Безумная принцесса

      Король Дамиан II сидел в своём кабинете, погружённый в тяжкие думы. Он полагал, что брак с юной графиней Розеттой, единственной, кому он мог доверять почти так же, как своей первой супруге, погибшей безвременно и нелепо, вернёт ему счастье и душевный покой. Но терзания государя лишь усилились.       Он боялся, что ребёнок, уже четвёртый месяц растущий в чреве Розетты, снова окажется девочкой, а не желанным сыном-наследником. Ещё больше он боялся, что вероятная дочь родится такой же такой же безумной, как Амаранта.       Воспоминания о ней были тягостны.       Вот она носится по коридорам замка и весело хохочет, волоча на поводке пёсье чучело, которое подпрыгивает и стучит о каменные плиты. Она обращается с ним, как с живым, и это наполняет встречных придворных суеверным ужасом. Тогда король запрещает дочери играть со щенком в замке, и с тех пор она «выгуливает» его в парковой глуши. Швыряется чучелом в белок, а те прыскают во все стороны. Однажды случайно пришибает белку, тащит домой, потрошит, сдирает шкуру — руки по локоть в крови — и делает своё первое чучело. Ей нравится. Она начинает сама подманивать белок орешками, ловит их и душит, на голубом глазу заявляя: «Это всё Шарль». Спустя несколько лет, обмотав поводок с мёртвым псом вокруг шеи, бросается в пруд. Её, полузадушенную, полузахлебнувшуюся, спасают, и король в сердцах кидает чучело Шарля обратно в воду. Но это не помогает.       Вид обезумевшей дочери страшит и печалит Дамиана, но гнев сильнее. Она подобна дикому зверю, только вместо тупых инстинктов у неё извращённые выверты порченого разума. Так или иначе, её бесполезно вразумлять, бесполезно увещевать, упрашивать и договариваться. Можно лишь выдрессировать, что безутешный отец и пытается сделать.       Когда принцесса убивает жениха, король понимает, что потерпел крах. Но рука не поднимается казнить родную дочь, как того требует закон и дипломатия, и он прячет её, покрывает безумную душегубку, будто сам становясь преступником. Рука не поднимается… но поднимается что-то другое. Безысходная ярость и похоть, копившаяся годами после смерти любимой супруги, берут верх — и отец насилует Амаранту, словно сам обезумел.       После этого приходит вина, что заставляет Дамиана позволить дочери быть полноправной хозяйкой в собственном узилище и регулярно присылать ей подарки: древние манускрипты, редкие безделицы и артефакты для её коллекции, и живых игрушек — лиходеев-смертников, коих не жалко отдавать на потеху изуверке…       Когда Дамиан женился на Розетте, он полагал, что новая любовь, которую он не чаял обрести, вытеснит вину из его помыслов. Но вина удвоилась. Король хотел открыться королеве, но должен был лгать ей о судьбе Амаранты, и стыдился того, что лжёт любимой. «Это ради сохранения мира с герцогом Жоффруа. Нельзя, чтобы кто-то, кроме меня и самых доверенных из моих воинов, знал о тайной жизни Амаранты, — говорил он себе и тут же корил себя: — Выходит, Розетте я не доверяю? Но разве она, вернувшая в моё одинокое угрюмое существование счастье любви, не заслуживает этого? Оскорбляю ли я супругу сомнением в её способности держать язык за зубами? Или, наоборот, берегу её от тяжкого знания?»       — Проклятье! — воскликнул раздираемый противоречиями король.       Вскочил, опрокинув стул, и принялся колотить могучим кулаком в гранитную столешницу. От сильных ударов кожа на костяшках трескалась, и по зернистому красноватому камню размазывалась кровь. Руку от кисти до локтя пронзила боль сломанных пальцев, но король не останавливался.       В замке щёлкнул ключ, который Дамиан вручил супруге в день свадьбы как знак доверия, и в кабинет заглянула Розетта — среднего роста, со здоровым румянцем на щеках, облачённая в струистое малахитовое платье, расшитое золотыми нитями; зелёная ткань обтягивала уже довольно заметный круглый живот. Тонкие черты лица королевы отразили страх и недоумение:       — Дамиан, что ты делаешь?       Она подбежала к мужу, схватила его за запястье и поднесла окровавленную руку к лицу. Склонилась, забрав за ушко вьющиеся рыжеватые локоны, и подула на рану. Король поморщился — от её заботы стало лишь больнее.       — Что гнетёт тебя? — вопросила Розетта. — Ну же, не бычься. Я знаю, ты считаешь, что король должен всегда быть непоколебим и не показывать слабостей, но то — на людях. С женой-то, матерью твоего ребёнка, можешь не притворяться.       — Не стоит тебе слоняться по замку, — буркнул Дамиан, отдёрнув разбитую руку и стараясь не допустить на лицо гримасу боли. — Иди лучше полежи.       — Дамиан, я не больна, чтобы целыми днями отлёживаться, — строго сказала королева. — О чём ты беспокоишься?       — О дочери, — вырвалось у короля.       Розетта машинально положила ладонь на живот и удивлённо приподняла бровь:       — Почему ты уверен, что будет девочка?       — В прошлый раз была, — пожал плечами Дамиан, мысленно распекая себя за оплошность.       «Я не могу больше врать Розетте, — подумал он. — Посему я обязан превратить свою ложь в правду. Амаранте пришло время умереть по-настоящему. Я сам возглавлю штурм её катакомб… как только сломанные пальцы срастутся».

