Ананкаст

Ночные огни причальных фонарей, небольшая яхта в фиолетовом свете. Позади застыли взъерошенные, избитые люди, отделенные от смерти одним лишь гневным криком. Килгрейв целовал Триш. Вернее, не так, скорее слюняво засасывал. И смотрел на Джессику — омерзительный, жалкий, лиловые венки разбухли на шее — пожирал фанатичным взглядом. Испытывал ее. Ну ничего, над выдержкой она основательно поработала. «Еще немного потерпеть, Пэтси, держись, только держись». Вот-вот все закончится. Хлопал, кусок идиота, ухмылялся. Подпустить ближе, еще ближе, почувствовать одеколон, тяжелое дыхание. Говорил что-то, надеялся на свою разросшуюся опухолью способность, будто та могла починить все, сделать из куклы человека. Джонс не имела права допустить, чтобы он ушел живым, пусть Фелл со своими проповедями в другом месте ищет себе заблудшую душу. Килгрейв был безнадежен. «Какое же ты дерьмо», — подумала Джессика, почти искренне улыбаясь. Конечно же, он купился. Дело осталось за малым: свернуть поганцу шею, забрать сестру и наконец вычеркнуть эту главу из своей жизни. Время замедлилось, сжимаясь до небольшого островка вокруг них. Рука будто сама собой потянулась к нему, хватая под челюсть, приподнимая над землей. Как же долго она ждала момента, чтобы поставить Килгрейва на место. Содрать с себя невидимый ошейник, швырнуть ему в лицо, расправить плечи. Заставить пережить весь ад, через который прошла она. Вынудить стереть с лица чертову ухмылочку. «Что, не нравится? Кто из нас теперь под контролем?» — Улыбайся, — произнесла она, вкладывая всю бессильную ярость прошлых лет, весь страх, всю ненависть, свою и Хоуп. Невыносимо жаль, что эта девушка так и не смогла увидеть кончину своего насильника и убийцы родителей. Как бы она отреагировала? Наверняка мрачно кивнула с уверенностью во взгляде, кладя свою ладонь поверх ее пальцев, помогая ломать чужие кости. Затем плюнула бы на труп и пошла вдоль берега, разбавляя синюю палитру золотистыми волосами, собранными в хвост. Так почему же детектив медлила? Джессика смотрела в карие глаза, наслаждаясь их шоком. Как Килгрейв пытается вдохнуть, беспомощно дрыгается, до последнего не верит, надеется выкрутиться. Жалкий. Вторая рука, на затылок и до хруста — план так прост, негде оступиться. Пара секунд — и все изменится. Но вот она, грань. Запахло озоном. Джонс через силу опустила взгляд на незримую черту, серебристую, зыбкую. Разделяющую поперек кисти, предостерегающую. Невесомо держащую бледными аккуратными пальцами — вот, чья ладонь благословляла Джессику в решающую минуту. Хотелось засмеяться. Смешно не было. Отнимались руки. Ничего не было решено, и дало об этом знать. Будто вырвавшиеся на волю белые птицы, переполошенные мысли разломали торжественную тишину, заголосили, захлопали крыльями, улетая в ночь. Не заставив себя ждать, и сама химера выбралась из глубины сомнений — тихо подкралась из-за спины, легла на грудь свинцовой пекторалью. Коснулась и вошла, вплавилась в кожу, оживая. Заревели на ней быки, зарычали львы, распахнулась в витых орнаментах тысяча глаз, молча свидетельствуя. Старая грань размылась, но в ней более не было нужды. Время встало. И был свет. Остался темным один почти черный блеск глаз врага. В них отражались звезды, творились и жили галактики. Враг на краю сияющей пропасти, он весь — в ее руке. Пектораль стирала кожу небесным холодом и яростным жаром, золотилась праведным огнем. И давила, давила на грудь и за плечи вниз — бесконечно тяжело, в эту самую пропасть. Колени не гнулись под фатальной тяжестью, предпочитая вот-вот подломиться. Пламя, поднимаясь столбом, входило в силу, добираясь до последней клеточки тела, беспощадное, злое. Невовремя вскрылась дыра на месте сердца, предательски пуская внутрь темноту ледяных небес. Рев и рокот смолкли, глаза не мигнули. Враг ждал. «Загляните в себя прежде, чем действовать», — эхом звучало в ушах. В пустой голове было лишь одно. Слово. Она прочла его отпечатанным на изнанке собственных век. Глаза взрезало песком, роговицу защипало, слезы катились без остановки. Она видела, не размыкая век, она слышала, но не звуки, она знала, не обладая ни единой мыслью. Она существовала