Ананкаст

Фелл стоял, уперевшись рукой в дверь. На его лице подрагивали мускулы, жилка под губой зашлась тиком. Прошло секунд тридцать, когда ему удалось вернуть над собой контроль. — Значит, «не смогла бы остаться с ним собой», да? Он тяжело ссутулился, шагая в гостиную — не так уж и далеко, восемь шагов до дивана, ни к чему срываться под конец на бег. Падать коленом на сидение, нависая сверху, трясущейся кистью вести над безмятежным лицом, не смея коснуться. Фелл почувствовал, как собственное дыхание почти сошло на хрип, сглотнул и сел на колено, неудобно, да черт с ним. Потянулся снова, еще помня на пальцах короткие волосы, нахмурился, осторожно прощупал затылок, замечая шишку от удара. Ну разумеется, она его не усыпила, а… Мужчина выругался, торопливо задирая подбородок Килгрейва. Не додумался на подлокотник уложить, и то счастье. Хотя, после тряски на плече у супергероини такие старания были ни к чему. Спас, называется. Уродливый смех заклокотал внутри Фелла, но он жестко осадил себя. Пациент дышал, мычал почти вразумительно на щелчки над ухом, в общем, жил. Незадачливый спаситель опомнился, вытащил из кармана брюк припасенный фонарик и с величайшей осторожностью обхватил ладонью голову, большим пальцем поочередно раскрывая веки. Зрачки реагировали, веки затрепетали, бормотание начало складываться в слова. Килгрейв пробуждался. — Вот так, мой дорогой, еще немного, — подбодрил его Фелл, успокаивая разбушевавшиеся мысли. Его новый знакомый оказался живучим гадом, заставив англичанина подавить нервный смешок. Он больно ущипнул того за руку, уворачиваясь затем от встречного недовольства. Выдохнул облегченно, когда веки наконец разлепились сами собой и явили миру крайне обескураженного и напуганного убийцу, насильника, и далее по списку, который комично хлопнул ресницами и глупо оттопырил нижнюю губу. — Ауч! За что? Чт… Где я? Джессика! Фелл решил, что терять бдительность прямо сходу может быть опасно, поэтому, хоть дистанция в его деле мало что решала, для верности еще перебрался в кресло. Не то, в котором сидела известная особа, соседнее. — Ее здесь нет, мистер Килгрейв. — Как нет? — на сникшее растрепанное чудо было больно смотреть. — Она же… О нет, нет-нет-нет! Я должен ее догнать! — Боюсь, это невозможно, — вздохнул Фелл. И тут же поспешно заверил, глядя, как гость напрягся: — С ней все в порядке, просто вы немного, ну, повздорили. Ей стоит дать остыть… Нет, не вставайте! Пришлось снова укладывать зашипевшего злодея на диван, хорошо хоть тот не сопротивлялся, лишь ругался да морщился. — Черт, теперь вспомнил, — мрачно изрек он, и на всю публику страдальчески вздохнул. Публика, состоявшая из библиотекаря и потолка, исправно внимала драме, запасшись салфетками. Ну, Фелл запасся, а потолок перебьется. Будто почуяв благодарного слушателя, Килгрейв устроился на диване поудобнее, набирая в грудь воздуха для жаркой тирады. — Ты не подумай, я ведь для нее все, и дом выкупил, и заложников спас, и ту девчонку из тюрьмы вытащил. Ну, залетела бедняжка, ну бывает, я разве знал? Но нет, мол, это я Риву убил, и пацана того с пирогом — окей, ну тут, может, и мой косяк, выбесил. Так я ведь со всей душой, решил извиниться, начать сначала… Я уже говорил, что купил ей дом? Так ведь и пошла со мной — сама, прошу заметить! — значит, дала шанс, надежду! И если даешь, не забирай ее так… так рано. Все еще злишься? Вымещай, пожалуйста, я крепкий, потерплю. Хочешь быть героиней? Говорю же, я за, готов следом хоть сейчас! Но не-ет, надо же все разрушить! Столько трудов угробить, видите ли, я не способен быть героем, мудак такой! А сама этот танк за спиной трахала! Что мне было делать? Сидеть в коробке до старости под круглосуточные вопли? Нгмх, а она!.. — Килгрейв сглотнул, переставая махать руками. Внезапно запал кончился. Спросил уже тише: — Сильно меня побила? Вроде ничего больше не болит. — Я бы, конечно, сводил вас на томографию, но вряд ли вы мне это позволите. Так что, пожалуй, три дня покоя и отваров достаточно, — вынес вердикт Фелл, будучи не очень в том уверенным. То есть, конечно, ушиб пройдет, но вот на предмет других травм — коих, судя по рассказу, должно быть немало — осмотреть не успел. И снова, раз в третий за время монолога подавил гнев. Ни к чему хорошему тот не приводил, а хлопот доставлял изрядно. — И на том спасибо. А ты кто, кстати? Еще один ее хахаль? — унылый тон неприятно осел в голове Фелла. Он ожидал бури, истерики, летающей посуды или даже, прости Господи, книг. О том, что Килгрейв может ему приказать в любой момент, и сутью приказа была бы не доставка суши на дом, англичанин почему-то не думал. — Я мистер Фелл. Наверное, можно и без «мистер», раз уж мы на ты. И нет, я не имею к мисс Джонс никакого отношения. Кроме, пожалуй, того, что любезно согласился присмотреть за ва… тобой до полного выздоровления. — Ты типа медик? — Килгрейв повертел головой, пожалел об этом, и в перерывах между болезненными звуками отметил: — Мхн, знаешь, не похоже на госпиталь. Слишком… много книг. Фелл оценил глубокий анализ и хмуро вернул замечание: — Вы и сами не совсем обычный пациент. Но, если честно, это не главная цель ва… твоего пребывания здесь. Килгрейв наконец справился с приступом неприятных ощущений и, вписав многострадальную голову ровнёхонько в угол дивана, сам свернулся торчащими с дивана ногами крендельком, воззрившись на собеседника немигающим взглядом. — Давай, удиви меня. — Сперва скажи, что последнее ты помнишь? Это нужно для верного понимания ситуации. Злодей наморщил лоб, восстанавливая цепочку событий. Фелл терпеливо следил за ней, угадывая