_____

      На цепь Ренара так и не вернули. Ночевал он всегда вместе с принцессой, а днями либо штудировал трактаты о военном деле по её повелению, либо исполнял мелкие хозяйственные работы в запутанных каменных коридорах. Едва завидев служанку в вуали, телосложением схожую с Виолеттой, Ренар прятался за угол или, если обстоятельства не позволяли скрыться, натягивал чёрный капюшон на лицо, становясь неотличим от прочих прислужников Её Высочества. Надобность в изуродованной Виолетте отпала, значит, причин знаться с нею не осталось.       Прочие черноплащники, бок о бок с которыми Ренар работал, были неболтливы, но говорили достаточно, чтобы он убедился: принцесса не фантазирует, а действительно планирует пойти войной на Столицу. «Её Высочество прочит меня в одного из своих военачальников, — рассуждал Ренар; в долгих странствиях ему случалось подраться, но солдатом он никогда не был. — Это мне не с руки, да и её идеи, хоть и звучат благостно, совершенно завиральные. А главное: даже если поверить в её россказни о мощи одурманенных зельями и гипнозом латников, воинов Королевства всё равно в сотни раз больше. Может, принцесса и прорвёт оцепление вокруг усадьбы над катакомбами, но в конечном итоге обязательно проиграет. Поистине, она безумна, если не понимает этого! Разве что надеется, что часть королевских войск примкнёт к ней… Впрочем, меня это не касается. Оказавшись, наконец, на поверхности, надо дать дёру при первой возможности. Я сумею затеряться на просторе, и принцесса меня не выследит. Если вообще попытается: в военном походе-то у неё будут более насущные задачи, чем поимка одного дезертира».

_____

      Ужин подали в спальню принцессы. На Амаранту, обычно питающуюся лишь спермой и сластями (о проглоченных ею сосках Виолетты и яйцах Жака Ренар старался не думать) внезапно напал жор, и она уписывала луково-картофельный суп-пюре за обе щеки.       Нагая, она сидела, скрестив ноги, на краю кровати и, склонившись над тележкой, уплетала суп. Ренар, в такой же позе и облачении, сидел на полу напротив неё и тоже ел, любуясь её бултыхающимися смуглыми сиськами.       — Завтра выступаем, — огорошила его Амаранта, вылизав тарелку.       Сердце Ренара заколотилось от радостного предвкушения: «Скоро сбегу!» Однако, дабы убедить принцессу, что является её верным сподвижником и искренне печётся о судьбе похода, он заметил:       — Зима близко. Сегодня крестьяне с поверхности приносили продукты и наследили снежной слякотью. Не лучше ли дождаться сухой погоды?       — У меня нет времени. Ты говоришь, что отец женился в начале лета. Зная его приверженность правилам, он наверняка впервые переспал с новой женой в брачную ночь. Я исхожу из предположения, что тогда и был зачат ребёнок. Получается, королева сейчас на шестом месяце. Когда у неё родится сын, отец утвердится в мысли, что другие потомки ему больше не нужны, и явится по мою душу. Я хочу опередить его.       — Что ж, тебе виднее, — уступил Ренар и поднял бокал вина: — За твою победу.       — За нашу победу, — поправила Амаранта, чокаясь с ним.       «Неужели я и вправду настолько ей приглянулся? — горделиво подивился Ренар. — Вот уж не думал, что соблазню аж принцессу. Тем более, такую — не от мира сего».       — Позволь невежливый вопрос, — осмелел он.       — Вопрос позволю, но не знаю, отвечу ли, — шутливо подмигнула Амаранта.       — Ты бесплодна, значит, даже отвоевав у отца престол, не сможешь продолжить королевский род. И ты, кажется, сама понимаешь, что сумасшедшая. Твои идеи по переустройству Королевства хороши, но годишься ли ты на роль подлинной правительницы, которая сможет претворить их в жизнь и обеспечить новое поколение государей, которые продолжат твои начинания?       — Нет, — запросто ответила Амаранта. — Поэтому мне и нужны такие разумные советники, как ты. На первых порах я буду править железной рукой и держать всех в страхе, дабы приверженные нынешним порядкам мужчины не взбунтовались, а женщины не смели злоупотреблять новообретёнными правами. А ваша задача — сдерживать мои особо жестокие порывы. Когда порядок, наведённый страхом передо мной, устоится, я созову герцогов и изберу из них нового короля. Ну, или пощажу теперешнюю отцовскую супругу, пока она не родит, и возведу на престол своего единокровного братика или сестрёнку, когда подрастёт. Ещё не решила. А за собой оставлю пенитенциарную систему.       В путешествиях Ренар нахватался обрывочных знаний из разных областей, но полноценного образования не получил, поэтому изредка учёные словеса ставили его в тупик.       — Пенетрационную? — переспросил он.       — И её тоже, — хрипло расхохоталась Амаранта. — У меня и то, и другое неплохо выходит. Давай ещё выпьем!       — Так что за ветвь правления ты намерена возглавить? — полюбопытствовал Ренар после нескольких глотков и тостов.       — Пенитенциарную, — повторила принцесса. — За годы, проведённые здесь, я наловчилась наказывать лиходеев. Этим и продолжу заниматься, когда свершу задуманное. Откупорь вторую бутылку.       Ренар послушался, наполнил бокалы и спросил, сам не зная, зачем:       — Почему ты содрала лицо Виолетты? Если читаешь приговоры всех, кого сюда привозят, ты должна была знать, что она никого не убивала. Да, она пыталась устроить побег своему брату-душегубу, но в итоге её саму обманули стражники. Её преступление не так велико, чтобы заслужить… твоё внимание.       — Но разве я не сумасшедшая? — лукаво прищурилась принцесса. — Разве мне не всё равно, кого увечить ради забавы и исследований? Радуйся, что я хотя бы пытаюсь направить свои поползновения в благое русло. А Виолетта почти сразу по прибытии испортила мне…       — Прости, что назвал тебя сумасшедшей, — потупился Ренар. Ему резко расхотелось слушать о блажи, заставившей принцессу изувечить служанку. От мыслей о мучениях Виолетты неприятно колола совесть.       — Пустяки! — отмахнулась Амаранта. — Я же говорю: такие, как ты, нужны как раз, чтобы осаживать меня, если я заиграюсь. Пей ещё вина!

_____

      Ренар очнулся нагишом в незнакомом просторном зале. Он был привязан к массивной каменной колонне: одна верёвка туго стягивала вывернутые назад руки, ещё две — ноги у щиколоток и чуть выше колена, четвёртая веревка держала его поперёк груди, а пятая, посвободнее прочих, чтобы пленник не задохнулся, лежала на шее. Во рту был кляп, а член стоял, сжатый у основания кольцом, что препятствовало спаду эрекции.       «Сука! Она меня опоила! — сообразил Ренар. — Но как? Ведь мы пили из одной бутылки. Может, принцесса травилась малыми порциями снотворного, чтобы выработать устойчивость к нему? Да какая разница!»       Закрутив головой, Ренар увидел, что стоит в длинном-предлинном ряду колонн, к каждой из которых привязан голый мужчина с заткнутым ртом и окольцованным эрегированным пенисом. А напротив, у другой стены зала, высилась точно такая же шеренга колонн со связанными пленниками. Под потолком горели люстры со свечами, а за колоннами клубился мрак.       Многие мученики принцессы были исполосованы старыми шрамами от кнута. Иные лишены одного или обоих глаз, носа, ушей, кусков щёк или губ так, что виднелись зубы и дёсны, пальцев, целых рук и ног. В глаза Ренару бросился один узник со здоровенным стояком, но без мошонки под ним, и он отвёл взгляд. Некоторые возмущённо мычали, едва дёргаясь в тугих путах, некоторые горько плакали.       «Их десятки! — поразился Ренар. — Теперь ясно, чем занималась принцесса в перерывах между пытками меня и Жака. У неё ещё куча таких же узников! С ними-то она и развлекалась, пока мы с Жаком оправлялись от её игр. И все они, похоже, сейчас здесь, а может и черноплащники в придачу. Неужели принцесса решила оставить в своём войске только надёжных загипнотизированных латников, а от нас избавиться? Очередной приступ жестокости? И, как интересно, я должен вразумить её с кляпом во рту? Она же сама сказала, что для этого я и нужен… «Она же сама сказала»? Идиот! Мало ли, что говорит баба? Какой бы безумной она ни была, самка остаётся самкой, и верить ей нельзя! Как я мог забыть об этом? Известно, как: её хорошее отношение, внезапно сменившее пытки, и счастье не видеть больше чудовищный лик Виолетты, а видеть милое личико Амаранты одурманили меня вернее её проклятых зелий. Я расслабился! Позволил себе расслабиться рядом с женщиной — и вот расплата! Надо было прирезать её, растерзать, как Иветту, пока предоставлялся шанс. По крайней мере, умер бы в бою со стражниками, а не оказался бы вновь беспомощным перед бабскими выкрутасами».       — Хенах! — раздался из-за колонны знакомый сдавленный картавый шёпот.       «Виолетта! Она пришла ко мне! Она всё ещё на крючке! Развязывай быстрее!» — восторженно замычал Ренар, чувствуя, как служанка дёргает верёвку, стягивающую его руки.       — Мы сбежим, — быстро зашептала Виолетта, и сердце Ренара забарабанило радостный марш. — Тот латник, что всегда меня охханял, — это мой милый бхат Виан. Он попал к пхинцессе на несколько месяцев ханьше меня, она искалечила его и одухманила, обхатив безвольным слугой. Но он узнал меня, и колдовство пхинцессы хазвеялось! Пхинцесса люто осехчала. Она обновила гипноз и повелела Виану дехжать меня, пока она снимает кожу с моего лица, чтобы пховехить действенность повтохного заклятья. Оно не подействовало, ибо бхатская любовь оказалась сильнее чехнокнижного лиха. Но я шепнула Виану, чтобы он всё хавно меня дехжал, чтобы пхинцесса ничего не заподозхила и, успокоившись, оставила нас в покое. Я пожехтвовала лицом, дабы не хазлучиться снова с бхатом. С тех пох мы вдвоём тайком исследовали катакомбы и недавно нашли забытый всеми туннель, ведущий далеко за пхеделы усадьбы и огхаждения. Сегодня мы по нему сбежим… — вдруг Виолетта прекратила теребить узел, и Ренар ощутил, что верёвка ничуть не ослабла, — … а ты останешься здесь.       Сердце Ренара ёкнуло, он забился в путах, замычал: «Что? В смысле? Я не понимаю!»       — Ты подло влюбил меня в себя хади выгоды. Ты пользовался моей наивностью, — прошипела Виолетта. — И тем убил всё, что от неё осталось. Даже если я повехю, что ты испытывал ко мне хоть малую толику пхиязни, она исчезла, стоило тебе увидеть моё лицо. Тогда ты начал уже откховенно лгать мне о своих чувствах, чтобы не утхатить ценного союзника. А когда пхинцесса пхиблизила тебя к себе, ты выбхосил меня, как мусох. Ты казался умным, но ты не лучше пхочих: как все, пхедпочитаешь внешнюю кхасоту и уходливую душу добхой душе в жуткой оболочке. Что ж, веселись и дальше с пхинцессой, коли она тебе милее.       Виолетта смолкла. Сквозь рык и стенания остальных пленников Ренар расслышал удаляющееся шлёпанье её ступней. «Вернись! — взревел он в кляп. — Одумайся! Ты же сейчас становишься хуже принцессы: уродливой равно снаружи и внутри! Мелкая мстительная дрянь! Не знаю, что на сегодня уготовала принцесса, но если я выживу, я настигну тебя и прикончу! Лживая девка! Ты соврала о туннеле, чтобы потешиться надо мной, но никакого туннеля нет, ты не скроешься! А если есть, я заложу тебя с потрохами, и принцесса пошлёт латников нагнать тебя и твоего поганого братца! Сука! Я же не дал принцессе оттяпать тебе клитор! Неблагодарная мразь!»       Время в истерике пролетело незаметно.       Из дальней от Ренара части зала под каменными сводами разлетелся могучий гул, и взоры пленников обратились к источнику звука. Принцесса въехала на своём несчастном «скакуне», надувая щёки, трубя в боевой горн. Как обычно, она носила лишь высокие кожаные сапоги со шпорами, но на сей раз к её наряду добавился ремень с ножнами, небрежно висящий наискось на крутых бёдрах; кончик ножен волочился по полу. В одной руке принцесса держала горн, другой сжимала короткое копье с остриём, блестящим отражённым огнём свечей. Отбросив трубу, со звоном упавшую на каменные плиты, принцесса обнажила меч, воздела его к потолку и надрывно провозгласила:       — Мои верные отважные воители! Пробил час сразиться с ужасным королём Дамианом! День сечи! День славы! Во имя справедливого мира! В бой!       