Ананкаст

Просторный зал ночного клуба больше походил на театр, забыв о суете и танцевальном ритме. Будучи, согласно записи в учетной книге администрации, зарезервированным под особое торжество. Гости предвкушали зрелище, рассаженные за столики вокруг освещенной арены, в тени; второй этаж пустовал, но и на первом было достаточно наблюдателей для предстоящего действа. За светящейся стойкой бармен невозмутимо смешивал «Пурпурные Небеса», юркий официант иногда попадался в поле зрения, но так же быстро исчезал, ныряя во мрак теней между гостями. Негромкие разговоры не нарушали общей тишины ожидания, лишь зазря колебля воздух. Неоновые лампы горели на мрачных стенах, яркость прожекторов заливала пол в тот же тон, контрастом создавая напряжение, будоражащее кровь. Он стоял на сцене перед микрофоном. Сиреневые пятна света блуждали по темному залу, иногда забредая на столики и являя хозяину вечера застывшие улыбки. Повисшее торжественное молчание публики дало внутренний отсчет до начала. На нем был его лучший костюм — холодный индиго пиджака и насыщенный сливовый рубашки, вишневый от природы пигмент губ. Все его цвета были безупречны. К сожалению, ткань не защищала от холода, но с ним всегда думалось легче, да и дело было не в комфорте. Это его звездный час, и он готов. Осталось лишь дождаться той, ради которой все затевалось. О, а вот и она. Его героиня. Спрыгнула со второго этажа, эффектно появляясь на арене, небрежно поднимаясь с корточек плавным движением воительницы. Прекрасная, как и в первую их встречу. Упрямый, незамутненный взгляд, бледная нежная кожа, пухлые вишневые губы — ее вишневый был теплым в противовес его холодному — их оттенки были созданы, чтобы слиться воедино в трепетном поцелуе. Каким бы был их общий цвет? Будь в его власти время — оно бы остановилось в тот замечательный миг, когда весь ее мир сошелся лишь на нем одном, когда мысли и чувства были окрашены в пурпурный. Как однажды, за миг до катастрофы, ведь тогда она пощадила его, попыталась спасти. Ее сердце было переполнено, она страдала за него. Любила, не могла не любить. А он готов был закрыть глаза на прошлое, простив, готов ждать. Он раскрыл для нее объятия, улыбаясь, одержимо и горько, не в силах пробиться сквозь жгучую ненависть. Он был одинок. Слишком много пустоты для не такого уж большого клуба. Остывшего от ночной жизни и разгоряченного дыхания людских тел, обнажившего безжизненный простор во мраке качающимися шторками вуалей на сквозняке — переменчивом, впускавшем неуютную природу и заброшенность. Разве бывало когда-то в этих краях счастье? Она пошла ему навстречу. Опасная, неумолимая, недостижимая. Раскрашенная неверным светом в его излюбленный фиалковый. Ее блестящие глаза горели глазами смерти, и он не был готов ей сдаться. Решился было крикнуть, приказать остановиться, но слова застряли в глотке. Каким-то наитием было ясно, что они не помогут. Нет. Не этого он хотел. Шаг за шагом, все ближе — проклятая игрушка, пришедшая по душу хозяина. Затаившая обиду Ильдико, занесшая над головой кинжал на брачном ложе. Обольстительная Клеопатра, бросающая поутру в пасть ко львам; сирена, увлекающая нежными руками за собой, на дно морское. Как же эти руки были ласковы, даря ему себя раз за разом, как сладко переливался тихий смех и горько струились слезы на покрасневших щеках. Она была горда и покорна, кротка и сильна, как никто. Он прощал ее, готов был пасть на колени, прося прощения сам. Они были дополнением друг друга — так почему же она считала иначе? Почему с такой готовностью решила оборвать его жизнь? Как же он не хотел вставать на ту же стезю. Но должен был выжить любой ценой. Он обещал. Послышались нечеловеческие крики, будто издалека, звоном в голове, обжигающей тьмой, холодными пальцами навстречу, легким мужским смехом на излете сознания. А потом все исчезло, снова клубясь сиреневой дымкой зала. Все пропало — он ведь помнил, его надежде суждено стать пеплом, приговоренной сгореть в сиянии, как и ему самому, утонуть в триедином вопле — все закончится здесь. Не переубедить, не умолить. Его никогда не прощали, и этот раз не станет исключением. Он был обречен. Жалок, уродлив, беспомощен. Вывернут наизнанку и брошен в кипящую серу, визжащий от ненависти, от ужаса, от невозможности дотянуться до родного неба. Как пресмыкающееся. Он держал руку над бурлящей жижей, не уберегши крылья от агонии, тянулся ладонью к отвергнутым небесам, отчаянно и натужно хвастаясь перед ними украденным напоследок