Безумная принцесса

      — Дождь начался, — сказала Иветта. В чёрном стекле отражалось её хищно заострённое личико, утопающее в каштановой шевелюре. Капли стучали в окно всё настырнее и стекали, словно бесконечно смывая женский образ. За текущим лицом Иветты в ночи угадывались очертания горы в северной части города и королевского замка на ней.       «Без тебя вижу, — подумал Ренар, подходя к ней сзади. — Бабам только бы бессмысленно сотрясать воздух. Им всё равно, о чём трещать, лишь бы трещать, потому что в тишине слышна пустота их черепов и сердец, а они боятся её до одури. Боятся признаться самим себе, что они — всего лишь животные, вот и продолжают без умолку издавать звуки, подражающие человеческой речи. Попугаи!»       Ренар протянул длинные жилистые руки над плечами Иветты, схватил шторы и задёрнул. Прижался к её спине, отираясь чреслами о мягкий зад под юбкой. Правой рукой обнял её за шею так, что ладонь легла на левое плечо, а другой ладонью погладил живот, затянутый в корсет. Зарылся орлиным носом в шоколадные кудри, нащупал ушко и поцеловал мочку, украшенную серебряной серьгой.       — Ах, должны ли мы? — томно выдохнула Иветта, вздымая грудь, однако не пытаясь вырваться из объятий. — Это неправильно. Молю, оставь…       «Лицемерная дрянь, ты же сама меня пригласила, — мысленно скривился Ренар. — Но я не позволю тебе набивать себе цену».       — Как знаешь, — сказал он, не выдавая голосом презрения, но и не выказывая сожалений. В конце концов, у него на примете были ещё Лизетта, Мюзетта и Жанетта, а с Жоржеттой так и вовсе уже назначено свидание на рассвете.       Выпустив Иветту, Ренар направился к двери и поднял засов. Девка подскочила, поймала его за крепкое запястье и притянула обратно к себе, проворковав:       — А я и не думала, что ты такой нерешительный.       «Мразь. Я исполнил твою просьбу, но заслужил не благодарность, а упрёк. Истинно говорят: выслушай женщину и сделай наоборот», — подумал Ренар и обворожительно улыбнулся:       — Стало быть, сюрприз вышел. Сегодня я намерен удивить тебя ещё пару раз.       — Так мало? — игриво хохотнула Иветта.       С Ренара было довольно пустопорожней болтовни. Он резко толкнул девку грудью на кровать, застеленную бурой плешивой шкурой. Уселся ей на ляжки, упираясь твердеющим членом между ягодиц, непропорционально жирных по сравнению с остальным телом, и принялся сноровисто расшнуровывать завязки… Вытряхнув Иветту из платья, избавил её от корсета и панталон. Сладострастно сопя в предвкушении, она перевернулась на спину и раскинулась перед Ренаром в нагом бесстыдстве.       Лишённые поддержки одежд, её перси оказались куда меньше, чем представлялись, и растеклись по рёбрам квёлыми медузами. Дряблый животик подрагивал, между ляжек, бугристых от целлюлита, разросся кучерявый куст с розовым блеском в центре. Однако Ренар не назвал бы Иветту уродливой, а несовершенства плоти лишь сильнее распаляли его, напоминая, что перед ним не требующая поклонения мраморная богиня, а ничтожное животное, которое дóлжно использовать по естественному назначению.       Ренар склонился над Иветтой, вмяв колено ей в промежность, и поцеловал в губы, густо намазанные помадой с липким медвяным привкусом. Жуя рот Ренара, она задвигала бёдрами — тёрлась горячей вульвой о его колено — и развязывала ворот рубахи. Женские пальчики пробежали по рельефному прессу любовника, задрали рубаху и стянули через голову, для чего Ренару пришлось прервать поцелуй и поднять руки. Затем, прижавшись голым торсом к груди Иветты, он стал целовать и засасывать её цыплячью шею, мягко прикусывать выпирающие ключицы, полизывать узкие плечи.       — Возьми же меня, — жарко простонала Иветта.       Член Ренара давно рвался из брюк, и любовник выпустил его наружу. Уставившись на подёргивающийся орган, девка села на кровати и прижала ладони к рдеющим щекам:       — Ах, какой великан!       