основные узлы по тем или иным эмоциям, овладевавшим подвижной мимикой. Наконец они оба пришли к финалу, который помнили слегка по-разному. Один, потому что тогда пытался одновременно вдохнуть и понять по лицу Джессики, жить ему еще денек или уже не судьба. Ну а второй… в силу иных причин. То, что лежащее зло во плоти как-то сжалось, и виной тому стал он сам, Фелл понял не сразу. А пока додумал, что конкретно не так, тот уже и сам кое-что смекнул. Поделился неуверенно: — Это ты меня спас, да? — Глупости, меня же там не было, — но голос подвел, не выдав приличествовавшей доли негодования, да еще «там» обронив так глухо, как падает книга на ворсистый ковер. Помолчали. Один молчал, понятия не имея, что выдаст, если прекратит сверлить глазами диван, второй боялся спугнуть. Хотя с чего вдруг, было непонятно. — А зачем? — все-таки не выдержал Килгрейв. Замер зверьком, глаза по-детски любопытные, и может ведь все, и сделает, а как потом разгребать — сбежит, сверкая пятками. «Оболтус», — сердечно подумал Фелл, жесткой рукой губя улыбку в зародыше. Ни к чему она теперь. — А вот эту тайну предстоит разгадать тебе самому. Килгрейв, весь обратившийся в слух, издал звук разочарования. — Я ведь могу заставить тебя, ты в курсе? — без особой надежды поинтересовался он. — Разумеется, — не думал отпираться англичанин. — Но тогда потеряется весь шарм открытия. Уверяю, ждать долго не придется. Просто на словах звучит… не очень. Обитатель дивана принял это спокойно, вертя вызов и так и этак. Цокнул языком, гораздо более внимательно изучая Фелла взглядом — тому даже захотелось выпрямиться и втянуть живот, но то были скорее издержки старых комплексов. Да и что простому библиотекарю было делить с воплощением элегантности, даже если оно едва выползло с того света. — Ладно, я готов потерпеть. Но тогда ты не отвертишься от другого вопроса. — С удовольствием отвечу. — Как ты меня вытащил? — не утерпел тот. — Что ты ей сумел наплести такого, что мне даже в голову не пришло бы, чтобы она отпустила меня? Да еще и принесла сюда — сюда! — без кляпа, электричества и прочих радостей. Ах и, чуть не забыл, что это за чертовщина на столе? — Килгрейв кивнул на поднос. — Она была здесь. Фелл мог бы возмутиться, что это целый ворох вопросов, но, пользуясь опытом, предпочел тактику ответить лишь на один. — Да, мисс Джонс ушла совсем недавно. — Это я понял, но ключевое слово в вопросе «была». Куда делась? Англичанин почувствовал, как в интонациях собеседника начали проступать нежелательные повелительные нотки. — Она вспомнила о срочном деле и ушла. Я предлагал ей остаться, но… У его нового знакомого отвисла челюсть. — Срочном?! Каким срочным может быть дело, если я здесь, мир не горит, а она сбежала, жутко представить — не вылакав до дна бутылку — кстати, чего, — Килгрейв прищурился, обомлел, и голос его истончился, — Бернгеймского семилетней выдержки? И даже не разбила тару о стену, — причитания изжили себя, став жалобным: — Может, я все-таки умер? — В таком случае добро пожаловать в Чистилище, — тут же брякнул Фелл. Поздно спохватился, замерев, но зря. Тихий, последовавший за глупой шуткой удивленный смех с дивана снял весь накопившийся стресс ушедшего дня. И если у книголюба и были какие-то сомнения по поводу предстоящей не очень светлой, но очень ответственной миссии, то сейчас, под расслабившимся взглядом злодея, они развеялись, как ветром дым. Броскость пурпурного костюма утекла куда-то в цветение японского клена, успешно ассимилируясь с местным царствованием породистой древесины. Карие глаза загадочно поблескивали, а губы изгибались в улыбке. Насытившись, впитав голодной памятью искомые черты — тогда, только тогда библиотекарь, своими руками обустроивший весь этот уголок уюта — от римских штор до напольного глобуса — и пытавшийся в нем жить, почувствовал себя наконец дома. *** Цена была высока. Фелл после небольшого внутреннего спора отправил Килгрейва в спальню. Если не поспит сам, то хоть даст отдохнуть своему спасителю. В ушах еще раздавался восторженный вздох: высокая фигура тогда запнулась в дверях, а затем раскрыла руки, медленно оборачиваясь, чтобы под конец взглянуть на хозяина квартиры с веселым изумлением. — А ведь казалось, меня уже нечем удивить сегодня. Но тебе удалось. Какая муха укусила впихнуть в свой эклектический кошмар этот глоток футуризма? Он подкрался к исполинской кровати и размашисто плюхнулся на клепаное покрывало, разваливаясь королем. Оперся руками, склоняя голову на плечо и, проигнорировав занывший от нехитрой акробатики затылок, ступил искушенным взглядом на нетронутое произведение дизайнерской мысли. В необитаемой — со всех ракурсов — спальне обретались преимущественно графитовые оттенки. Ими были окрашены стены, пол и потолок, различаясь между собой деликатным полутоном. Ничего лишнего — на стенах последовательно сменяли друг друга фазы луны, неровному белому вторили прикроватные пуфы, расширяя и без того неприлично большое спальное место, гармонируя с черным покрывалом общими клепками. Весь пол был уложен монолитом неясного плетения циновки, слишком плотного, чтобы разобрать, было ли в ее основе дерево, или нечто аналогично в меру гладкое и теплое. Среди нитей угадывался какой-то неприметный рисунок, взгляд быстро перехватили другие детали. И без того было на что смотреть: потолочные панели разрезало огромное тонкое кольцо, а просторное окно, закрытое плотными шторами, имело выход на балкон. Единственным светом комнате служили рыжеватые бра, спеваясь с красными подушками на кровати и отражаясь в стальных элементах декора. Килгрейв не казался таким уж