бесполезным трофеем. Проклиная. У него отняли все, кроме одной-единственной маленькой частицы, запечатленной касанием на пальцах. Позолотой с шерсти льва, пылью с пера хищной птицы, испариной с шеи быка. Мужчина мотнул головой, крепче хватаясь за стойку для микрофона. Было страшно сходить с ума. Даже для него сгинуть так было бы слишком жестоко. В безумии и одиночестве, он всеми забыт, покинут. Один. Любой на его месте убил бы, чтобы никогда больше не переживать этого снова. Нет, стоило подумать хорошенько, успокоиться, и становилось понятно, что всему виной последствия сыворотки для способности; побочный эффект, который скоро пройдет. Звуковые и тактильные галлюцинации, ничего потустороннего. Ощущения в пальцах повторились, эхо звона раздалось в глубине, уходя. Наконец осталась тишина, и все, к облегчению мужчины, вернулось в норму, тут же забывшись. Он был прав. А теперь снова оказался наедине с хрупкой и жестокой обсессией, чье имя так и просилось на язык. Сорваться командным окриком, подчинить — поиграться, на грани уничтожения, провести по самому краю крыши и подхватить, когда оступится. Но не в этот раз — она пришла вернуть должок, а ловить его самого было некому. Ничего, он привык. А вероломная героиня пусть напоследок вкусит кулак своего любимца. Он открыл рот, чтобы вынести предательнице приговор, но не справился даже с этим. Не получилось по-другому. Как со многими плохими вещами в прошлом, о которых он тогда даже не задумывался. Но какой смысл в раскаянии сейчас, когда он опоздал, уперся лбом в закрытую дверь, пока та, на кого он рассчитывал больше всех, улыбалась там, внутри, другому. Он должен был сдаться. И уже почти… — …Ныне аспид коварный, — раздался в затылке чистый бесполый голос, утоляя, заклиная, — пребывает в смиреньи. Будто заблудшее в недрах души эхо достигло чьих-то ушей и отклик по площади обжег его изнутри, взвившись языками пламени. Не греющим, но живым. Почему сейчас? Нет, не было интересно. Даже если ему иррационально тепло, когда до костей холодно. Прилив адреналина, не более. Он просто сильно замерз, а ведь должен был кто-то позаботиться об отоплении в здании. Да и эти люди… Зрители ждали лучшего. Пускай он заставил их — вот именно, заставил. Почему вообще все должно было закончиться вот так? Это его сцена, его правила. С ним еще не кончено, и она поймет, нужно лишь попробовать по-другому. Он напрягся, устало собирая в кулаки все силы, неспособный на чудо. Сдавая позиции грядущему року, упираясь спиной в невидимую стену, ненавидя тлеющий внутри чужой голос, который испортил момент, разладил мерзлую решимость, обезвредил и безбожно опоздал. Заиграла музыка. Он помнил эту песню, хотя и понятия не имел, откуда. Что-то молодежное, бодрое. К чему это сейчас? Разве не уместнее был бы похоронный марш? Или для него недостаточно унизительно сдаться без боя, превратив неудавшуюся расчётливую месть в чертову комедию? Комедию… В нем будто щелкнуло. В конце концов, неважно, как он выживет сегодня. На лице расплылась улыбка, будто хлыстом разворачивая горящую колесницу на ходу с лихим заносом, воспряв в груди странной авантюрой. Собственной искрой на разожженных чужой рукой углях. Инстинктом. Он запел одновременно со взявшим первый куплет вокалистом, чувствуя, что все пройдёт удачно. Идея абсурдна, и он отчаявшийся дурак, но помирать — так с музыкой, верно? Он перепробовал все. Но ей не отделаться от него так просто, он будет кричать в агонии, пока не охрипнет. Или она не сломает ему шею. А может, чем черт не шутит, даже дослушает. Он начал прощальную исповедь, раскаиваясь во всем. Запоздало и эгоистично извиняясь за годы сущего ада для любимой, за слезы, за бессонные ночи. Он выбрал путь, который она бы никогда для него не пожелала. Так что он доверит ей свою жизнь — вспоминая те же слова из чужих уст. Когда он их слышал? Зал взорвался ярким припевом, оглушая энергией и динамикой, заставляя всех присутствующих поддаться общему ритму, вторя единственной фразе. Они свистели и улюлюкали. Она замерла, растерянная, непонимающе оглядываясь. — Я ставлю на тебя свою жизнь!