Ренар презрительно скривился, замаскировав эту мину под самодовольную ухмылку — якобы он поверил бабской лести. Конечно, на размеры он не жаловался, но видал предостаточно членов побольше своего, бывшего длиной всего в пару ладошек Иветты, и не такого уж толстого.       — О, нет, боюсь, он не влезет, — покачала головой девка, разглядывая пенис и облизываясь. — Нет, давай не будем…       «Сколько можно играть в эти поганые игры? — возмутился Ренар. — Она уже вовсю течёт, но продолжает отнекиваться, постоянно вынуждает меня проявлять настойчивость. Чтобы в случае чего заявить, что она вообще не при чём, а я просто её заставил. Бабы боятся любой ответственности, как огня. Они всю жизнь остаются эгоистичными избалованными капризными детьми».       Не успел Ренар застегнуть брюки, как Иветта встала на карачки, подползла к нему и коснулась сомкнутыми губами спелой головки, затем щекотнула её язычком, лизнула. Член задрыгался резвее, в чреслах Ренара заплескалось, вскипая, нетерпение. Иветта развернулась задом. Расценив это как приглашение, Ренар протянул руки, чтобы взять её по-собачьи, но дрянная девка поползла от него прочь к прикроватной тумбочке. Бёдра Иветты дразняще вихлялись, между булок в свечных бликах поблёскивали влажные кудри.       Она достала из выдвижного ящичка белёсый чехол из кишок — совсем новое изобретение, пока мало распространённое даже в Столице, призванное уберечь от половых болезней и нежелательных беременностей.       — Видел такое в своих странствиях? — хвастливо, словно лично изобрела эту штуковину, спросила Иветта.       — Нет, — ответил Ренар с непритворным восхищением в голосе. Вообще-то, он не возражал, чтобы эта девка понесла от него, но собственное здоровье дороже, чем небольшое увеличение шанса оставить потомство (в конце концов, где-то у Ренара уже наверняка подрастала пара-тройка отпрысков). Покамест соблазнителю везло: поимев множество женщин, он заразился лишь раз и легко вылечился, — но искушать судьбу не стоило. Прекрасное изобретение!       Высунув язык от сосредоточенности, Иветта принялась натягивать чехол на член Ренара. От непривычных ощущений и почти трёх недель без женских ласк тот чуть не кончил, но всё же его опыта хватило, чтобы сдержаться.       Иветта вновь легла на спину, раскинув ноги и ухватившись руками за изголовье кровати. Сбросив брюки на пол, Ренар навис на ней и снова покрывал поцелуями её приторные губы, щёки, шершавые от пудры, плечи и подмышки. Член Ренара отирался о целлюлитную ляжку, и он понял, что у чехла есть недостаток: плотность выделанной кишки сильно притупляла чувствительность. «Вот если бы изобрести материал потоньше…» — размечтался Ренар, лобзая студенистую грудь Иветты, гоняя языком твёрдый сосок — вишенку на дрожащем желе.       — Войди в меня, — взмолилась она, подаваясь тазом кверху, отрывая потный зад от застеленной шкурой кровати.       Ренар направил член в сочное влагалище. Иветта страстно выдохнула, глубоко вдохнула и тоненько слащаво застонала, содрогаясь в мужских руках. Медленно войдя по самую мошонку, Ренар не ощутил никакого сопротивления. Из-за чехла он не ощутил вообще почти ничего, кроме слабого давления осклизлых стенок. Даже животный жар нутра сменился невнятной мутной теплотой. «Ладно, привыкну», — сказал себе Ренар и заработал бёдрами резвее. Комната наполнилась мокрым чавканьем, уханьем и радостным повизгиванием Иветты. Да и Ренар начал получать удовольствие: чехол прогрелся, и члену стало, как обычно, приятно и горячо.       Либо Иветта возбудилась так, что смазки выделялось с лихвой, либо она таки не была девственницей. Однако Ренара разозлил не сам этот факт, а, как всегда, женское притворство: «Зачем тогда она корчила из себя невинную чопорную недотрогу? Бабы лгут, как дышат!»       — Сильнее! — вскрикивала Иветта, прижимая пятки к напряжённым ягодицам любовника, тем ясно давая понять, что она не так невинна, как показывала прежде. — Жёстче!       «Хочешь жёстче, сука? — ощерился Ренар. — Что ж, будет тебе жёстче».

