Les yeux

      Темнота. Здоровые мужики в белых одеждах скрутили нас с Бакуго, разводя по одиночкам. Проснулся я уже в камере 2 на два метра, один, в темноте. Почему, мы оказались в камере, я не знаю. Это странно, это, это просто не подобает больнице, лечебнице, где людям помогают. Как им чувствовать себя комфортно, если…       Это какой-то бред. Хотя, возможно подобную выходку можно было бы посчитать за попытку изнасилования? Но в таком случае, одиночные палаты? Как в тюрьме порядочки.       Я поднимаюсь, подминая под себя ноги. Единственный источник света, небольшое окошко на двери, через которое, как я понял, за мной следили санитары.       В голове табуном проносятся воспоминания, обрывистые картинки из ощущений. Горячо, настолько горячо, что можно обжечься. Также горячо, как кипяток, которым меня обожгла мама. Ах мама. Такая добрая женщина, даже к своему сыну злодею, она вновь приняла его. Она до последнего старалась скрепить семью, жертвуя своим и без того сломленным ментальным здоровьем. Она не делала ничего плохого, никогда. Она сделала меня собой, облила кипятком, это же не плохо? Они не плохие. Нет, не делали ничего плохого. Никогда. Ни за что не делали.       Я улыбаюсь, ощущая, как в солнечном сплетении что-то сжимается так, что начинает гореть.       Руки Бакуго как кипяток, кипяток, как мама, а мама, это семья, воспоминания. Его характер, манера речи равнит его со старшим братиком Тойей, а, упрямость, явно пошла от отца и братьев. И в то же время, он заботлив, как сестрёнка. Он как семья. Он хороший.       Вдруг, я слышу, как железная дверь начинает выть и скрежетать, словно в ней кто-то копошился. Я прищурился, поднимая взгляд на дверь, но, никакой тени за окошком не было, а значит, там никого не могло быть, только если… внутри.       Я ошарашенно поднимаюсь, встрепенувшись и почувствовав дрожь в плечах. Я ступаю в темноту на пол с кушетки. Казалось, это можно сравнить с шагом в неизвестность, как в болото. На полу, словно был туман, густой-густой, откуда точно появится рука, и схватит, своими костлявыми холодными пальцами царапая кожу.       Я делаю шаг. Казалось, на это ушло слишком много времени и нервов, чтобы акцентировать на этом внимание.       Я боюсь. А что если сделав еще один шаг, я провалюсь? Почему нет? Игра Мидории жестока, я для него не больше, чем подопытная крыска, и это, может быть умело регулируемым кошмаром. Мне ясно дали понять, что я не больше чем игрушка, а у меня не осталось сил с этим бороться.       В двери вновь что-то зашипело и закопошилось, так, будто бы там рылся какой-то жук или мышь, которая с яростью грызла всё что находилось в замке. Я делая шаг, ощущаю, как под ногами леденеет пол. К ногам прирастает иней, я тяну руку к двери, и вдруг, та издает пронзительный скрип, словно заставляя меня воздержаться и руку отдёрнуть. И тут меня ослепляет яркий луч света. Когда возможность раскрыть глаза, которые отошли от такого шока, появилась, я, сквозь разноцветные ресницы, наткнулся на два темных силуэта. Один, согнувшийся на коленях, а другой вытянувшийся рядом, у стены.       Через мгновение, я узнал в тенях Каминари и Киришиму. Каминари, глупо улыбался, держа в руках некое подобие ключа от подвала. Сооружение представляло из себя длиннющую ржавая палка с множеством разветвлений, а эти разветвления были похожи на разные формы головок ключей.       — Спасибо.       — А? Эй, а где хоть какая-то эмоция, страх, или радость? Тодороки, неужели даже сейчас для тебя ничего не имеет значения? — обиженно дует губы Денки, словно ребёнок, ожидавший внегласной благодарности за спасения из «карцера».       — Извини.       — Да тебе же не стыдно! Извиняешься просто так. — тут же жалостливо тянет Денки, словно на грани нытья, и тут, его за плечо приобнимает Эйджиро, осторожно-осторожно, словно, боясь коснуться его твёрдой частью рук.       — Тодороки бореться с кратковременной амнезией, у него банально нет сил, чтобы проявлять эмоции, Денки. — по-матерински тепло объясняет Киришима, вновь улыбаясь. Он устал улыбаться, но улыбается. Его тело так устало, он явно не хочет не то что улыбаться, жить, и это видно, но он смотрит на Каминари. Смотрит, улыбается, давая своим пустым глазам засиять.       — Кири, а помнишь как нас посадили! — смеётся задорно Денки, подпрыгивая на месте, цепляясь за его плечи, словно позабыв о своём капризе. Невероятно легкомысленный и ветреный мальчишка. На вид и не скажешь, что ему двадцать пять лет.       — Вас тоже? — интересуюсь я, намереваясь узнать о подробностях и причине такой терании.       — Да. И мы не знаем почему. Мы даже не творили таких прелюдий как вы, но закрыли на сутки. — вспоминает Киришима. Тревожно, явно без желания. Денки тоже не получает удовольствия, однако, его лицо выглядит очень потерянным, словно он и не понимает, где находится. Его как будто бы только разбудили, и он не улавливает никакой сути происходящего.       — Почему появились такие меры?       — Я не знаю, Тодороки. Не то чтобы, здешних врачей интересовали домогательства. Денки жаловался на… — красные глаза пробегаются по лицу совершенно непонимающего ничего блондина, который отвлёкся на свой замысловатый ключ, и не слушал наш с Эйджиро. — Я думаю, ты понимаешь. — красноволосый переводит на меня полный надежды в том, что я не буду задавать лишних вопросов, и не заставлю его озвучить очевидное. Очевидное, самое больное, что может переживать он как возлюбленный Денки. Каминари не в состоянии о себе заботиться, и это делает Эйджиро. Совершенно бескорыстно.       Я кивнул, выражая понимание. Домогаться до жертв домогательств болеющих шизофренией? Это не то что мерзко, это незаконно. Более того, это врачи. Больница, боже, обитель помощи, тем более, психиатрическая лечебница. Я уверен, если поискать, то можно найти целый табун пострадавших от сексуального насилия людей, а врачи себе могут позволить такое? Как эту лавочку ещё не прикрыли! Я ничего не понимаю, это же просто неправильно. Это не может быть реальностью, просто не может.       — А что у час с Бакуго типа что-то есть? — вдруг, спустя мгновения тяжелого молчания, во время которого Эйджиро отводит взгляд, словно пытаясь забыться от поднятой ими темы, вскакивает Каминари, выставляя пальцы «пистолетиками», направляя те на меня. — Обычно, вы даже не контактируете. Вообще никак. В первые дни еще-еще, я помню, а вот дальше, вы даже блин не разговаривали! Расскажи, как вы вообще общаетесь! — требовательно посмотрел на меня Каминари, сжимая руки в кулачках, смотря на меня снизу-вверх. Жёлтая макушка забавно дрыгала, а бледные щеки надуты, уверяя меня в том, что Каминари более чем серьёзен в своих словах.       — Каминари, ну не дави ты так. — стыдливо и неловко хлопает его по плечу Эйджиро, волнуясь за меня, в то же время. Опасаясь того, что у Денки это вызовет обиду.       — Ну, Бакуго, он, — «он полнейший кретин», подумал я, а после добавил: «которого я хочу, в не самом здоровом смысле, потому что он буквально олицетворяет мою семью», но вместо этого, я ответил:       — Он разбудил меня сегодня холодной водой. — произношу я, хотя внутренне, за такое, мне бы зотелось пальцем ошпарить этого идиота. Однако, сказанное мною, заставило Эйджиро и Денки рассмеяться в голос. Не понимаю почему. — Что в этом смешного?       Денки пытался что-то сказать однако, издаваемые им звуки в перемешку со смехом никак не складывались в слова, и я при всем желании, не смог ничего разобрать. Тем не менее, Денки смеётся сильнее от вида того, как я думаю о причине их веселья.       — Так, ладно-ладно, извини пожалуйста.       — А что такого? — не могу уняться я.       — Да ты в лице и в интонации не меняешься совсем, придурок. Кто говорит о таком с лицом задумчивого идиота, и на полном серьёзе думает, что может быть смешно Каминари. — хмурится, делая шаги откуда-то слева Бакуго, вертя на пальце связку ключей. Не знаю почему, но видеть его хмурое и недовольное выражение лица меня даже немного интриговало.       — Бакуго.       — Бакуго. — пискляво передразнивает его Кацуки, скорчив рожицу.       — Ребёнок. — хмурюсь я.       — Вылизанная принцесска. — поддаваясь вперёд, огрызается он, засунув руки в карманы. — Даже пахнешь сраной сахарной ватой. Как баба. — фыркает Бакуго.       — От тебя пахнет сигаретами, бестактное чудовище.       — Сейчас допиздишься. — кидает он быстрый взгляд на Эйджиро и Каминари блондин. — Тебя это бестактное чудовище спасло, не хочешь спасибо сказать.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       — Почему ты постоянно передразниваешь?       — Да ты бесишься как первоклассница, конечно мне в удовольствие сокрушить твоё безэмоциональное хлебало хоть чем-то.       — Ещё поцелуйтесь, и меня вырвет. — прерывает нашу ругань Каминари, скрещивая руки на груди.       — Че сказал?!       — Тише. Вы не забыли, где вы находитесь! И если вам увидят тут а нами, на терапию к Чисаки попадут все, но на этот раз по причине бунта и плохого поведения, нарушения правил лечебницы! — встревает Киришима между Каминари и Кацуки, ругаясь шепотом, однако, Бакуго выпрямаляется, и цокает, отведя взгляд в сторону, а Денки, цепляется за плечо Киришимы. — Тодороки, мы выпускаем вам только на ночь. В 6 утра, вы должны снова быть в камерах, чтобы санитары не заподозрили, что вы вылазили. — строго и серьезно говорит красноволосый.       — А камеры?       — Тц. Тебя не смущает, что врачи запирают за проявление гомосексуальных наклонностей, и проводят незаконные способы лечения. Какие к черту камеры?       — Ты ужасен.       — Когда мы в библиотеке обнимались ты так не квакал.       — Идёмте уже, вы поедите. — хмуро смотрит на нас Каминари.       Мы с Бакуго умолкаем. Конечно, меня терзает вопрос касаемый того, почему в лечебнице никому нет дела до камер. Это же, вроде, лучшая клиника, нет? Мне надо связаться с дядей, он же должен мне помочь, перевезти меня в другое место.       Бакуго шикнул на меня, заставляя дёрнуться от неожиданности, заставив двигаться следом за Каминари и Киришимой. В лечебнице нет ни одного дежурного врача, никого нет. Мы без проблем добрались до столовой, где пробрались на кухню. Меня терзали навязчивые мысли об опасности данного мероприятия, а Эйджиро и Каминари, в отличии от меня, по-хозяйски распоряжались холодильником, доставая оттуда зелень, сыр и колбасу, которую у них выхватывает Бакуго, чтобы нарезать. Ощущение такое, что они тут не впервые Конечно, еще больше страха и сомнений вызвала картина Кацуки Бакуго с ножом в руках. Нет, я кончено не думаю, что дать нож шизофренику Каминари, или самоубийце Киришиме идея получше, но куда лучше, чем социопату Кацуки.       Денки дёрнул Киришиму «пошептаться» за шкафами и поискать что-нибудь выпить в кабинетах врачей. Мало ли, перепадёт коньяк или виски.       Я поздно понял, что пить пациентам психиатрической больницы идея горящая красным светом, а оставаться в последствии наедине с Бакуго, владеющим ножом, в закрытом пространстве, и вовсе ужасно. Если я умру так, перед родителями будет стыднее всего. Умереть в окружении чокнутых психопатов.       — Слышь, двумордый. Поищи хлеб и тарелки принеси! — раздаётся сзади рык Бакуго.       Я нашел глазами холодильники, в которые несколько минут назад с головой залезали мои знакомые. Подойдя туда, я быстро нашел буханку, и принялся искать тарелки. В шкафчиках, было несложно сыскать несколько тарелок, с которыми, я направился к Бакуго нарезавшему сыр и колбасу.       — Долго копошишься, двумордый. — фыркает Бакуго, разворачиваясь ко мне, и вырывая из рук тарелки, котоыре в ответ на такую резкость запищали.       — Бакуго, ты сам справишься?       — Да, сиди, молчи, никуда не уходи. Киришима даст мне пизды, если с тобой что-то случится.       — Ты прислушиваешлся к нему? — склоняю голову я.       — А ты всегла задаешь столько тупых вопросов? — он переводит на меня разъяренный взгляд, который заставляет меня похлопать глазами в смущении       — Мне интересно. — объясняю я причину возникшего вопросы.       Бакуго тяжело вздохнул, закатывая глаза. Он выложил сыр на тарелку, и принялся нарезать петрушку. Под стук ножа о донце, мы молчали. Молчание не напрягало, не вызывало вопросов. Молчать с Бакуго не то чтобы комфортно, но сносно. Как будто бы ничего и не происходит, это хорошо.       Я от отсутствия альтернативы, заглядываюсь на его лицо. Сосредоточенное. Резкие черты его лица, которые обладали какими-то притягивающими, мужскими чертами. Не то, чтобы меня привлекали мускулистые мужчины. Единственный парень, который мне нравился, обладал округлыми чертами лица. Элегантными, нежными.       