Принцесса пришпорила «коня», и тот понёс её вперед, медленно переставляя тяжёлые железные копыта, приделанные к культям на месте локтей и коленей.       — Быстрее! — понукала принцесса, полосуя его бока шипастыми колёсными шпорами, оставляя красные линии. — Покажи, что значит скорость, мой резвый скакун, иначе враг нас сметёт!       В голосе Её Высочества слышалась неподдельная паника, и Ренар подумал: «Нет, она не обманывала меня, коварно втираясь в доверие, чтобы сейчас жестоко посмеяться. Ей взаправду чудится, что это и есть битва с отцом, к которой она готовилась. Она полностью обезумела!»       — Да шевелись же, злосчастная черепаха! Враг наступает! — в яром отчаянии возопила принцесса и вонзила шпоры в живот «коня».       Тот заорал от боли. Остатки его рук и ног подогнулись, и он упал под принцессой. По полу заструились алые ручейки. Принцесса, вставшая над конём, дрыгала ногами, пытаясь высвободить застрявшие в животе шпоры. Когда ей это удалось, из ран потянулись намотавшиеся на колёсики ошмётки кишок. Принцесса обрезала их мечом. Затем одним ударом отсекла «коню» голову — клинок лязгнул о каменный пол, — подняла за отросшие песочные космы и насадила на копьё. Мышечные волокна болтались под обрубленной шеей, будто крохотные щупальца, кровавые брызги сыпались на пол и стекали по древку.       — Так-то лучше, — довольно сказала принцесса, просунув копьё с головой на острие себе между ног, как детскую деревянную лошадку. — Теперь поднажмём! В атаку!       Топоча по полу, принцесса поскакала вдоль ряда колонн, в котором томился Ренар. Её шпоры, покрытые кишечной плотью и слизью, почти не звенели. Пухлые ляжки и ягодицы подрагивали, наливные груди подпрыгивали, и развевались лоснящиеся смоляные волосы. Увлажнившиеся половые губы прикусили окровавленное древко, которым она с нажимом натирала промежность.       Мастурбируя на скаку, принцесса взмахивала мечом и рубила стоячие члены связанных пленников. Мясистые стволы и кусочки задетых мошонок шмякались на пол. Вывалившиеся розовато-белёсые яички катились по каменным плитам либо повисали на семенных канатиках. Из ран в паху толчками выплёскивались лужи крови. Иные раненые сразу теряли сознание, иные вопили в кляпы. Под сводами зала сводящим с ума гулом парили глухие крики боли и неотвратимого ужаса.       От страха перед приближающейся принцессой некоторые пленники мочились: золотистые струи били вверх из вздыбленных стояков и описывали дугу в воздухе, опускаясь в центре зала. Принцесса скакала под этими журчащими арками, словно под анфиладой парковых фонтанов, и издавала грозные боевые кличи вперемешку с весёлым визгом и страстными оргазмическими стонами.       Стараясь не замечать крови и изуродованных тел, Ренар смотрел налево — фокусировался на трясущихся смуглых дойках Амаранты. Невзирая на страх, его член подёргивался, похотливо напрягаясь, и с вершины головки слетали капельки предэякулята. «Дрянная Виолетта могла бы хоть руки мне развязать, — досадовал Ренар, пытаясь заглушить животный ужас гневом на служанку. — Раз уж деться некуда, так хоть подрочил бы — испытал удовольствие напоследок».       Между тем принцесса была уже в пяти мучениках от Ренара, и сердце его готово было выскочить из груди…       Вдруг справа раздался деревянный треск и грохот. Засов на вратах зала преломился, дубовые створы распахнулись, и в зал повалили воины в серебристой броне королевской гвардии.       — Отец! — яростно вскричала принцесса, отвлекшись от узников у колонн. — Сам король вышел на поле боя! В атаку! В атаку!       Из мрака за колоннами выступили безмолвные чёрные латники. Гремя доспехами, они окружили принцессу и ринулись навстречу королевским воинам. Бред Амаранты обернулся явью!       