_____

      Решётчатая дверь камеры захлопнулась за Ренаром, и лязгнул замок. Молодой мужчина оглядел тесное узилище, где ему предстояло дожидаться казни. В свете крохотного — не больше кирпича — окошка под потолком виднелся пол, устланный гнилой соломой, отхожее ведро в углу — судя по смраду, не пустое — да два невысоких дощатых настила, чтобы заключённые не замёрзли насмерть, спя на полу. Добропорядочные горожане любили зрелища, потому власти не хотели, чтобы приговорённые подыхали раньше, чем успеют развлечь народ.       На нарах справа от Ренара храпел какой-то здоровяк, не разбуженный даже железным лязгом двери. Скрючившись на узких, коротковатых для его туши досках, он лежал лицом к стене. Ветхое рубище задралось, обнажая широкую волосатую поясницу, портки сползли так, что виднелась глубокая щель между ягодиц; из щели тоже торчала грубая рыжая шерсть, на которой засохли катышки испражнений.       Ренар сел на левый настил и резко откинулся спиной на холодную сырую стену. Каменный треск в затылке заглушил страх скорого будущего сиюминутной болью. Жизнь научила Ренара никогда не проявлять истинных чувств… последний жестокий урок она преподнесла три дня назад, когда он не совладал с ненавистью и в итоге пошёл под суд. «Что ж, где-то у меня наверняка осталась хоть парочка детей, посему своё природное предназначение я выполнил, — утешился Ренар. — Род моего несчастного отца не прервался».       Заслышав возню в сенях, матушка бросила веретено и метнулась встречать грибников, вернувшихся раньше, чем собирались. Маленький Ренар последовал за ней. Дядя Бернар и господин Клод держали папу с обеих сторон. Повиснув на руках товарищей, он глухо стонал, а с его опущенной головы непрестанно капало красное.       — Папа, у тебя лицо выливается? — спросил семилетний Ренар, не вполне понимая, что происходит.       — Бертран! — в ужасе возопила мама, кидаясь к мужу. — Что стряслось?       — Медведь, — лихорадочно отозвался дядя Бернар, отталкивая её. — Скорее беги за лекарем… Крепись, брат, крепись, всё путём.       Громила всхрапнул особенно громко, сел на нарах и вылупился на Ренара тёмно-карими глазами навыкате. Он был страшен: лоб и лысую башку уродовали шрамы и клейма, правое ухо оторвано, левая щека и уголок губ обожжены. Из омерзительно-гладкой, огрубелой и словно бы глянцевитой кожи росли редкие толстые волоски. Правую же часть лица, не тронутую огнём, покрывала густая свалявшаяся бородища.       Ренар узнал его. В скитаниях по градам и весям Королевства он не раз натыкался на листовки с портретом, перечнем преступлений и указанием награды за голову Жака Полубородого. Оголтелый душегуб и его шайка разыскивались в десяти графствах, а ещё в семи волостях их так боялись, что не отваживались искать — вдруг найдут?       — Здравствуйте, — сказал Ренар, поборов тошноту.       — Ты занял моё место, — пробасил разбойник.       — Оно было свободно.       — Слухай, ты, дрищ, сопляк, — грозно поднялся громила, заполняя собой всю камеру. — Ты знаешь, кто я? Я Жак Полубородый, король разбойников!       «Похоже, ваше войско разбили, государь. Стражи Столичной области оказались вам не по зубам», — подумал Ренар и сдержанно улыбнулся:       — Приятно познакомиться. Я Ренар.       — А уж как мне-то приятно! — оскалился Жак, хватая его за грудки и вздёргивая на ноги; изо рта душегуба воняло, язык в желтоватом налёте облизнул левую половину губ, тонкую и гладкую, будто надкушенную пламенем. — Так и быть, я разрешу тебе занять мои нары. Только не бесплатно. Я тут долгонько скучал в одиночестве, и ты меня развлечёшь.       Ренар был поджарым, гибким и достаточно сильным, чтобы носить на руках женщину (разумеется, не жируху, а стройную красавицу), но против лома нет приёма. Огромный Жак легко швырнул его в сторону — Ренар чуть не расквасил нос о прутья решётки, — затем схватил за шкирку и бросил в обратном направлении. Тонкая соломенная подстилка не спасла копчик от удара: таз и нижнюю часть позвоночника протаранила тупая боль. В последнем — совершенно излишнем — акте демонстрации силы и бесполезности сопротивления Жак обрушил на русую макушку Ренара пудовый кулачище. В синих глазах потемнело, по голове разлетелось оглушительное хрусткое эхо.       Жак распластал жертву на полу, навалился сверху и принялся стаскивать портки, пыхтя:       — Взбрыкнёшь — изувечу так, что на эшафот тебя на носилках потащат.       