Бакуго был его противоположностью. Я мог разглядеть на его ушах две серёжки, черные гвоздики. Чистая кожа, которую обрамляли острые, словно иглы, блондинистые волосы. Я смотрю на его руки, которые очень ловко обращались с ножом. Быстро, без опасения что он порежется. Рукава рубахи были закатаны, и я увидел, что на руке у него была татуировка с неким черным существом, которое чем-то было похоже на ищоьражение языческого порождения из оккультических книг. Существо с черной шерстью и головой козла а огромными рогами, перелетало от локтя ло запястья, на котором растянулся какой-то кожаный браслет с нитками и какими-то бусинками.       Такая вещица слишком не подходила Бакуго, и выглядела очень странно. Словно это и не его вещи. Она покрыта какими-то иероглифами, которые мне не прочесть.       Кацуки оборачивается и ловит мой взгляд на нём, от чего, уголок его рта вздрогнул вверх, выражая раздражение, и я в ступоре замер, смотря на него. Блондин отвёт взгляд, подсунув мне тарелку с сыром и колбасой.       — Это матери, не смотри. — чеканит он.       — Извини. — замялся я. Другой возможности не будет, лучше спросить сейчас. — Бакуго, зачем ты подставился под удар? То есть, ты же знал, что произойдёт. Я не понимаю, для чего ты… — я не нахожу подходящего слова, и рычащее нечто слева ухмыляется, продолжая мою фразу.       — Для чего лапал тебя? — переводит он на меня брезгливый, злобный взгляд. — Просто так. Захотелось. Не думай, что это для того, чтобы спасти тебя от терапии. Мне плевать на тебя. — он вновь разворачивается к донцу, и одним движением кожа, заставляет измельчённый укров упасть на тарелку. — Кстати, ты тощий и холодный. И ноги у тебя. Когда я нашел вас, были во льду. Кретин, ты заморозил себе ноги?       Многовероятно. Холод покровительствует моим телом, не знаю с чем это связано.       — Моя причуда, огонь и пламя.        — Ты её не контролируешь?       — Я учился на геройском курсе в Юэй, но ушел оттуда после некоторых событий.       После моего такого заявления, Бакуго пшикает слюной, закашлявшись. Его удивляют мои слова.       — Ты учился на геройском? — смотрит он на меня горящими глазами.       — Да… а, Бакуго, где ты учился?       — Слышь, принцесска! — тыкает он меня в плечо. — Как такой многообещающий слабак как ты мог упустить эту возможность? Причуда балансирующая, ты можешь регулировать температуру тела, охлаждать или нагревать себя при надобности! Такая возможность, что там блять случилось, что ты бросил эту хуйню?!       Я молчу. Мне нечего сказать, и Бакуго, улавливает мое молчание. Я опускаю голову, ощущая, как мозги наполняют мысли. Мне 25, я ничего не могу. Я жил с героем номер два, без образования, и работы. Как и зачем мне жить, для чего? У меня нет никого.       Я так ничтожен. Я никому не нужен, я лишний груз. Я не то что лишний, я больной. Меня никто не спасет, и никто не поможет, больше никто.       — Ты потенциально талантливый. — звучит хриплое рычание. Приглушенное, из-за чего гортанная «р» ощущется по-особеннему.       Я вздрагиваю, поднимая глаза на Бакуго, издавшего эту фразу.       — Слышишь, тварь, я больше повторять не буду. — он схватил меня за щеки, и приставил к своему лицу, смотря глаза в глаза. — Выпалишь Пустоголовому и Дерьмоволосому, я тебе голову расшибу блять о баратею, уяснил? — смотрит он на меня выжигающе, злобно. Я киваю. — Всё, вопрос закрыли, вечер откровений окончен.- он отодвигает от себя тарелки.       — Бакуго, ты так быстро анализируешь причуду?       — Я тоже поступал на геройский, половинчатый.       — Тоже? У тебя ведь причуда связанная с огнём, да?       — Отъебись.        — Ладно. — отворачиваю голову я.       — Ешь. — протягивает он мне кусок хлеба, на который были вылажены сыр и колбаса. Я в непонимании смотрю на это, и недоверчиво приподнимаю бровь. — Ешь я сказал. — он всовывает мне бутерброд в приоткрытый рот, заставляя меня откусить кусок и взять кулинарное сооружение в руки. — Тощий совсем. Придурок.        К тому времени, вернулись Киришима и Денки, с бутылкой мартини.