страстным поклонником дизайна, но вкус, судя по гардеробу, имел взыскательный. И даже его дотошный взор не сразу вычленил среди мрачноватого обаяния уединенности прикроватные атрибуты: тумбочку из эбенового дерева с одной стороны и столик с другой — он заинтересовал гостя куда больше. Опорой стеклянной столешнице служила медная змея, стоящая на своем хвосте. Килгрейв потянулся к узкой морде аспида, касаясь пальцами фактурной чешуи. Для этого ему, к слову, пришлось протащить зад через весь черный аэродром, и даже это он проделал с изяществом. Поселенец узнал в нависавшей над стеклом части змеи встроенный ночник и принялся искать включатель. Фелл наблюдал за ним с затаенным дыханием, не мешая новому — ему надеялось — другу получать эстетическое удовольствие. Он понимал такое как никто. Англичанин дождался, пока гость сдастся, после чего подошел к окну и плотнее сдвинул шторы. По ним скользил легкий ветерок из открытой двери. Ее мужчина закрывать не стал: прохлада шла этому месту. Он обернулся, встречаясь с глазами, блестящими новой порцией вопросов. Фелл позволил себе чуть приподнять уголки губ и заговорщицки произнес: — Хочешь, покажу фокус? — Давай, — тем же тоном ответил Килгрейв. Глаза его были широки в ожидании чуда. Фелл демонстративно поднял руку и, дав разглядеть маневр, щелкнул пальцами. Тут же вспыхнуло сплошное кольцо диода на потолке, гася бра, но поразило тогда первооткрывателя не это: на полу мягко зажегся узор, который он прежде не мог разгадать. Мелкими цветками разноцветного дыма распустились туманности, зашевелились галактики, загорелись крошечные звезды, кучкуясь то плеядой, то созвездием, а то и гордой одиночкой в черной пустоте — кругом был настоящий космос. Килгрейв сполз, буквально стек на пол, сглатывая не то стон, не то какой-то другой звук. Под каждой крупной звездой или скоплением было тусклое название и дата. Мужчина проследил буквы пальцами. Поднял голову. Снова сглотнул, успев захватить взглядом всепоглощающее чувство на лице Фелла, которое тот не удержал, остолоп, а ведь обещал себе. Килгрейв заторможенно перевел взгляд на потолок, будто извиняясь, прищурено разглядывая расщепленную кольцами потоньше диодную лампу. — Еще и на потолке, — слабым голосом выдавил он. — Ты тут спишь? То есть, я имел в виду… Библиотекарь торопливо подхватил возможность отвлечься: — О, нет, нет, к сожалению. Или, скорее, к счастью. Признаться, когда вычитал в одной книге по психологии совет о перемене обстановки, не совсем верно его понял. И малость переборщил с контрастом, как видишь. Тут очень мило, — быстро исправился Фелл, когда заметил сузившиеся глаза уже готового отстаивать свой восторг собеседника, — но такие темные цвета не по мне. Да я и не большой любитель поспать, если честно. Зато тут есть проектор, — он указал на неприметную установку над кроватью. Затем на противоположную сторону. — Вот экран, правда, дверь придется закрыть, чтобы не мешала. Пульт от всей подсветки и проектора в тумбочке. Постельное белье свежее, запасное в ящиках под кроватью. — А эта дверь куда ведет? — вяло поинтересовался Килгрейв. У него, по всей видимости, была сенсорная перегрузка. — Ах да, там ванная. И гардероб, прошу прощения. Совсем не придумал, куда здесь деть шифоньер. А в ванной, там дверцы герметичные, да и сушильный шкаф заодно приладил. — Не придумал, значит… А там приладил… И при этом ты здесь не спишь. — А? Килгрейв мучительно свел брови, будто совершая какое-то титаническое над собой усилие. Наконец он помассировал виски, пробежался взглядом по мерцающему, искусно собранному полу, по кратерам на черно-белых фото, по бледному лицу Фелла, вздохнул. — Да как ты вообще узн… Мфнх, ради всего… Это очень, очень скверно замаскированная ловушка, приятель, — пожаловался он. Хозяин квартиры моргнул. — Настолько, что это даже неприлично… То, как ты бессовестно купил меня с потрохами, — обреченность пленника можно было уже даже не вычерпывать, судно шло ко дну. — Сам где хоть спать будешь, ангел небесный?.. Эй. Ты чего? Фелл буквально выпал из реальности, что-то тогда отвечал на дальнейшие реплики, наверное, невпопад, кое-как всучил пижаму и совсем неучтиво сделал ноги, и ночи доброй не пожелав. Образец гостеприимства. Но что же он мог поделать, когда всего одно слово с той самой интонацией разбило его на тысячу осколков, разнесло на атомы, разметало и размазало по стене тонким слоем. Он мог сорваться и все испортить. Не в первый раз, впрочем. И сейчас, неся позорно бренчащий поднос на кухню, не переставал добивать, как частенько любил, себя домыслами. Почему же все-таки Килгрейв его так назвал? Прозвище, которое обычно предназначалось Джессике? Или это что-то вроде «дорогой» самого Фелла? Нет, бред. Нельзя было загоняться, только не сейчас, когда все так удачно сложилось. Килгрейв — незнакомец, но все-таки, все-таки… — Почему? — глухо произнес в пустоту своей спальной каморки мужчина. Он подпер спиной дверь, медленно сползая по ней. Сил попросту не было. Этот по-своему ужасный и прекрасный день выжал его до капли, не хотелось ни стягивать одежду, ни даже подниматься с пола. Светлые тона спартанского убранства гостевой спальни были стерильным бинтом на раны усталости, не более. Наверное, именно этого Фелл и добивался, мстя себе самому за поблажки вроде гостиной, которой надо давать объяснение, и совсем уж «неприличной ловушки», как ее метко окрестил Килгрейв. Надо же было переборщить, опять. А потом сбежать ко всему прочему, ну конечно. В жизни ни от чего не бегал, не положено, а тут… Чернота под глазами будто потяжелела, напоминая о себе. Наверное, это