Спокойствие обречённости, воцарившееся было в душе Ренара, схлынуло, как вода в отлив, являя осклизлое дно с копошащимися крабами. Больше, чем смерти, Ренар боялся стать уродом или калекой. Этот страх жил в нём с тех пор, как его отец…       На родительской кровати лежал незнакомец. Правая рука в гипсе покоилась поверх одеяла, рассечённая полоской света из зашторенного окна. Лицо скрывала кожаная маска, плоская, безносая и безгубая, будто небрежно сшитая из кривых лоскутов. Один глаз затянуло бельмом, другой смотрел на мальчика и блестел от слёз. Ренар попятился, и незнакомец прохрипел папиным голосом:       — Это я, сынок. Не бойся.       «Наверное, маска — то же, что гипс на руке. Когда папино лицо заживёт, её снимут», — наивно рассудил Ренар и приблизился. Взобрался на кровать, сел, скрестив ноги, подле отца. Взгляд скользил вдоль родительского силуэта, отказываясь сосредоточиться на голове.       — Папенька, ты скоро поправишься?       — Да, рёбра и рука обязательно срастутся, — бодро прошамкал отец.       — Тогда почему мама всё время плачет? — спросил Ренар и поделился догадкой: — Ей не нравится твоя маска? Она и вправду страшноватая. Но её же потом снимут, как гипс?       — Это не маска, — отец двинул головой на подушке, отворачиваясь от сына. — Отныне такое у меня лицо. Медведица постаралась… Спасибо брату и господину Клоду, что подоспели и отогнали её горящими ветками. Ещё чуть-чуть — и я бы душу богу отдал.       В горле Ренара застрял горький комок, растущий, разрывающий шею изнутри. Папа был таким красивым, и все говорили, что сын растёт в него. Как же он теперь с такой… харей? За что? Ведь папа просто собирал грибы, даже не охотился! Мальчишеское сердце заныло от жалости к отцу и гнева на проклятое животное.       — Я отомщу за тебя! — пылко пообещал Ренар. — Дядя Бернар научит меня стрелять, и я убью медведя! Ненавижу эту тварь! Папа… папочка…       Мальчик зарыдал, давясь слезами. Отец, кряхтя от натуги, приподнялся и погладил его плечо здоровой левой рукой:       — Ну, будет, будет, сынок. Не губи душу злобой. Медведица лишь защищала медвежат. Я сам виноват, что случайно на них выбрел. Я должен был быть внимательнее.       — Но ты же не собирался их трогать, — всхлипнул Ренар.       — Но медведица-то никак не могла этого знать. Она ведь животное, какой с неё спрос? Не ожесточай сердце, сынок, ибо звери не ведают, что творят. В них нет зла, ими движет то, что учёные называют инстинктами.       Ренар поднял взгляд на отца. В дрожащих солёных линзах расплывалась чудовищная маска, в которую навеки обратилось ещё недавно прекрасное лицо, доброе и почти по-дворянски благородное. Однако гаже новой папиной рожи была его смиренная снисходительность. Поганая тварь походя обезобразила его, а он мало того, что простил её, так ещё и сам винит себя в случившимся!       Мозолистые пальцы разбойника впились в маленькие мускулистые ягодицы Ренара, раздвигая их. В туго сжавшееся очко шлёпнулся смачный плевок, а затем упёрлась горячая пульсирующая головка.       — Булки расслабь, — велел Жак.       «Мечты сбываются», — горько усмехнулся Ренар. Он любил плотские утехи, но так ненавидел женщин, что однажды попытался стать содомитом. Увы, влечение к мужчинам оказалось совершенно чуждым ему. Как ни старался купленный на ночь юноша-глиномес, у клиента не встал. Тогда, дабы оплаченное время не пропало даром, Ренар сам ублажил его ртом, желая понять, что чувствуют женщины, когда сосут член. Ибо древняя мудрость гласит: «Познай своего врага».       Словом, Ренар и рад бы во избежание травм расслабить булки, но собственная задница его не слушалась и упрямо сжималась. В очко больно врезался обслюнявленный палец Жака, зашевелился, ввинчиваясь в мышечное кольцо, — и прорвался-таки внутрь. Ренар сдавленно промычал, чувствуя, как грубый палец сокамерника шурует в его кишке. Жак вытащил палец и снова ткнул в дырку членом.       — Не лезет, падла, — прорычал он, с трудом пропихивая головку. — Ну-ка поворотись. Увлажни маленько, чтоб не на сухую.       Детородный разбойника совсем не походил на пенис содомита, который довелось пососать Ренару. Тот был маленьким, чистым, с гладко выбритым лобком и аккуратным тугим шариком яичек. Он не возбуждал, но и не отвращал, его было несложно лобзать, облизывать и брать в рот целиком.       Сейчас же перед глазами Ренара подрыгивался здоровенный вонючий елдак: сверху — копна рыжих колтунов, снизу — дряблая волосатая мошна. Под оттянутой крайней плотью виднелись белёсые катышки: похоже, рукоблудя в одиночестве, Жак не удосуживался вытирать сперму, и она засыхала на члене. В губы ткнулась раздутая пунцовая головка, солёная и смрадная.       Стараясь не дышать, Ренар поцеловал её, лизнул натянутую, как струна, уздечку. Потом прошёлся языком по стволу слева и упёрся носом в кулак душегуба, держащий член у основания. Потом — справа, осязая потный венозный рельеф. Ренар обильно пускал слюни, надеясь хоть немного смыть мерзостный вкус и вонищу грязной кожи, и это, кажется, помогало. Либо он попросту привыкал к запаху.       