там, где ее быть не должно. И существование было в ней, от начала и без конца, одной огромной вращающейся болью. Она могла все, будучи ничем. И это было хуже любой смерти, хуже агонии, давая право, которого она не желала. Теперь уже нет. Она могла бы кричать об этом, но язык присох к нёбу, она могла бы молить, но некому было ее услышать. Она могла бы… Но не имела воли. До понятия времени было еще так далеко, а сотворение длилось, и длилось, и длилось. Разящий вихрь, затмивший своим гневом все вокруг, ненасытно пировал в ее пределе, плясал, кружился на обугленных костях, чтобы, выжегши дотла, наконец удовлетвориться и исступленно покинуть, сплюнув останки на берег сознания. Дыхание сперло, ребра жали, легкие свистели, грудь больше не могла вынести веса мироздания. Ее хватка слабла, чтобы отдать. Выбор был очевиден. Лжет тот, кто верит в экзистенцию для человечества — ложь, все это ложь. Враг пал наземь, ударяясь затылком. Она же думала, что воспарила, не отрываясь от земли. Неподъемный груз металла как рукой сняло, ушла боль, холод и жар, пропали звери. Так легко стало гнать воздух по легким, так сильно забилось в груди — она чувствовала пульс и хотела кричать, на этот раз от радости. Она была жива, ничтожно мала, одна в своей голове. И этого ей было с излишком. Время пустилось в бег сразу за сердцем. Стали слышны чьи-то возгласы, вернулись краски, запахи, проснулись мышцы в затекшей кисти. Перед глазами мелькнуло обеспокоенное лицо сестры, такое неважное сейчас. Безусловно любимое, но не сейчас. Сейчас Джессика Джонс медленно наклонилась над Кевином Томпсоном, подняла его, бессознательного, взвалила на плечо и взмыла в ночь. Прямо как белые птицы. Они научили ее летать. *** Дверной звонок. Настойчивый стук. Торопливые шаги, щелчок замка — на пороге возник Фелл, судя по удивлению, явно не ждавший ночного визита. «Ждавший», — мрачно исправилась Джонс при виде черных кругов под глазами — а ведь прошло всего несколько часов — решительно тесня опешившего хозяина квартиры в благополучном районе Квинса, зашла внутрь, перехватывая ношу поудобней. — Больше. Никогда. Не испытывайте на мне. Это, — с ходу заявила она, стараясь не смотреть на мужчину в сизом домашнем джемпере. Он закрыл за ней дверь, заперев еще и на цепочку. Затем повернулся, гостеприимным жестом указывая в сторону гостиной: — Я знаю, что не силен в ухаживаниях, моя дорогая, но право же, так оскорблять мужское достоинство, — от заставшей врасплох обворожительной веселой улыбки сердце пошло кровью. Оно знало, в чьих руках побывало, и хотело назад, доводя хозяйку до обморока. — Я бы мог пообещать больше не платить за вас, если вам будет от этого легче… Но не буду, — подмигнул он. — Кладите сюда, пожалуйста. Джонс обреченно закатила глаза, решив сперва распрощаться с тяжестью. Фелл придержал голову Килгрейва, пока Джессика сгружала врага на тертый кожаный диван. Детектив устало выдохнула и обратилась к мужчине: — Вы же понимаете, я вернусь, стоит мне узнать, что он не то что совершил новое преступление — в сортир сходил не по вашей команде. — О, именно в этом случае я приглашу вас лично. Чаю? — светски поинтересовался англичанин все с той же улыбкой на лице. Аж сиял, блаженный. Джонс уловила шоколадную нотку духов и наконец заметила потерю личного пространства, случившуюся, пока они вместе с Феллом устраивали безвольное тело на мягкой обивке. Часть ее еще хотела разглядывать карие нити в серой радужке, но остальная справедливо рассудила, что это конечная здравого смысла, и отклонила тело назад, нос от носа дьявольски улыбчивого библиотекаря. К слову, интерьер гостиной соответствовал должности владельца: книжные стеллажи достигали высокого потолка и были заполнены разнообразными печатными изысками всех переплетов и форматов. Некоторые образцы, имевшие совершенно не книжный размер, лежали на столиках, неуклюже высились стопками из коробок на полу, толпились на полочках секретера двумя этажами тщательно оберегаемой макулатуры. Теплые оттенки таились даже в тенях и абажурах зажженных ламп, красными и ореховыми мазками со вкраплениями патины рисуя обитель Фелла. И будущее пристанище его нового сожителя