все просто усталость, утром будет получше. Утром он спросит. А сейчас… — Спокойной ночи, — прошептал Фелл, направляя последние силы угасающего сознания в сторону космической спальни. Он хотел, чтобы в ней обитали только добрые сны. *** Утром легче не стало. Пока гость подозрительно принюхивался к травяному отвару, который стоял перед ним на кухонном столе вместо привычного кофе, сам Фелл мужественно сражался с мигренью. Это была не совсем боль — давление, роняющее содержимое черепной коробки на ее же дно при каждом неловком движении. — То есть тебе кофе, а мне эту бурду? — раздражение Килгрейва свидетельствовало о напрасности чаяний Фелла на мирный сон гостя. Англичанин вздохнул, под унылое помешивание сливок напоминая о том, что сотрясение мозга требует куда более строгих мер лечения, чем ромашку с облепихой, так что пациенту следует не перебирать, а то в ближайшей больнице для него приемный день, такси вызвать — вопрос пары минут. — Да, с «ангелом» вчера я погорячился, — фыркнул тот. — Чего все время дергаешься? Бывшую напоминает, что ли? — Я… — Фелл покачал головой. — На самом деле, ты не представляешь, как близок правде. Вот и вздрагиваю. Правда не очень приятная, если честно. — Все кормишь меня интригой? — И тостами. Угощайся, дорогой. — Какой я тебе «дорогой»? Так никто не говорит, наверное, уже лет сто. — Мне нравится звучание, — отвел глаза англичанин, позволяя себе чуть улыбнуться. Подумав, добавил: — Занимательно, как каких-то сто лет назад люди не смущались выражать приязнь к ближнему. Слова ведь могут не только просить или требовать... Да и это же не слабость — поддержать другого, хотя бы добрым словом. Располагает к открытости. — Бесит. Не говори так. — Именно по сей причине я не стал объясняться сразу. Мы не готовы. — Так ты врач, книжный червь или психолог? — Всего понемногу, — скромно потупился Фелл, отпив кофе. Килгрейв хмыкнул, потер щетинистый подбородок и уткнулся в черную чашку с травяным душком. Не хотелось ничего говорить. Им обоим нужно было отойти от всего произошедшего, и несчастные шесть часов сна не сотворили чуда. И если англичанин поднимался с петухами по старой привычке, ранний подъем злодея, привыкшего шиковать во всем, в том числе и оккупации кровати, лишний раз подтверждал теорию о кошмарах. Ничего необычного, такой активный мозг не мог не выкинуть фортель нерадивому хозяину, накачавшему себя к тому же допингом, вероятные побочные эффекты которого волновали Фелла гораздо больше недавнего сотрясения. — Скажи честно, зачем я тебе? — нарушил тишину Килгрейв. Черная безразмерная водолазка облегала для таковой мужчину преступно узко, примагничивая к стройной фигуре взгляд намертво. Впрочем, нахохлившаяся поза и красные глаза были явно не для показа мод. — Банк ограбить, я смотрю, ты и сам в состоянии. Или коллекционируешь фриков? Аукционы там всякие, оргии, масоны — я в кино видел. Знаешь, если ты мне такое уготовил, я молчать не буду. Хотя странно тогда, почему я еще не в клетке, но тебе же хуже. А запугивать меня нечем, как нечего и перевоспитывать, если ты вдруг это наобещал Джессике. Я с ней и сам бы справился. Тогда. Так что спасибо, конечно, за чаек, и все такое, но мне пора: есть у меня идейка… в общем, схожу по делам, проведать, вдруг одна героиня забыла уже обо мне. Милуется там со всякими. Было приятно познакомиться, и… Фелл не сразу отлепился взглядом от тонких складочек на плоском животе, пропустив начало разглагольствования на тему, и теперь тщетно пытался уловить нить рассуждения: — Так-так, погоди, стой. Какие масоны? Куда сходишь? Я же сказал: три дня покоя, а покой — это клубочком под одеялом, а не, прошу прощения, ничком в гробу. Что тут неясного? Злодею его командный тон не понравился. — Знаешь, кажется, это ты малость не понял. — Ты прав, — гнул свое Фелл, раздраженно теряя позиции в борьбе с головной болью. — Никогда не понимал тягу к суициду, мой дорогой. Килгрейв закипел. — Да какой я нахрен «дорогой»? Ты что, может, реально меня купил? Это ж сколько бабок ты тогда отвалил Джессике? В килограммах? И за что? Я тут реально быть благодарным пытаюсь, слинять по-хорошему, но если хочешь повеситься на своей бабочке — пожалуйста. Заодно разведаешь, как там суицидникам, из первых, так сказать, рук. Ты вообще соображаешь, кто я? Или, думаешь, пронесет? Люди по моему слову и не такое творили, представь себе! Фелл не выдержал сражаться на два фронта и устало закатил глаза: — Кончай с драмой, друг мой, сердечно прошу. Если все настолько плохо, представь, что я трясусь от страха и молю о пощаде. И без тебя голова с утра размалывается. — Раскалывается, — на автомате поправил тот. И тут же взорвался: — Ты дурак или бессмертный?! — Ни то, ни другое. Я верю в разум, Килгрейв, а он, смею надеяться, уже подсказал тебе, что тут, мягко говоря, безопаснее, чем в пентхаусах незадачливых американцев. Хотя бы за отсутствием фактора внезапного вторжения Джессики Джонс, которая плевать хотела на твою способность, — подчеркнул Фелл, сдувая боевой настрой оппонента. А потом еще и припечатал: — И которая, как ты, думаю, заметил, больше не станет тебя жалеть. Убивать меня прямо сейчас, не разобравшись в ситуации, по меньшей мере идиотизм. — Пош-шел ты, — буркнул окончательно раскисший злодей. Он уже почти открыл рот заявить, что легко устроит героине ловушку, соберет против нее армию, да только оба знали, что поленится все продумывать, а в бункере себя муровать свободная душа так просто не позволит. Даже под угрозой смерти. — Определенно, но вместе с тобой и через пару дней, когда удостоверюсь, что ты здоров и не сбежишь при