В долгих странствиях Ренар научился быстро приспосабливаться и подстраиваться под всех, с кем сводил знакомство, оставаясь себе на уме. О, он стал первоклассным лицемером! Ибо это — единственный способ обрести если не духовное, то хотя бы телесное довольство в мире, сплошь населённом предателями.       Дядя Бернар зачастил в гости, чтобы помогать матушке по хозяйству, пока её супруг — его брат — не оправится. Иногда он так уматывался, что оставался ночевать, а затем и вовсе поселился в доме Бертрана и не вернулся к себе даже, когда тот встал на ноги.       Не считая лица, отец Ренара был прежним: рукастым, добрым, заботливым, — и вскоре его безобразный лик совсем перестал пугать мальчика. Чего не скажешь о его друзьях — соседских ребятишках: они наотрез отказывались заходить в гости, хотя раньше охотно забегали к нему отобедать, поскольку матушка Ренара, выросшая в большой семье, привыкла готовить много и вкусно.       Вот и на праздник по случаю восьмилетия Ренара никто не пришёл. Вечеряли вчетвером: сын, отец, мать и дядя Бернар. После ужина мама услала виновника торжества спать. Послушный сын удалился, а взрослые продолжили пить.       Давимый грузом прожитых лет, Ренар проворочался далеко за полночь, но так и не заснул. Вслушиваясь в шорохи дремлющего дома, он разобрал скрип кровати и приглушённые стоны. «Силы окончательно вернулись к папе, — порадовался он. — Они с мамой снова любятся. Может, братишку или сестрёнку мне родят, как давно обещались».       — Бернар! — отчётливо прозвучал страстный мамин голос, и вновь воцарилась скрипучая тишина, подобная удерживаемому крику.       «Но ведь папу зовут Бертран, — озадачился Ренар. — Верно, я ослышался: имена-то у них с дядей похожие, братья, как-никак».       Через месяц отец повесился.       Жак Полубородный стиснул ручищами голову Ренара и ритмично насаживал её на член. Не входя и наполовину, твёрдый ствол упирался в глотку, вызывая рвотные позывы. В ушах, сжатых шершавыми ладонями, шумело, из глаз и носа капало. Живот Ренара свело судорогой, и он изверг на причиндалы разбойника всё своё скудное содержимое — в основном, желудочный сок.       — Сука! — возмутился Жак. — Ну, получай!       Он грубо развернул отплевывающегося Ренара задом и всадил ему в очко член, скользкий от смеси слюны, предэякулята и блевотины. Ренара стошнило бы и второй раз, да было нечем. Терзаемое анальное кольцо горело огнём, внутри билась толстая боль, прорастающая в бока и спину, живот и колени. Железные лапищи вонзались в бёдра Ренара, толчки Жака сотрясали его так, что вялый пенис подпрыгивал и шлёпал о напряжённый пресс. К счастью, разбойник, загодя возбуждённый оральными ласками, быстро кончил и вытащил. По промежности и ляжкам Ренара заструилась горячая жижа.       — А теперь подмой меня, — велел Жак, вновь беря стоящего раком сокамерника за шкирку и поворачивая к себе.       В груди у Ренара похолодело, когда он увидел в покрывающем член месиве спермы и кишечной слизи кровавые прожилки. Похоже, страх отразился на его лице, потому что Жак насмешливо утешил:       — Не дрейфь, до свадьбы заживёт.       Ренар никогда не женился, ибо пример предательницы-матери научил его, что брачные клятвы — пустые слова. Стоило отцу лишиться красоты, неблагодарная дрянь забыла всё добро, которое он ей сделал, и всю свою любовь. В доме собственного мужа она предпочитала утолять похоть, отдаваясь его брату, а смиренный добряк Бертран, осознавая отвратительность своего лица, «входил в её положение» и терпел… пока мог.       Однажды, в возрасте семнадцати лет, Ренар по глупости уступил настойчивым расспросам сверстницы и откровенно рассказал ей о своём детстве, восхищаясь добротой, великодушием и самоотверженностью отца и понося изменницу-мать. «Прости, конечно, — было ему ответом, — но твой папаша — слабохарактерное ничтожество. Уверена, потому твоя матушка и предпочла ему дядю Бернара, а не из-за уродства. Бьюсь об заклад, она и до нападения медведя спала с твоим дядей».       Если прежде у Ренара и оставались некие сомнения, в тот миг он окончательно понял всё про женщин. Неправда, что они добрее мужчин. Они лишь лживее и трусливее и в страхе перед карой реже дают волю жестокости. Во всяком случае, зримым телесным её проявлениям. В жестокости же душевной — вернее, в истинно звериной бездушности, — не очевидной и потому не наказуемой законом, женщинам нет равных.       