заодно. Который, в свою очередь, являл собой пурпурное пятно на кофейной палитре, точно куст рододендрона в исполинских корнях. Джессика заморгала, усердно стирая посторонний образ. Взгляд вернулся к хозяину квартиры. Сам он замер посреди всей этой пожароопасной утопии с самым естественным видом, терпеливо ожидая решения своей ночной гостьи. — Пожалуй, промочить горло не откажусь, — сдалась Джонс, падая в кресло. Какая разница, если все уже кончено. — Но лучше бы у вас заваляться бурбону. — Найдем, — одобрительно подмигнул ей Фелл и скрылся в недрах апартаментов. Джессика с облегчением выдохнула. Пусть за время полета остатки видения стерлись, чувствовалось, что при виде массивных горжетов и скифских мотивов она еще не раз вздрогнет. Если оправится. Будь Джонс совсем честна и избавься от шока ушедшего дня, то признала бы, глядя на себя со стороны: сегодня из нее фактически вынули душу. Вернули потом, правда, но не суть. Играючи, на спор, разорвали сознание на лоскуты, а затем виновато сшили безупречным щелчком пальцев. Это было чудовищным перебором для пытки или угрозы, а по исходу так вообще — маленькая смерть. Фелл был предельно ироничен, заявляя о своем умении обращаться словами. Одного его было с головой. Череп с готовностью загудел по швам, терпя заново жуткие ощущения. Какова была природа этой силы? При всем атеизме, ни дать ни взять божественное вмешательство — по крайней мере именно так оно должно было выглядеть, то есть без скидок для слабонервных. Больно уж дико для суперсилы. Да и не похож он на талантливого выскочку. Как и на злодея. Может, все-таки один из Людей Икс? Джессика нахмурилась, находя в этом смысл. Но зачем им Килгрейв? Разве Ксавьеру не хватило Магнито? Уговаривать этого — совсем планету потерять, нет уж, по горло. Вялая аналитика провалилась, так и не сумев унять тревогу. Джонс надоело лгать самой себе. Никакой псионик не смог бы внушить ей того, чего не знал сам, а увиденное ей было… Непостижимо. Оно и стерлось из головы, обретаясь на периферии сознания болезненным туманом. Запрещенное. Ее разум вытолкнул это, как выпустил из рук Килгрейва. Откупился. Возложил на жертвенник дар. Джессика скривилась, прикрывая глаза. Тенистый полумрак, разбавленный пятнами света от ламп накаливания, располагал либо к задушевным беседам, либо к не менее задушевному сну. И уподобиться Килгрейву, отключившись на часик-другой, больше не казалось такой уж рискованной затеей. Даже если англичанин распродаст ее потом на органы, здесь было слишком хорошо. Мирно, с налетом вечности в предметах старины и томящихся на полках чужих грезах. Самое то после не очень учтивых визитов Провидения строго в мозг и прочих неприятностей дня. Легкое дребезжание фарфора и стекла на алюминиевом подносе застукало Морфея в самый неподходящий момент. Джонс открыла один глаз, когда темнота за веками стала чуть ярче, а затем и второй, заодно приподняв брови: Фелл без особого пиетета уселся в ногах Килгрейва, вдавив те в спинку дивана, и принялся сервировать журнальный столик. В чашку Джонс щедро полился алкоголь, пока над другой вился пар. — Смотрю, вы получили, что хотели, — равнодушно заметила она, хлебнув угощение. Давно она не пила чего-то настолько качественного. Интересно, что еще могло обнаружиться в закромах у этого книгочея. Не то, чтобы она хотела сюда еще раз когда-нибудь вернуться, совсем нет. — Могли бы просто сказать, чем я рискую в случае отказа… Неважно. Сама виновата. Фелл торжественно выпрямился и, взяв в руки чашечку, проникновенно сообщил, глядя прямиком на гостью: — В первую очередь, я от всей души хотел бы поблагодарить вас, мисс Джонс, за оказанное мне доверие. Я не сомневался в том, что вы примете верное решение и спасете несчастную душу от поистине страшной участи. В таком молодом возрасте — подумать только! — Ну, насчет спасения Килгрейва заглядывать далеко все-таки не будем. — А кто говорит о нем? — насмешливо сверкнул глазами англичанин и сделал первый глоток. С наслаждением зажмурился, смакуя вкус, и только затем сглотнул. Джессика невольно проследила за кадыком и попалась в ловушку, поздно натыкаясь на лучистый взгляд серых глаз. Они призывали, как