первой же возможности прыгать под поезд… то есть мстить мисс Джонс. — Ха-ха, умник. Куда пойдем хоть? — Наконец взглянем на местные достопримечательности. Я был порядком занят по приезду из Лондона. Разбирался с вещами и квартирой, сам понимаешь. — Погоди. Напомни-ка, когда ты переехал в Нью-Йорк? — Неделю назад, — непринужденно обронил Фелл. — Н-нед?.. — чужие брови поползли вверх. — И это все… Когд?.. И-ик-к, зач?! Аргх-н! Килгрейв сглотнул остаток бессмысленных звуков, не поспевавших за мыслями, под покровительственным и чуточку насмешливым взглядом собеседника. — Ты страшный человек, — наконец вымучил он. — И не очень праведный, дорогой мой. Некоторые вещи так и вовсе мне вусмерть обрыдли, одиночество в первую очередь. Должен ли я вслух складывать два и два? — Ты выбрал хреновую кандидатуру в друзья. — Не лучше и не хуже прочих. Так почему не попробовать? Делать нам в сложившейся ситуации все равно нечего. — Как ни посмотри, это тюрьма, Фелл. — Да. Но кто сказал, что узник в ней только ты один? Килгрейву надоела игра в невинность, и он безо всякой дурашливой мишуры вдруг смерил англичанина взглядом. В нем было многое, но почти все от бывалого убийцы — готового парой слов подписать приговор, без раздумий, без особой на то причины. Выжить неоправданной ценой. Это был изуродованный, обернутый колючей проволокой взгляд, пустой от долгой жизни без опоры под ногами. Без единой души, чтобы остановить или хотя бы понять. Без прошлого и будущего. Оно никому не было нужно. Только способность прямо здесь и сейчас, безотказная вседозволенность — растлевающая ум, не щадящая даже владельца. Обрекающая. Фелл взвесил ее всем телом, без труда держа удар. Принимая. Он не моргал, пропуская сквозь себя злость и досаду, ошибки, кровожадную радость, обиду, отчаяние, вдыхая почти голодно. Чужая боль была даже приятна, освежала, вскрывая консервным ножом старые шрамы, укладываясь калеными прутьями на сочащиеся кровью раны. Губы подрагивали, как дрожали пальцы, он готов был с макушки до пяток, только к чему, едва ли мог вспомнить. Он горел, и пламя на дне зрачков было тем самым, что заметил ночью Килгрейв. Недобрым знамением. С трудом удалось заставить себя отвести взгляд. Демонстрации было достаточно, если он хотел сохранить контроль — и без того рисковал понапрасну, удерживая зрительный контакт дольше шести секунд. Он надеялся, что это поможет, скажет красноречивей слов. Да, Фелл умел с ними обращаться. Но для людей, подобных им, этого было мало — слова оставались шелухой, которую они могли неограниченно преподносить другим, но наедине она разлеталась пылью на полпути до адресата. Неприятный побочный эффект. Надо было учиться жить заново. — Это что-то личное, да? Проницательность ярких глаз никогда не была для Фелла откровением, но эти карие — и смотрели они по-иному, в них не было того самого узнавания. Тогда почему? Как могло быть столь слабое, изуродованное обществом и самим собой существо настолько внимательным к другим? Доверчивым? Это сбивало с толку, раздразнивало надежду, которую надо было оставить пылиться вместе с памятью. Здесь слабости не место. — Я знаю этот взгляд, англичанин. Но не понимаю. Что-то в тебе не так, Фелл. Ты предлагаешь довериться себе, но не доверяешь мне. И удивлен, что меня такое не устраивает? К чему вообще тогда эти высокие порывы, если тебе, оказывается, от меня ничего не надо, а сам ты готов рисковать однажды мне не угодить? Как ты выразился, это по меньшей мере идиотизм. С чего мне идти у тебя на поводу? — Я доверяю тебе свою жизнь, — слабым голосом воспротивился пораженный Фелл. — Судя по всему, она мало для тебя значит, — покачал головой Килгрейв. — Есть что-то еще. Это что-то в твоей голове, и ты не расстанешься с этим так просто. — Ты можешь мне приказать, — прошелестели ему в ответ. — Я расскажу. Прикажи мне, и будешь спокоен, зная, что я никогда не причиню тебе вреда. Приказывай, Килгрейв. — Я достаточно полагался на приказы! — болезненно воскликнул злодей. И выдохнул, будто вытащил из-под ногтя занозу. — Способность меня ослепила. И убила! Я был там, я видел лицо Джессики, озаренное чем-то в последний момент. Кем-то. — замолчал. Глаза гипнотизировали кружку. Наконец он подал голос: — Если я, как и ты, поверю в разум, он подскажет, что ты мог привести меня в сознание при совершенно других обстоятельствах. Но ты поставил на кон все. — Поэтому ты хочешь обесценить мою ставку? — Предпочитаю знать, с кем имею дело. Да и с чего мне прозябать тут с тобой? Никакого веселья. Он имел в виду немного другое. Фелл понял, что собеседник закрылся, и следующий раз может не наступить, но отступать был не намерен. — Если поведешь себя паинькой, нам будет чем порадовать Джессику, — непонятным тоном привел довод он. Так же неискренне поправился. — Тебе порадовать. Я приглашу ее через неделю на ужин. Устроит? Килгрейв не обманулся видимой покорностью. Но почти искренне заинтересовался. Вкрадчиво спросил: — Нам? — Заключим Соглашение. Ты не влияешь на меня, я не влияю на тебя. Посторонние не страдают без крайней на то нужды. Испытательный срок — неделя. Килгрейв поиграл желваками, на лице отразились муки выбора. Ни один из прежних вариантов не предполагал мирного исхода, как понял Фелл, убийце приходилось соображать на ходу. Не самое любимое его занятие, судя по мине. Разум разумом, доверить жизнь-то он доверил, но и разделаться с собой так просто не позволит, если понадобится кнут — он будет, сантименты в сторону. Перед ним был гибкий, изобретательный, а главное, целеустремленный психопат с отлаженной схемой действий — ни отнять, ни прибавить. Несмотря