Будучи в большей мере животными, нежели людьми, они зачастую подчиняются первобытным инстинктам, твердящим, что слабаки не достойны с ними спариваться и оставлять потомство. Беда в том, что за слабость они принимают добродетели, которые люди, превзойдя свою звериную природу, почитают в сей просвещённый век. В их глазах скромный — ничтожество, благоразумный — скучный трус, прощающий — не умеющий постоять за себя, верный — не нужный никому, кроме той, кому он верен, то есть, невостребованный другими самками, а значит — непригодный к размножению… Не диво, что грамотные дамы зачитываются сочинениями о пиратах, разбойниках и вампирах, в коих звериных черт намного больше, чем в обычных порядочных мужчинах.       Пожалуй, Ренар не ненавидел бы женщин так люто, если бы те полностью впали в звериное состояние и, подобно цирковым медведям, содержались в клетках, воспитывались кнутом и иногда выпускались для людской потехи. Однако в силу природного скудоумия женщины не осознавали, насколько они животные, и смели требовать человеческих прав.       «Хотите быть людьми — так и поступайте по-человечески, — думал Ренар. — А если нет, то я сам уподоблюсь зверю. Самцу ведь нет дела до самки, его задача — обрюхатить её, дабы продолжить свой род, и бежать трахать следующую».       Пользуясь унаследованной от отца красотой, изящной, но вполне мужественной статью и подвешенным языком, Ренар стал соблазнять одну бабу за другой. Ему давалось это легче, чем многим.       Главная цель любых тварей — размножение. Задача самцов — оплодотворить как можно больше самок, чтобы оставить потомство. Задача самок — не подпускать к себе худших представителей вида и зачинать детей от лучших, дабы каждое поколение становилось сильнее и приспособленнее, изживая из себя дурную кровь и сохраняя хорошую. Посему мужчины подспудно видели в женщинах своих судий, чуть ли не богинь, решающих, достоин их род продолжиться или пресечься, — и возводили женщин на пьедестал, не ведая, что они от природы неспособны уважать и вожделеть тех, кто смотрит на них снизу вверх. В Ренаре же, таящем свою ненависть и презрение под сдержанной улыбкой и, естественно, смотрящем на баб свысока, их звериное чутьё угадывало сильного самца, и слепой инстинкт толкал их к нему в койку.       Разумеется, так случалось не всегда, но отказы не расстраивали Ренара, ибо он никогда не влюблялся в особей, которых нацелился поиметь, и вообще не тратил на обхаживание женщины больше недели.       Удовлетворённый Жак развалился на нарах и благодушно басил под нос какую-то весёлую песенку.       Ренар скорчился на оплаченном собственным телом настиле лицом к стене. Он беззвучно оплакивал свою судьбину, поминутно сплёвывал, пытаясь выплевать горечь разбойничьего пота, семени и своей кишки, и недоумевал: «И почему женщины так боятся изнасилования?» Всё тело болело, между ягодиц было гадостно влажно, ляжки чесались от кое-как вытертых гнилой соломой грязных потёков, внутри до сих пор будто ворочался толстый дрын Полубородого… Однако боль и унижение Ренара были не бóльшими, чем если бы его просто измордовали и ограбили.       Вдруг его осенило: «Женщины рассматривают свои прелести не как средство получения удовольствия, а как капитал, потому и негодуют, когда кто-то пользуется им, не отдавая взамен ничего материального. Изнасилование — это и есть ограбление. Будь наше общество справедливым, а не состоящим из бесчестных животных, притворяющихся людьми, и наивных глупцов, которые потакают всякой их блажи, изнасилование не считалось бы чем-то более страшным, чем грабёж и избиение, и наказывалось бы так же, а не суровее».       Впрочем, сам Ренар ни разу никого не насиловал. Хоть он и решил вести себя, как бессовестный эгоистичный зверь (коим и является женщина), брать кого-то силой — это уж слишком по-животному, слишком ниже человеческого достоинства. Но главное — в изнасиловании того, кто телесно слабее, нет истинной победы. Гораздо интереснее одолеть женщину на её подлом поле: обольстить, обмануть, соблазнить, раздразнить, внушить надежды, отыметь — и бросить, разбив сердце и по возможности прихватив кошелёк (нужны ведь деньги, чтобы оказывать знаки внимания следующей жертве).       Было у Ренара и второе табу. Он никогда не совращал замужних дам и девиц, у которых имелись женихи, ибо не желал подвергать мужчин тем мукам, что сгубили его бедного отца. Правда, у большинства его любовниц были родители, а у некоторых — братья. Спасаясь от гнева родни «обесчещенных» дочерей и сестёр, Ренар скитался от города к городу, от графства к графству, от герцогства к герцогству, пока, наконец, не очутился в Столице.       Здесь-то он и совершил главную ошибку своей жизни.