впервые, не прекращая обволакивать разум. Тянули задавать вопросы, терзали любопытством: что же он за человек? Приглашали узнать себя поближе, теплым полумраком заключая двоих в их собственную тишину, незаметно интимную. И хозяин не спешил разрывать зрительный контакт. Двусмысленный, располагающий, терпкий. Детектив кашлянула, продолжив: — Все равно, вы так и не убедили меня, что Килгрейв не… Хорошо, предположим, он не навредит вам. Но что, если все-таки сбежит? — Разве вы сами хотите сбежать отсюда, Джессика? — Что?.. То есть, при чем тут я? — Подумайте и скажите. Джессика обвела взглядом комнату, не находясь с ответом. Было бы глупо пытаться списать уют на мебель. Сама гостиная не отличалась чем-то особенным, куча антиквариата и старомодных деталей наводила на мысли скорее о музее, а книги — в библиотеках не живут. Так бы она и сказала, обладая лишь картинкой в сухом остатке. Но здесь был Фелл. И все. И не существовало угрозы, хоть виси над головой топор. Мебель грела спину, сквозь абажуры лилось тепло, пыль не забиралась в ноздри, а витала где-то там, на островках света. Весь мир остался за дверью, безнадежно больной, харкающий людской мерзостью, провонявший унынием. Там было зябко и мокро, а здесь — сухо и тепло. Здесь слушали, отпаивали, грели. Смотрели так, будто больше ничего на свете не имело значения. Раненая гордость реяла на ветру, одна против всех. Здравомыслие уже пало жертвой усталости, сила — как было предсказано — оказалась бесполезна перед… чем бы это ни было. — Но если ему этого окажется недостаточно? — обреченные слова сорвались с губ последней линией обороны. — Если сбежит — и снова убьет? Вопрос повис в воздухе, накаляя тишину до предела. — Тогда у меня найдется достаточно глаз, чтобы его отыскать. Вибрирующая мягкость не скрадывала непоколебимую твердость. Чашка бряцнула о блюдце. На вздрогнувшую, понявшую намек до тика под веком Джессику смотрел прежний Фелл из кафе, явившийся под далекие раскаты грома и первые тоскливые капли с небес. Холодный, ясный… Яростный? Или всего лишь праведный, упертый чудак с тягой к неоправданному гуманизму, он не мог быть, такое не могло быть обращено во… Даже в этом шерстяном джемпере, что чернее серого — как и радужка, мотив, скрытый в тени хозяина дома пленник. Но он ведь не сказал, что сделает, когда найдет. Картина из разрозненных кусков собралась воедино красной нитяной сетью на пробковой доске. Подмененное сердце заныло, сопротивляясь домыслам разума. Тот гнул свое. О да, Фелл непременно отыщет злодея, правда, не ради безопасности окружающих. Почему именно Килгрейв? Чем он заслужил эту слепую преданность? Они не могли знать друг друга прежде, попросту невозможно. Тогда с чего вдруг его так отчаянно защищать, что такого могло найтись в расчетливом убийце, насильнике, сталкере, чтобы заслонять его спиной? Чем он лучше… — Что вы надеетесь в нем изменить? Он ведь редкостный… манипулятор, который даже родителей довел до того, что те отвернулись, — Джонс не могла принять, ей было неуютно видеть врага, делящего тепло, пусть и невольно, с обладателем возносящей до небес улыбки и сбивающей с ног идейности. Сама мысль о возможной между этими двумя связи казалась неправильной, недопустимой. Хотелось встать между, оторвать пиявку от легкомысленного и столь могучего донора. Да так, что сил стерпеть и не спросить, руша границы делового интереса, выпуская наружу личный, почти молительный тон, не оставалось. — Почему он? Робость тронула губы Фелла, мрачное знание застыло в глазах, горестно сводя брови. Он предстал перед ней — открытый и непроницаемый, гневный и всепрощающий. Превосходством деформирующий пространство, неземной. Древнее идола, реальней божества, довлеющий, притягательный, личный — только руку протяни. Тронутый печалью, но несмотря ни на что смеющийся: — Что для одного мусор, для другого — сокровище. Джонс слышала, как воздух покинул ее. Когда она затаила дыхание? Когда мужчина, сидящий напротив, успел довести ее до края, до сладкой, парализующей дрожи, крадя душу одним лишь тяжелым взглядом, переливом тембра, терзающим и нежащим до истомы. Переменчивым, словно морской шторм, ласковым, как