на все прежние жаркие увещевания в адрес Джонс, она была смелой женщиной, раз в конечном итоге решила принять удар на себя. Впрочем, тем более следовало засунуть Черную Мамбу в террариум, и как можно скорее. Кевин Томпсон не станет более ее заботой. Это был долг Фелла, и только его. Злой рок. Иконы в ближайшей церкви начали мироточить. — И ты действительно идешь на все это, чтобы завести в моем лице друга? Я… Только в этот раз. Ответь мне начистоту. — Это правда. По крайней мере большая ее часть. Фелл мог бы назвать себя прародителем лжи, как и некоторых других нехороших вещей, будь он честен хотя бы с собой. Куда там велениям на основе феромонов — переполненный необъятным разум легко обманывался самостоятельно на протяжении тысячелетий. Один писатель довольно ловко назвал это «двоемыслием». Удобная штука. — Невероятно, — поверили ему, растерянно моргая. — Ты либо юродивый, либо святой. И впрямь ангел. Фелл хмыкнул. — Вряд ли во мне есть от него хоть капля. Но не отрицай, план неплох. — Я уже пытался раз с таким планом. Вышла катастрофа. — Может, не та кандидатура? — А может, затея херня? Кудрявый мужчина вздохнул. Он и сам поминал тот инцидент недобрым словом. Как жаль, что его не оказалось рядом, всего этого можно было избежать, ловко стесав углы — а то и вовсе затолкать на путь искупления. Враг устал от самого себя и агрессивно ждал, буквально просил, чтобы его переиграли, и он, сохраняя мнимую уверенность в контроле, великодушно и чуточку до смерти облегченно устроился блаженствовать под теплым крылом. Спасти то хрупкое, что могло остаться в насильнике и убийце, будь только и Килгрейв, и Джессика немного изящнее в методах. Но они всего лишь люди. А кому из них в здравом уме понадобилась бы вся эта морока? — Отвар почти остыл. Хочешь, закажу китайской еды? — Итальянской. И ты заберешь у Джессики все мои записи. И ноутбук. — По истечении недели. — Три дня. Или я заберу их сам. «Через твой труп», — неозвученные слова повисли над головой дамокловым мечом. Фелл подавил шальную улыбку. Смертельная угроза молодила кровь, будучи чуть менее ничтожной, чем все остальное в этом мире. Который являл собой бледную тень себя, пустяк. Килгрейву было необязательно об этом знать. Запрещено. — Да будет так. Они пожали друг другу руки. Слишком коротко, не распробовать тактильно, но даже такой малости хватило, чтобы по едва затянувшимся ранам пошла теплая кровавая борозда. Фелл азартно встряхнулся, достигнув болевого пика, заблестел глазами — наконец-то был в форме, держа и волю, и слезы там, где положено. Было положено еще шесть тысяч лет назад. *** Первый день они провели, не пересекаясь. Килгрейв заперся в своем логове, одолжив зарядку для телефона, и, надо полагать, ни в чем себе там не отказывал. Фелл был спокоен. Более того, знал фактом, что злодей там попросту незатейливо дрыхнет, и за последние часы уже предпринял пару серьезных попыток выкорчевать это ложное знание долой. Да только куда там. Проще определить, в какой момент тот высунул пятку из-под одеяла, и как теперь ворочается, теплолюбивое создание, пытаясь сонно втянуть ее назад. Фелл вздохнул и перелистнул страницу. Он был старым и очень слабым, А морозы порой жестоки. У него замерзали лапы, Точно так же, как стынут ноги. Надо же, попал взглядом ровно туда, куда опасался. И возненавидел себя за то, что продолжил читать, хоть и знал, куда это приведет. Не мог не знать. Но его никогда не грели, Не ласкали и не кормили. Потому что его не жалели. Потому что его не любили. Англичанин захлопнул книгу, не утрудившись закладкой. Сжал ладони сильнее, гоня прочь из головы черные буквы, срочно. Услужливая память книгочея подло и безжалостно довершила начатое глазами. Потому что выпали зубы. Потому что в ушах нарывы. Почему некрасивых не любят. Кто-то должен любить некрасивых. Фелл приложился затылком о спинку кресла — не помогло, слишком мягкая. Он бы давно напился, но на пьяную голову с Килгрейвом точно не совладает. О меланхоличной жалости к себе тогда можно забыть навсегда. Как проще жилось раньше! И каков оказался непреодолимый соблазн напомнить себе, когда именно было это «раньше». И с кем. Ну вот, напомнил. Строго по сценарию тщательно распланированного аттракциона на один раз. Зато какой. — Это простое совпадение, — бормотал англичанин, зная, что совпадений не бывает. — Нельзя забываться, — а сам тонул в карих глазах в тот же миг, что видел; вдыхал запах — свежий, ненавязчивый — и не было разницы. — Нельзя прощать. Нельзя… — но не мог по-другому. Бог есть любовь. Любовь причиняет боль. Есть ли между этими фразами связь? Задайся одним подобным вопросом ангел — и путь его лежал прямиком в кипящую серу. Однако человеку дозволено тратить жизнь на поиск бессмысленных ответов на глупые вопросы сколько душе угодно. Все, чтобы отвлечься от реальности, причины неважны. Важен царь в голове, личный вектор мышления: построится ли мир своими руками или окажется предопределен — и ради чего? Ради того, что будет после? Ради выживания? Или нужно урвать от жизни все любой ценой? Решение на свою задачу Фелл знал, вернее, думал, что знал, еще очень давно. Но было ли это его решением? Можно ли вообще принимать за ответ «живу, потому что так надо, делаю, что велено»? Был ли он «так уж нужен»? Кому? Если и представился однажды, давным-давно, шанс спросить, он бесследно ускользнул, хотя некоторые тогда попытались — их потом мало кто видел. На встречу с одним таким несчастным мужчине даже выпал случай. Разве что тот самый вопрос он так и не задал — собеседник был слишком увлекателен, чтобы портить беседу. Да и не знал