_____

      Ренар кончил, но, пока эрекция не пропала, продолжал ритмичные фрикции. Правой рукой он упирался в плешивую шкуру, нависая над Иветтой. Левой гладил низ её живота, осязая, как под горячими слоями кожи, жира и мяса движется член, и трунькал большим пальцем по разбухшему клитору. Иветта прерывисто сопела и закусывала губу, покрываясь мурашками. Закатывала глаза, ахала и извивалась, сжимая хлюпающим влагалищем член любовника, выдавливая остатки спермы.       Вдруг деревянная дверь распахнулась, грохнув о стену, и в комнату влетел мужчина лет пятидесяти — богато одетый толстяк с выпученными глазами.       — Иветта! — взревел он, сжимая трость с крупным серебряным набалдашником.       «Должно быть, её отец-купчина вернулся раньше, чем обещался», — смекнул Ренар, соскакивая с девки и прикрывая срам широкими ладонями. Наполненный спермой чехол соскользнул с увядшего хозяйства и шлёпнулся на пол. Иветта села на кровати, быстро завернувшись в бурую шкуру, и воскликнула:       — Я же просила стучаться! Вон!       — Ты смеешь выгонять мужа? Ты, подлая изменница!       — «Муж» — слишком громкое слово для тебя, — парировала Иветта, кутаясь в шкуру. — Ты не мужчина, ты ничтожество.       «Муж… — разнёсся гул по черепу Ренара; сердце рухнуло в живот, тело онемело, будто кровь застыла, перестав течь. — Я проклятый похотливый дурак! Не проверил, не убедился! Так спешил засадить этой плутовке, что принял её россказни за чистую монету! И теперь из-за меня сей порядочный человек страдает так же, как мой отец».       Дряблые щёки толстяка побагровели.       — Я тебе покажу ничтожество! — вскричал он, перехватывая трость поудобнее. — Я тебе сейчас постучу!       Спесь Иветты как ветром сдуло. Съёжившись, закрывшись руками, она возопила:       — Помогите! Ренар! Спаси меня от него!       Ещё не оправившись от оторопи, Ренар бездумно исполнил просьбу. Он перехватил бросившегося к Иветте рогоносца, выбил у него трость и, держа за ворот дорогого камзола, вытолкнул за дверь.       — Засов! — пискнула Иветта.       Ренар, начиная ненавидеть себя за то, что только что сделал, опустил дубовую доску, и медленно повернулся к девке:       — Я думал, ты живёшь с отцом.       — Так и есть. Альцест — жалкий приживала. Он из обнищавшего, зато дворянского рода, вот папенька и заставил нас пожениться.       — Ты не говорила, что замужем, — укорил Ренар.       — Это ничтожество не стоит того, чтобы о нём говорить, — отмахнулась Иветта и призывно протянула тонкие руки: — Иди же ко мне, мой отважный защитник!       — Иветта! — завыл Альцест из-за двери. — Иветта, впусти меня!       Она расхохоталась, поправляя бурую шкуру на плечах, похожая в ней на сытую медведицу — бессовестное самодовольное животное, движимое жестокими инстинктами.       — Ну, что ты встал? — спросила Иветта Ренара. — Боишься этого увальня? Да ничего он нам не сделает! Он зависит от отцовских денег, так что не посмеет ни причинить мне вред, ни развестись. Ну же… — она похлопала ладонью по простыне, будто подзывала кота. — Иди сюда. Мы будем любить друг друга, а Альцест будет скулить под дверью, слушая наши стоны, и, может, дрочить… Слышь, муженёк? — крикнула Иветта грубым голосом базарной торговки. — Будешь теребить свой сморчок, пока меня трахает настоящий мужик?       Дверь сотряс грузный удар. Иветта вздрогнула и страстно хмыкнула, словно её возбуждала беспомощность супруга и собственная безнаказанность. Злорадство её было столь подло, столь омерзительно, что Ренар больше не мог сдерживать гнев.       Сердце, наконец, вновь забилось, и он истерически расхохотался. Иветта тоже смеялась, думая, что любовник разделяет её веселье. Ренар резко смолк, нагнулся и подобрал тяжёлую трость господина Альцеста. Иветта выплюнула ещё несколько смешков, будто последние капельки спермы из кончившего члена, и изумлённо вытаращилась на любовника.       