летний бриз. Он заставлял жить, но и дышать полной грудью. Это было сильнее, чем видение, отнявшее все до последней капли, грозящее и иссушающее. Оно дало ей гораздо больше, чем забрало, будучи второй половиной безмолвного откровения. Радугой после Потопа. И даже если она бросится вперед, припадет к губам — этого будет мало, а ей попросту нечего предложить взамен. Нечего противопоставить. Он Бог. Гордость сорвалась с флагштока, ветром уносясь прочь. — Ладно... Я… Мне пора, нужно присмотреть за сестрой, она… Да, точно, еще и те зеваки. Ч… В смысле, спасибо, — торопливо вырвалась из кресла Джонс, спеша отойти от своей полной и безоговорочной капитуляции как можно дальше, потому что хотелось ровно обратного. Броситься в ноги, вымаливать прощение у недоумевающего средоточия ласки, целовать круглые коленки, утешать, гладить волосы расстроившегося в самых светлых чувствах великого, печального, личного… Краем сознания Джессика понимала, что это были слишком сильные чувства для тех, на которые она физически была способна, но отдала бы все, чтобы снова вдохнуть и оставить их в сердце навсегда, жить ими. Пусть даже безответно, о, что угодно, лишь бы взглянул так еще раз, лишь бы оставил подле… — Но я мог бы расположить вас на ночь, дорогая. Сейчас уже слишком поздно, может, вас хотя бы проводить? Джонс попятилась, не слушая ворочающееся нутро при словах «на ночь». Она этого просто не переживет. Про Килгрейва можно забыть. Джессика стукнулась затылком о плафон настенного светильника, не в силах чертыхнуться, даже радуясь мимолетной боли — если она не покинет это место сейчас, то не уйдет уже никогда. Она не пыталась спасти свое сердце или убеждения, или перестать звать в голове нечаянную одержимость ласковыми глупостями, закусив губу. Она спиной ткнулась в дверь, быстро обернулась, непослушной рукой потянулась к замку, когда ее пальцы накрыли чужие, прохладные. Перед глазами замелькали мушки, кислорода не хватило, по нервам током прошило насквозь, сладкой лихорадкой распаляя в теле самое чувствительное и потаённое. Ноги едва удержали — дважды за сегодня — но этот раз был сокрушительнее. Изображение качало, понемногу восстанавливая резкость, пока все внутри пребывало сокращающимся, напряженным, отходящим от первой волны ощущений, чтобы жадно потянуться за второй. Фелл не смотрел на нее, последовательно отпирая дверные замки и чуть задерживаясь на цепочке. Джонс казалось, что прошла целая вечность, которую она провела, вмерзнув в лед, без живительного взгляда на своем лице. Но мужчина вернулся к ней, поворачивая ручку. — В таком случае до свидания. Джессике бы воспользоваться моментом, но она все еще заторможенно пыталась расплавить взглядом предмет, которого так расточительно и заботливо касались ухоженные пальцы. Хотелось большего, жажда была неутолима посторонним, простым алкоголем, сном или сексом. Дальнейшая жизнь обещала стать катастрофой. Джонс шагнула из квартиры, последними силами оттолкнув почти осязаемое тепло. И тут же пожалела об этом, как о самой страшной ошибке в своей жизни. Обернулась, бросая всю душу вперед неумелым: — Я… Но дверь хлопнула перед носом, щелкнул замок. И тепло отрубило гильотиной, будто счастливый сон звоном будильника. А затем, как если бы чьим-то злым розыгрышем еще и вылило ведро ледяной воды сверху. Джессика оглушенно сгорбилась, пытаясь дышать, идти вниз по ступенькам, иногда хватаясь за перила, чтобы не слететь вниз и удержать равновесие. Оно осталось за дверью, все, вместе с жизнью и ней самой. Второй пролет дался легче. Но пустота наконец выжрала остатки сил, швыряя Джонс к ближайшей стене. Она уткнулась в нее локтями, зарылась лицом в руки, шаткая, выкрученная из собственной шкуры. Ей не забыть сегодняшний день. А если на то и был расчет, хладнокровный, хлесткий, как ветер по щеке от лязгнувшей двери, Джессика в этом бою повержена и разбита. И что самое смешное, даже если этой дверью ее бы ударило в нос, ломая всмятку, она бы и тогда не разозлилась на Фелла. Где-то внутри лопнули оставшиеся струны воли со звонким надсадным криком. Пролились слезами горькими, вырвались хнычущим воем в закушенный рукав куртки. Бог был жесток.