тот ни черта — слишком бодрый. Наивный. Фелл решил тогда присмотреться. И Присмотрелся, с заглавной буквы каждым глазом. Так, что не сумел потом ни одного оторвать: все рассматривал, разглядывал, видел — и в конце концов призрел. Простер крыло уверенности под дождем перемен, не зная, на что еще кроме навеса сгодится сироте. Названному врагом исчадию свободы. Чужие глаза полыхали ярко, и не было между ними, лицами противоположных сторон, никакой разницы. Знание это было страшно. Фелл не мог не думать больше, вопросы роились, вкладываемые порой в уши теми самыми устами с детской непосредственностью. Для того это — пыль белых перьев на круглой гальке. А для него… Под занавес выяснилось, да только поздно: он впрягся колесом в чужую колесницу, но не понял, что ехать в одну сторону и смотреть в другую равносильно смерти. Как оказалось, не просто своей. Фелл даже не знал, изменил бы он свой выбор, обратись время вспять. Он помнил форму, силу и запах. Эгоистично присвоил эту никому не нужную тайну, хоть не имел права ни на что свое. Он любил. Любил так, что выламывало огненные спицы, сохли глаза, скулили, выли, кричали пасти, не размыкаясь, вовнутрь. Он бы терпел, ему-то что, он человек служивый. Никто бы не заметил. Терпит, потому что на роду написано. Предопределено. А этот вертелся вокруг нарочно, будто в насмешку под самый раскаленный обод кидался, намотаться хотел — кто ж его разберет, свободного. Приходилось выкручиваться, вывинчиваться, увещевать, подпаливать — лишь бы держал дистанцию, лишь бы малой кровью отделался, восхитительный, гениальный, уникум. Такой дурак. Да и сам он не лучше. Своими же глазами завлек, будто щенка поманил — вот тот и увязался следом. Бросился лаять на проходимцев, бескорыстный, отчаянный, слабый. Полный надежды, которой быть в нем не могло. Ничего этого быть не могло. И не стало. Таков был Замысел? Служивому не дано знать — и не роптать бы. Но он поднял голову от разбитой колесницы, взглянул в собственные глаза. Он ответил. Фелл выдернул себя, длинно судорожно выдыхая. Задышал часто, сгибаясь пополам, пряча руки. Да что такого непростительного по сравнению с ним мог совершить Килгрейв? Хотел бы он оказаться юродивым, шизофреником, да кем угодно, лишь бы не самим собой в здравом уме и безупречной, черт ее дери, памяти. С легкой душой выбросить лишнее из головы, запить таблеткой. Все проклятые тысячелетия и их финал. Людской род по итогу сам справился, вот и все — тот же мир за небольшой разницей. Подумаешь, текут у некоторых чудеса по венам. Они же со своим Апокалипсисом разберутся без всякой там массовки. Вот и пытайся понять Непостижимый План. Пичкай моралью других, когда сам... Что ж он тогда просто не помолился? — Уймись, уймись, Господи... А если это было его Испытанием? Правом заслужить собственную сторону? Проверкой лояльности? Он ведь здесь, живой, почти тот же, и не один, а… В таком случае его ужасный провал ожидал воздаяния. Килгрейв и есть расплата. Злой двойник, чтобы мучить его призраками прошлого остаток дней, глумясь и улюлюкая; растравливать сердечную рану. И поделом. — Боже, что я наделал? — Фелл возвел очи потолку, не в состоянии даже интонации подобрать нормально. По-прежнему. Расстроенный голос не брал нужных частот, будто инструмент, на котором однажды сыграли неумело, топорно, лишь бы громыхало на всю. И виновник не жалел о содеянном. Потому что знал себя, пускай и забывался при случае, инфантильно перекладывая умственный труд на равного. Не мог устоять перед искушением размякнуть, выцепить для себя самое лучшее. Упиться им, созерцая. Ведь что у него было там, за сияющими доспехами? Гниль. Эгоизм, властолюбие, праздность. Жадность и лень. Он даже не осуждал их: его ведь таким задумал Бог. Все по плану. Непробиваемая логика, если так подумать, не подкопаешься. Отчего ж больше не работает? Фелл поднялся с кресла, обрывая мысли. Надо было тратить силы на действительность. Он поставил книгу на ее законное место, прошерстил взглядом стеллажи, ища затерявшееся между изданий утешение. Будь все так просто, его бы здесь не оказалось. Тот единственный, кто в теории мог ему помочь, сейчас был недосягаем в своем сонном царстве. Оно отчасти и к лучшему. Сошел бы он с ума, если бы у того все срослось с Джессикой? Пожалуй, нет. Единственное хорошее, что в нем осталось и чем можно тайно гордиться. Ему было бы достаточно просто смотреть. Как когда-то. Возможно, с последней дозой вмешательства у него бы все получилось. Джессика довольно проницаемая, несмотря на внешнюю колкость — и в меру стойкая, раз мозги еще не сварились в кашу от влияния извне. Ко всему присовокупить иммунитет к власти Килгрейва — и лучшей няньки не найти. Да только бред это несусветный. Никто не станет выхаживать и дрессировать по всем людским критериям черствелую мразь с замашками серийного убийцы, сколько ни уговаривай. Это попросту против инстинкта. Надо было справляться самому. Благо, кое-что из стылого багажа уже успело пригодиться. Дверь приоткрылась. — Ты все это время тут сидел, что ли? Фелл бросил взгляд на растрепанного, чуть менее недовольного жизнью квартиранта и отложил планшет. Некоторые дела настигли из Лондона, так что выдавшиеся часы затишья он потратил с пользой, заняв голову перерасчетом финансов и планированием дальнейших действий. Килгрейв ожидаемо положил досугу конец, возлегая на приглянувшемся диване. И скомандовал: — Развлекай меня. Быстро. Не отошедший от вычислений мозг англичанина принял команду без объяснений, покладисто снимая данные с обширного, даже в чем-то необъятного мысленного пьедестала, сдувая пыль. Информация