Под сводами зала раскатывалось эхо скрипа сошедшихся в клинче клинков и отрывистых команд, стального лязга и предсмертных криков. Привязанные к колоннам пленники взирали на сечу с изумлением и надеждой, благодаря судьбу за избавление от принцессы. Они жмурились и втягивали головы в плечи от громких звуков, и сердца их боязливо замирали: а вдруг безумная мучительница всё-таки победит? Ренар щурился, вглядываясь в чёрно-серебряную мясорубку, крутил головой и вытягивал шею, чуть не душа себя верёвкой.       Принцессу было не увидать за чёрными спинами её латников. Они и впрямь бились, не ведая боли и устали, и мощь их была велика. Серебристые воины искусно разили их мечами в редкие узкие бреши между латными пластинами, а те словно не замечали этого, только по воронёной стали струилась кровь. Чёрные стражи в свою очередь с огромной силой проминали и пробивали броню королевских бойцов, крушили их черепа сквозь шлемы, и одно серебристое тело за другим валилось на пол без дыхания. Впрочем, в зал вбегали новые и новые подкрепления снаружи, а число чёрных латников не росло. Постепенно оно стало уменьшаться. Наконец, серебристые воины заполонили зал и окружили горстку чёрных латников, тесня их сомкнутыми щитами, разя мечами и пиками.       — Расступитесь! — раздался громовой хрипловатый голос, и взоры обратились к самому королю.       Он был поистине громаден — выше и плечистее, чем даже Жак. Одет в тусклый стальной панцирь, с двуручным мечом наперевес. Непокрытая голова была почти полностью белой, и на фоне седин его суровое смуглое лицо казалось практически чёрным.       — Амаранта! — воззвал он.       Пользуясь тем, что натиск гвардейцев прекратился, последние трое чёрных латников бросились на короля, и Ренар узрел-таки принцессу, которую они прежде заслоняли собою. Копья-скакуна при ней не осталось. Она стояла, согнувшись, расставив ноги в боевой стойке, и тяжко дышала. Растрёпанные волосы слиплись от крови и пота. Из глубокого пореза на правом плече по руке струилась кровь, но кулак ещё крепко сжимал рукоять короткого меча.       Крякая от натуги, король Дамиан обрушивал свой двуручник то на одного из наседающих латников, то на другого. Одна воронёная туша лишилась руки, но продолжала делать выпады клинком. Второму король разрубил голову надвое — его зловещий тяжёлый клинок словно не заметил шлема. Третий поразил короля в бедро, но тот мощно оттолкнул латника в сторону своих бойцов.       Они набросились на врага, будто муравьи на труп. Кто-то сорвал с латника шлем, и Ренар узнал Жака. Кто-то другой всадил клинок ему в висок, и бывший разбойник, наконец, отмучился, грохнувшись на пол.       Тем временем король сразил однорукого латника и вперил карие глаза в дочь.       Нагая принцесса бесстрашно устремилась к бронированному отцу. Он отбил её молниеносный выпад, выбив клинок из руки. Не прерывая единого плавного движения, крутанулся — и снёс ей голову с плеч. Кровь, хлынувшая из шеи, окутала пышное тело багровым саваном, и оно повалилось навзничь.       Отрубленная голова откатилась Ренару под ноги. Моргнула и вывалила язык, будто хотела слизнуть тягучую капельку сладкой смазки, стекающую с его члена. Моргнула ещё раз — и глубокие красновато-карие глаза в лучистой сети морщинок остекленели, как у чучела.       Пленники, по-прежнему привязанные к колоннам, восторженно загудели в кляпы, чествуя своего избавителя.       — Рассредоточиться, обыскать катакомбы, — раздавал приказы король, которого обступили гвардейцы… А здесь всех казнить… — он обвёл возмутившихся узников мрачным взглядом: — Разве каждый из вас не преступник, приговорённый к смерти? Жестокий убийца, закоренелый грабитель, Островной шпион, насильник… Я делаю то, что давно дóлжно было с вами сделать.       «Зараза, — подумал Ренар. — Что ж, дети у меня наверняка где-то есть. Я жил, как хотел, и, как положено в природе, оттягивал свою смерть столько, сколько мог. Грех сетовать на судьбу. По крайней мере, меня убьёт не баба».

