне в лицо.       — Мидория. — шепчу я, пока он заливается очередной порцией смеха, медленно, словно кошка, перебираясь к столу, пока я слежу за ним глазами. Грациозно продефилировав, он тут же обрачивается ко мне, бойко вздёрнув подбородок, перед тем, как запрыгнуть на стол, и вновь рассмеятся, от моего вида. Жалкого и измученного.       — Как побитый котенок. Малыш, ты играешь точно, как я задумал, ты чудо! — аплодирует он мне, мечтательно откидываясь назад, а после, а ту же секнду, выпрямляясь, закинув ногу на ногу, словно молодая, знающая себе цену куртизанка. Столько элегантности в одном его движении… сильный контраст с Бакуго. Мидория отвратителен.       — Меня отсылают к хирургу, это и есть «твоя игра»? — пыхчу я, полушепотом, пока он небрежно взмахивает ладонью, обтянутой черной шелковистой перчаткой по локоть, пока на его пальце красовался перстель с красным рубиром и золотой окантовкой.       — Обижаешь. Естественно. Если бы не твой дружок со взрывными повадками собаки, я бы закончил быстрее. — морщит нос Деку, капризно дуясь и скрещивая руки на груди, поджимая локти к телу, закрываясь таким образом. — Ну тут, которому ты мечтаешь отдаться ещё с первой ночи. — колко усмехается Мидория, морща нос.       — Оуу… Шото, да ты же не понимаешь… — мурлычет он, многозначно. Поднимаясь и пошло ухмыляясь, подходя ко мне, сокращая расстояние всего за 2 шага. Он хватает меня за подбородок, пока я поджимаю губы, хмурясь.       — Это не правда.       — Это правда… Мой мальчик, не лежи вы в одной комнате, ты бы явно коснулся себя пальцами, лаская и жарко стоная имя твоего дорогого психопата. — ухмыляется он, прикрывая глаза приторно-приторно сладко, чуть ли не лизнув мои губы, что вызвало у меня мурашки омерзления. — Помнится, также ты делал, мечтая обо мне, не подозревая, что я никогда не посмотрю на такого как ты. — он мгновенно холоднеет в голосе, и легонько отпихивает меня, пока я жмурюсь от его слов и движений. Я настолько противен самому себе, что мне хочется просто задушить внутренний голос, который теперь сыпался мыслями и обрывистыми фразами о том, насколько это низко, насколько это грязно… насколкьо я грязный…       Я сглатываю, ведь в глубине души, Мидория был прав, я не могу держать себя в руках, не могу не думать о Бакуго. Он мне нравится, точнее, я его хочу, это разные вещи. Хоть это было, скорее. Навождением, чем хот чем-то. Проснувшиеся гормоны, внезапно вспыхнувшее влечение.       — Ты явно не стабилен. Ты тут не просто так, зайчик, и будь уверен, пока что, это лучшее место, которое я могу предоставить для наших игр.- довольно улыбается он, чуть ли не подпевая в такт своим словам. Он ставил точку в этом разговоре, и уже намеревался уходить, но я тут же вспомнил о том самом воспоминании с Денки. Воспоминании, которое запомнил. Воспоминание без Бакуго.       — Тога Химико. — твёрдо произношу я, и вижу, как Мидорию словно током прошибает. Он обернулся, смотря на меня взглядом полным злобы и удивления. Изумрудоглазый явно не верил своим ушам. И смотрел на меня готовясь ударить со всей силы.       — Что? — сжав зубы, выдавливая из себя мерзкую улыбку во все 32 белоснежных зуба, спрашивает он, пока я отталкиваюсь от полки, бросая Изуку вызов.       — Тога Химико. Les Yeux, проводник из мира живых в мир мёртвых. Тебе знакомо её имя.       Мидория холодеет на глазах, внезапно он кривится, и я понимаю, что попал в цель, от чего я начинаю чувствовать себя не так жалко. Раз это заставило Мидопию так шелохнуться, значит он и впрямь напуган…       — Чёрт возьми, как эта сучка тебя достала. — хмурится он, скрещивая руки на груди. — Она все карты спутает, черт бы её побрал! — злиться он, начиная накатывать круги вокруг меня, нервно кусая ногти. — Сначала дух Тенко Шимуры, потом она… Когал ты ее видел?       — С Каминари, вчера на терапии.       — Блядство. Это точно она.       — А почему я не забыл о ней? И почему я забываю обо всём? Это ведь твоих рук дело.       — Оу-хо-о, мои жуки перепутывают тебе все воспоминания. — немного оживившись засмеялся победно он. — Да, спутать тебе память сложно. У твоего тупого соседа, на которого ты пускаешь слюни, у него невероятная защита… Какая-то защита, я её не пробью. Только у ведьм такое бывает, но он не колдует это точно. Гр-аагх! Что он за черт такой не знаю, но я не могу спутать фрагменты, в которых он с тобой контактирует. То есть ваша работа в библиотеке, не в счет, он только иногда покрививает на тебя. Он еще и возвращает тебе память, и я не знаю, в чем проблема. А Тога, это проводник в мир духов. Она дух смертных. В момент прощания с жизнью, Les Yeux захватывает разум пострадавшего, съедая его глаза, пока он оказывается в отключке и перед глазками проносится его жизнь. Съев глаза, она делает вывод, отправлять ли душу человека в мир мёртвых, где он упокоиться, или обратно в мир живых, на реинкарнацию. -       Слышь, половинчатый кретин! — внезапно, Мидория пугливо вздрагивает и растворяется во тьме. Голос Кацуки, который через мгновение оказывается передо мною и хватает за воротник рубашки, заставляя меня сухо прокашляться, поднимаясь на ноги.       — Кацу-ки? — спрашиваю я, кашляя от быстрого удушения.       — Ты опять? С кем ты тут пищдишь? — рычит Бакуго, расставляя обе руки по обе стороны от моих плечей, зажимая меня у полки, н е давая отойти.       — Я. я вижу Мидорию, не помню, говорил тебе о нём или-       Он удараёт полку, и я взгдрагиваю, зажмурив глаза.       — Ты, идиот, сам скбя обрёк на терапию у Чисаки. Ты знаешь, что он делает со своими пациентами? Не разговаривал бы, всё было бы хорошо, и дальше ходил бы к своей психичке-докторше с Каминари.       — Я не могу это игнорировать, Бакуго, почему ты злишься?       Красные глаза. Они горят, зажженые не то что огнём, лавой. Они обожгут, точно обожгут при длительном контакте. Он смотрит хмуря блондинистые брови, и все же, не отстраняется. Спустя время такого контакта, я чувствую, как чужое колено упирается мне между ног, не давая спустить ни на секунду ни на шаг. Господи, только бы не эрекция.       — Что вы тут делаете?! — разносится сзади ужасным криком. Я вижу женщину в возрасте, которая хмурится и ударяет по двери, и вижу, как на неё соскученно глядит Кацуки. Его гнев никуда не ушел олнако, эта женщина, не видела такого взгляда, который видел Шото.       — Это непреемлимо! Господи, я сейчас же сообщу об этом глав врачу. Вас запрут в камере! Как вы можете. — завизжала она, пока я в спешне пытаюсь вырваться и переступить через колено Кацуки, который тут же сжимает мою талию, словно не давая отстраниться.       — Что ты делаешь?       — Заткнись. — шикает он на меня, не переводя взгляда с медсестры.       — Бакуго, зачем?       — Заткнись я сказал. — упирается он губами в моё ухо. — Нас отправят в одиночные, и завтра, ты не попалешь на терапию к Чисаки, так что потерпи, кусок идиота. — он зарывается руками мне под рубашку, пока щеки мгнвоенно вспыхивают огнём.       Медсестра убежала с визгами пока на пороге столпились другие медсёстры. Почему в одиночные, за что?       Я затыкаю себе рот рукой, чтобы не издать громкого вздоха. Горячие руки Кацуки обмашисто глядят меня, грубо щипая за бока, заставляя опустится на его колено, как на точку опоры.       Ещё, ещё. Не останавливацся, пожалуйста, никогда. Лапай меня на публику, делай что тебе вздумается. Я приму всё.       Удар по голове. Санитары оторвали нас друг от друга, и дальше, я смутно помню. Помню, слепую агрессию врачей, презрение в нашу сторону, и рычание Бакуго, словно дикого зверя. Мои мозги затуманило я даже не понял, что он поставил и себя под удар чтобы я не попал под нож того хирурга.