считалась, собралась в формулу и решилась даже раньше, чем подвижные брови сошлись у переносицы. Фелл кивнул: — Партию в морской бой? Вытянувшееся лицо злодея пробыло таким недолго. Он прищурился, наметил что-то там себе, постучал костяшкой по губе. Махнул рукой. Следующий час пролетел незаметно. Азарт в крови Килгрейва превратил партийку в пять, а то и шесть — если курьер не прервет их ради вечернего перекуса — чтобы сравнять счет. Пару раз он даже порывался сжульничать и приказать выдать линкор, но Фелл и так держал листок настолько открыто, что поверни голову да исхитрись чуток — и чужие корабли как на ладони. Намек был понят и принят с тем же вызовом, что и прошлые правила игры. Как же, видать, осточертели Килгрейву его собственные. В итоге худо-бледно нарисовалась ничья, дав обоим адмиралам заслуженное перемирие. Потенциалом оппонента они остались довольны, за вычетом, конечно, везения: по мнению Фелла, бьющему безо всякой логики Килгрейву преступно фартило. Сам же везунчик, едва вырвавшийся из тени проигрыша, под конец от усердия скрутился на диване уже совсем какой-то акробатической загогулиной, отмечая крестиками поверженный эсминец чуть ли не над головой. — Я тебя уделал, — заявил он, победно распрямляясь. — Ничья — это ничья, — не согласился Фелл. — Положительная динамика у кого? То-то. — У того, кто требовал реванш. Трех раз вполне было достаточно. — Ты просто ненавидишь проигрывать. И зануда. — Вот сыграем в шахматы, и ты у… О, курьер как раз вовремя. — Давай-давай, беги от своего поражения, я разрешаю. Фелл не то вздохнул, не то всхрапнул, и с самым гордым видом поплыл забирать доставку. Пока расписывался за получение, успел составить для себя небольшой отчет с артикулом «К». И вот такой вывод можно было из него сделать: по косвенным признакам ухудшения состояния пациента не следовало, более того, сон явно пошел тому на пользу. По крайней мере лиловые венки на шее сдулись, оставив едва заметную сетку, от которой в дальнейшем не должно остаться ни следа. В идеале. На практике нужно было уберечь организм от стресса, а значит, как минимум от летальных рандеву с давней обсессией, и как максимум — от людей вообще. Начало необременительному общению с глазу на глаз было положено, Килгрейву комфортно, а это половина успеха. Пока что старые схемы поведения работали, но обманываться было нельзя: он ходил по краю. Сейчас злодей впечатлен и игрив, а в следующий момент… это вам не разбежаться на десяток-другой лет. Но и многого Фелл тоже не просил. Пообтереться чуток, послушать, подумать. Дать шанс, в конце концов. Не мог же он быть настолько плох, в самом деле? Перехватив пакеты с суши, Фелл вернулся в гостиную, деликатно не заметив чужой интерес к оставленному планшету. Разделили трапезу они без каких-либо пререканий и даже неловкой тишины. Килгрейв болтал обо всем, в основном о еде. Тема оказалась благодатной для обоих, и каких-то полчаса спустя гостю из туманного Альбиона было обещано турне по всем мало-мальски приличным ресторанам Нью-Йорка. Фелл уже готовился траурно поджимать губы, вставая на весы, пока сам инициатор священного гастрономического похода чуть ли не потирал ручки. Кто ж виноват, что Джессику без ядреного приказного крика в платье было не впихнуть, а без него хождение по богемным заведениям казалось преступлением против вкуса. Вот и страдал гурман-эстет, вызывая шеф-поваров на дом. Фелл сочувственно покивал чужой невзгоде, утешая товарища по несчастью тем, что ему самому ходить по таким местам до сих пор было в принципе не с кем. Килгрейв пощурился, куснул губу, да и выдал: — Не верю. Прям-таки не с кем? — Совершенно. — Быть не может, — заявил тот, беспардонно прицениваясь. — Ты не страшный, не бедняк. Что еще девицам надо? — Дело не в них, — мягко покачал головой англичанин. — А в чем? — Все, в чем я принимаю участие, становится театром абсурда. — А-а, — весело протянул Килгрейв, закидывая руку на спинку дивана, — то самое влияние? — его глаза не улыбались, плечо слегка напряглось. — Уже сгораю от любопытства. Люди при виде тебя начинают декламировать стихи? — Если бы, — вздохнул Фелл. — Увидишь. — Ты поэтому взгляд отводишь и все никак не улыбнешься? Мне даже хочется тебя разок заставить, ей-Богу. — Лучше не стоит, — удержал лицо собеседник. — Я не очень хорошо себя контролирую, так что меры предосторожности необходимы. У последствий… нет срока давности. Килгрейв не проникся. — Что-то мне подсказывает, ты просто набиваешь себе цену. Хотя, раз Джессика… Ну, посмотрим. Не знаю, как ты, — злодей соскреб себя с обивки и принял относительно вертикальное положение, — а я не доспал, — судя по всему, считая свою дневную норму общения выполненной. — Непочатый край работы! — дойдя до небольшой арки, ведущей крохотным коридором к спальне, пустил напоследок шпильку: — Спокойной ночи, ангелок. — Ты нарочно? — не выдержал Фелл. Довольный проделкой Килгрейв остановился, прислоняясь к деревянной панели. — Ты лишил меня старых развлечений, вот и дергаю за косички. Все честно. Кстати, еще расскажешь мне эту, без сомнения, увлекательную историю. Сидящий в кресле мужчина помрачнел. — Обязательно, — пообещал он. — Но для этого я должен быть по меньшей мере нетрезв. — Ловлю на слове, — жилистые пальцы повернули ручку, отворяя дверь. — Спокойной ночи! — торопливо окликнул Фелл. Ему криво ухмыльнулись и скрылись в темноте космоса. Фелл какое-то время посверлил взглядом пустое блюдо, после чего собрал посуду и у коридора от кухни до собственной спальни обернулся. Свободной рукой щелкнул пальцами, гася свет, и печально промолвил: — Сладких снов.