Тот молниеносно вскочил на кровать и с размаху ударил девку набалдашником в висок. Иветта как сидела, так и опрокинулась на бок. Заверещала. Попыталась укрыться шкурой с головой, как дитя, прячущееся от монстра под одеялом. Затем кинулась к двери, отчаянно взывая:       — Альцест!       Ренар не дал ей добежать и впустить мужа, вмиг произведённого из «ничтожеств» в «защитники». На полпути к двери он схватил Иветту за всклокоченные волосы и дёрнул назад, повалив на пол. Уселся ей на грудь и с силой надавил тростью на горло. Иветта дёргалась под ним, её крики сменялись хрипами, лицо пунцовело. В лезущих из орбит глазах читалось искреннее непонимание: «За что? Что я такого сделала?» Она в упор не видела своей вины.       Трости стало мало, чтобы утолить Ренарову ярость. Не додушив Иветту, он отложил палку и принялся бить наглую бабскую рожу кулаками. Её жалобные вопли и тщетные попытки вырваться оказались слаще страстных стонов и оргазмических судорог. Член Ренара вновь встал от радости, от чувства громадного облегчения и свободы наконец-то делать с женщинами то, что он по-настоящему хотел делать. С тех пор, как адюльтер матери сгубил его отца.       Опьянённый самоправедностью, самопровозглашённый судия и палач предательниц Ренар схватил голову подсудимой Иветты и несколько раз приложил её затылком об пол. Поднялся с неё, снова подобрал трость. Живучая, как таракан, девка свернулась калачиком и всхлипывала:       — Не бей. Не надо. Пожалуйста. Помогите. Больно.       Ренар огрел её палкой по согнутой спине, оставив наливающийся цветом длинный синяк. Затем ещё и ещё раз. Удары серебряного набалдашника сыпались на хребет и бёдра, ноги и руки, плечи и макушку, покрывающиеся гематомами. Иветта глухо мычала и плакала.       Когда она прекратила издавать звуки, Ренар пнул её, и ставшее податливым, как тряпичная кукла, тело раскинулось на полу. Ренар глянул на дверь: в его висках оглушительно стучала кровь, поэтому он не слышал, а только видел, как доски содрогаются от ударов, а с косяка сыплется труха.       Тут до Ренара дошло, что он сотворил. Быстро натянув брюки, сапоги и рубаху, он посмотрел на занавешенное окно. Выпрыгнуть, сбежать… и метаться, как травимый гончими зверь? «Нет, — сказал он себе. — Пусть я лицемер и обманщик, но всё-таки я не вшивая вечно «невиноватая» баба. У меня ещё осталось достаточно чести, чтобы встретить последствия своих поступков». Впрочем, он не собирался облегчать задачу тем, перед кем ему предстояло держать ответ, и потому не стал отпирать дверь.       Дожидаясь, пока слуги Альцеста сами выбьют её тараном (похоже, именно это происходило по ту сторону), Ренар со всей дури всадил трость во влагалище Иветты, а затем начал бить сапогом по набалдашнику, вгоняя палку глубже. От его ударов бездыханное тело ползло по полу, пока не упёрлось башкой в стену. «Если девка до сих пор не сдохла, а лишь притворялась мёртвой, как делают некоторые животные, почуяв опасность, уж теперь-то у неё наверняка разорваны все внутренности», — удовлетворённо подумал Ренар, глядя, как из волосатой манды сочится кровь, пачкая набалдашник трости.       Засов треснул, и в комнату ввалился господин Альцест с троицей дюжих слуг, один из которых держал бревно.       — Простите, господин, — вежливо сказал Ренар, сжимая пальцы в кулаки в попытке унять дрожь. — Я не ведал, что порочу ваше доброе имя, вступая в связь с этой потаскухой. Но, как видите, я покарал её за неверность вам.       — Иветта! — заорал Альцест, падая на колени возле трупа. — Убивец! Держите его! Проклятое чудовище!       Двое слуг схватили Ренара под локти и для острастки врезали под дых. Ренар скорчился, по-рыбьи раскрывая рот, тщетно пытаясь вдохнуть. Он, конечно, не надеялся, что за содеянное ему вручат медаль, но всё-таки реакция Альцеста его раздосадовала.       — Иветта, Иветта, о, моя родная прекрасная Иветта! — рыдал толстяк, целуя и баюкая на руках пятнистый от синяков труп с торчащей между ног тростью. — Стража! Зовите стражу!       «Вопреки измене и вопиющему неуважению он продолжает любить эту прошмандовку, — удивился Ренар. — Кажется, он и впрямь ничтожество».