_____

      Тесный туннель с земляными стенами казался бесконечным. Долговязая Виолетта, одетая в сапоги, штаны и рубаху, украденные из каморки черноплащников, шла, согнувшись в три погибели. Она разгоняла затхлую сырую тьму факелом. За ней еле-еле протискивался могучий Виан. В латах он не пролезал вообще никак, поэтому их пришлось бросить. Поминутно оборачиваясь к брату, Виолетта всхлипывала: вид мертвенно-бледного лица, изъязвлённого шрамами, наполнял её жалостью и беспокойством о будущем: «Где же мы теперь найдём приют, такие изуродованные? Впрочем, даже сгинуть в глуши от голода и холода лучше, чем страдать ради забав принцессы. Главное, что мы с братом вновь будем вместе». Ловя слезливый взгляд сестры, Виан ободряюще улыбался безъязыким и беззубым ртом.       Внезапно сзади донеслось грозное эхо:       — Стоять, именем короля!       «Короля? — вздрогнула Виолетта. — Здесь король? Что происходит?»       — Ы-ы, а ы а-ы-у, — самоотверженно вызвался Виан: «Беги, я их задержу».       — Не выдумывай, — шикнула на него Виолетта. — Пожалуйста, скохее!       Они продолжили путь по туннелю. Эхо окликов преследователей становилось всё громче и отчётливей:       — Мы знаем, что вы там: у входа брошенные латы, а на земляном полу свежие следы. Не отягощайте свою вину бегством, и суд короля будет справедлив!       Вскоре совсем близко послышалось пыхтение и грузное шарканье. Виан остановился, разворачиваясь в тесном проходе. Сбросил с плеча котомку со снедью и направил острие клинка во тьму, что беглецы оставили позади.       — Что ты делаешь? Пошли! — Виолетта потянула его за рукав кожаной куртки.       — Э-ы!       — Да не побегу я, духень! Даже знай я заханее, чехез что мне пхидётся пхойти, чтобы воссоединиться с тобой, я бы повтохила каждый свой шаг и каждое слово.       Мрак тоннеля, будто горящие глаза хищника, пробуравила пара факелов. Вспыхнули рыже-серебристые блики полированных нагрудников.       — А-а а о, — велел Виан: «Прячься за мной».       Издав боевой клич, он попёр на противников. Но он был слишком крупным, чтобы развернуть свою мощь в тесном проходе! Раздались звуки борьбы — Виолетта не успела ничего сообразить, как вдруг увидела, что куртка на спине брата натянулась. Чёрную стёганую кожу прорвал окровавленный наконечник копья, а затем втянулся обратно.       — Виан! — закричала Виолетта. — Виан! Нет!       Она сорвала с головы платок и откинутую вуаль и с диким воплем вскочила на повалившегося лицом вниз брата, надеясь отпугнуть преследователей своим жутким видом: «Это не беглая служанка! Это демон из глубин преисподней явился по ваши души!» Воины в серебристых панцирях и впрямь отпрянули, но лишь на мгновение. Когда они снова двинулись на беглянку, та, никогда в жизни не дравшаяся, растерялась — и удар дубинкой в лоб оглушил её.

_____

      Очухавшись, Виолетта поняла, что два солдата волокут её опостылевшими каменными коридорами. Судя по наклонам их голов в серебристых шлемах, они старательно отворачивались от её лица. «Я виновата, что Виан умер, — с ужасом осознала Виолетта. — Если бы мне не приспичило позлорадствовать над Ренаром, задержки бы не вышло, и мы бы успели улизнуть. Потакание своей злобе и мстительности не приносит ничего, кроме горя».       Вошли в зал, где принцесса устраивала «битву». Серебристые воины разделились на три группы. Одни с почётом и скорбью уносили своих павших соратников. Другие снимали воронёные латы с поверженных стражей Её Высочества, стаскивали трупы в груду посреди зала и поливали маслом, готовясь поджечь. Третьи отвязывали от колонн обезглавленных пленников и относили их тела и головы в тот же растущий курган из мертвецов.       Виолетта боязливо покосилась туда, где оставила Ренара. Жилистое поджарое тело, которым она когда-то грезила, было ещё привязано. Рельефный торс заливала кровь из шеи, уже остановившаяся, а над шеей в колонне виднелась выщерблина — туда пришёлся удар палача. Густо побагровевший член Ренара, по-прежнему скованный эрекционным кольцом, обвис и обмяк, но в размерах почти не уменьшился. От головки протянулась тонкая леска предэякулята, стекающая в раззявленный рот головы принцессы, что лежала в ногах Ренара. Его голова валялась там же, словно целуя принцессу в щёку.       Виолетта закашлялась от приступа тошноты и горькой досады, что Ренар, казалось, не обделённый остроумием, своеобразным благородством и принципами, предпочёл такую судьбу жизни с нею. Ведь она любила его!       Миновав зал-бойню, Виолетту потащили дальше.

_____

      Её привели в спальню принцессы. На кровати, привалившись спиной к горе подушек, полулежал король Дамиан — старик, но отнюдь не дряхлый, а могучей стати. В его сединах ещё угадывались редкие чёрные волоски, брови были сурово сдвинуты, глубоко посаженные карие глаза смотрели цепко. На полу лежали его раскрытый нагрудник, кованые сапоги и брюки. Правая штанина панталон, пропитавшаяся кровью, была распорота, ляжку и бедро стягивали тугие бинты.       Один из воинов разворошил письменный стол принцессы и подносил королю кипы бумаг и свитков из него. Государь бегло просматривал документы и возвращал бойцу, кивая на пылающий камин. Бумаги сгорали в пламени.       — Имя? — спросил король, повернувшись к Виолетте. Взгляд его был жёсток, но в нём не читалось ни страха, ни отвращения. Наоборот, померещилось, что при виде демонического лица служанки он чуть смягчился, и в нём промелькнули сострадание… и стыд.       Виолетта назвалась. Некоторое время король ворошил пергаменты, разбросанные по кровати. Затем нашёл её старый судебный приговор и бегло проглядел его. Снова посмотрел на Виолетту:       — Как ты здесь оказалась? Тут написано, что за твоё преступление — пособничество в побеге — казнь не полагается.       Виолетта рассказала, как было дело, и король сухо осведомился:       — Ты умственно отсталая?       — Навехное… — вздохнула Виолетта.       — Виан, Виан… — пробормотал король, опять зарывшись в документы. — Так, вот он… Соболезную, но твой брат был приговорён к повешению. Он должен был умереть. Что до тебя, ты давно отбыла свой срок заключения и натерпелась куда больше, чем в тюрьме. Ты свободна.       — Государь, — обеспокоенно шепнул ему один из ратников, видно, повыше рангом, раз смел перечить, — нельзя отпускать её. Она знает, что Её Высочество прожила дольше, чем народу положено думать. Нужно избавиться от всех свидетелей.       — Я понаделал ошибок, и пора их исправлять, — возразил король. — Я поступлю по закону и справедливости, и встречу последствия, какими бы они ни были.       Виолетта молчала. Она не разбиралась в политике и не понимала, почему так важно, чтобы ужасные забавы принцессы в катакомбах оставались тайной. Верно, государь боится за репутацию своего рода, а может, тут и ещё что-то кроется. Впрочем, Виолетте было всё равно, убьют её, или нет. Если бы она только не поддалась злости и не потратила время на последнее издевательство над Ренаром! Они с Вианом были бы уже на воле! А без него…       — Твоё лицо болит? — бесцеремонно спросил король.       — Нет, — отозвалась Виолетта. — Оно вообще ничего не чувствует.       — И нет ни заражения, ни гниения?       Виолетта покачала головой.       — Что за составом оно покрыто?       — Не знаю. Пхинцесса свахила… — неопределённо пробубнила Виолетта, пожимая плечами.       — Разум моей дочери был подобен чуду, — грустно сказал король. — Увы, у слов «чудо» и «чудовище» один корень… Хочешь служить в моём замке?       — А? — встрепенулась Виолетта. — Но я… я выгляжу… негоже при двохе-то…       — А в монастырь пойдёшь? Можешь дать священный обет всегда скрывать лицо. Церковники уважают такое.       Как Виолетта ни была разбита горем, она всё же засмущалась. Подумать только: сам король пытается устроить её судьбу!       — Я… п-пхаво, не знаю, Ваше Вели… Да чем же я заслужила ваше попечение? — удивилась Виолетта, вдруг испугавшись: «Небось, король такой же извращенец, как принцесса. Это у них в крови. Его возбуждает моё уродство, и он станет меня насиловать… Хотя тогда, наверное, не предлагал бы уйти в монастырь».       — Моё благоволение к тебе небескорыстно, — признал государь. — Я рассчитываю, что потом, в более спокойной обстановке, ты подробно поведаешь мне, как жила моя дочь.       Виолетта потупилась, отчего-то устыдившись, будто увидела то, что ей не полагается, и сделала вид, что ничего не заметила. Этот мрачный и довольно грубый человек был преисполнен сожалений. Он любил дочь какой-то горькой изломленной любовью, как бы сам себя презирая за то, что её испытывает. Родительские нежность и забота были обрублены прокрустовым ложем долга и древних правил, но их культи остались…       — Да, — прошептала Виолетта, глядя в пол.       — Ну, а покамест проверим, на что ты годишься, — сказал король с фальшивой бодростью. — Ступай наверх и затем доложи мне, успешно ли мои стражи эвакуировали крестьян из усадьбы. Прикройся чем-нибудь, если стесняешься людей.       У Виолетты закружилась голова от внезапного осознания: «Сейчас, спустя годы мучений, не в квадратике недостижимого окна, а во всей бескрайней полноте… я всё-таки снова увижу небо».