* — хохоча, прокричал он в микрофон. — Сюрпри-из! Он снова пропел ту же строчку, окрыленный извращенкой-удачей, ненавидящий свою искренность как никогда. Чувственно повторял снова и снова, признавался, вкладывая всего себя в веру, что прошлое останется в прошлом. Он с трудом верил в происходящее, все еще зол внутри, но воодушевлен реакцией своей кареглазой музы, прислушавшейся — и, о чудо! — начавшей понемногу меняться. Вряд ли бы она преуспела в этом за несчастные несколько минут, но начало было положено. По осколку льда, по капле, она теплела, печально всматриваясь в него, сомневаясь. Он распалялся все больше, не давая себе опомниться, притормозить, чтобы, дойдя до кульминации, опустив голову и чувствуя, как от болезненных эмоций на глазах появляется влага, а губа дрожит — он весь дрожит, разверстый, злодейской требухой наружу — попросил прощения в последний раз. За все, что натворил. Замер на расстоянии касания, заглядывая в большие невинные глаза, чувствуя, как спираль давления закручивается, взрываясь без него последним припевом, как кричат, пританцовывая на фоне, люди, собравшиеся вокруг, как все веселятся, пока он замер на краю. Было страшно, неловко. Он вытряхнул перед ней все хорошее, что в нем было, не надеясь. Он задыхался, видя собственные легкие. В ответ ему улыбнулись. Улыбнулись нежно, распустившись лепестками принятия, добром — невозможным, абсолютным, с оттенком понимания и бесконечного доверия. Состоя из близости и трепетного обожания. Заботливо гладя ему волосы на расстоянии выдоха, без боязни и гнева. Безусловно прощая. У нее были голубые глаза. *** Килгрейв проснулся, шокировано уставившись в потолок. Тягучее безмолвие пустой комнаты встретило его, надавливая на уши до слышимого тока крови. Он заморгал, переворачиваясь на бок, чтобы по возможности уснуть и забыть искаженное воспоминание. Там были элементы того, чему мужчина не мог дать названия, и что должно было уйти вместе с ночью. — Аспид… — хрипло пробормотал он, спросонья оглядываясь на ночник. — Серьезно? После нескольких упрямых полных вдохов и тем самым улетучившейся сонливости хозяин спальни с удивлением ощутил затекшие мышцы. Распрямился, тут же ежась в прежний комок на остывшей постели. Он вообще испытывал с этим проблемы, предпочитая заматываться в одеяло несколькими слоями, а потом долго пытаться из них выбраться. Вчера он не особенно запомнил, как заснул. В одежде, да и… Килгрейв застонал сквозь зубы. И понял, почему занял только половину кровати, да не в позе гордой макаронины, а кота на хозяйской подушке. И сравнение было недалеким от правды, потому что уютная вмятина на матрасе, в которую долговязый наглец не очень успешно встроился, была теплее, чем он сам. Оперативное расследование привело детектива к неутешительному выводу. Он спал с Феллом. Более того, выспался, и его под конец не растерзали кошмары, как это обычно бывало. По итогу даже наоборот, что бесило своим привкусом формирующейся слабости неимоверно. Эксперимент был затеян не ради успеха, а чтобы окончательно исключить вариант совместного сна как таковой. Килгрейв никогда не оставался в чужой постели дольше, чем того требовал секс, предпочитая разделять оба удовольствия; помимо прочего, во сне он был уязвим, что не добавляло оптимизма. Не в той же мере, что при наркозе, но риск того не стоил. До сих пор. До той самой точки невозврата, от которой был, по собственному половозрелому ощущению, еще вчера бесконечно далек. А сегодня он бездумно, досадливо и без всякого подтекста хотел видеть в своей кровати скрытного англичанина на постоянной основе. Ему и до того ни к кому с таким предложением подойти не тянуло, а тут подавно без шансов. Докатился. Одна мысль вызвала тоскливое раздражение, между тем не гнушаясь подло воскрешать отголоски блаженства здорового сна в тепле и заботе. Почувствовав себя старым и безнадежным, Килгрейв выбрался из обжитого капкана, скидывая с себя помятую брендовую рубашку, как выползок. Подцепив ее за шиворот, понес в ванную-гардероб, очередной раз поражаясь дотошности Фелла в плане мелочей. Сухо и почти тепло было даже здесь. Почти. С теплом одного мягкого бока теперь мало что могло сравниться, и под его обладателем мужчина хотел бы, искренне хотел иметь в виду симпатичную незнакомку, если не Джессику. Говорят, через сны подсознание пытается достучаться до человека, рассудить или предупредить о чем-то. Килгрейв сжал губы, с тревогой глядя на себя в зеркало. В таком случае ничего уже не было по-прежнему. За эти три дня Фелл с ангельским терпением дал ему все, чего он даже не знал, но хотел, с горкой, и заставил давиться, теряя остатки достоинства. Не улыбаясь, но и без того слишком очевидно сияя, как не было положено первому встречному, как никогда не радовалась ему мать, как он не мог заставить никого, сколько бы силы ни вкладывал в слово. Нечестно. Килгрейв вышел из душа, растираясь полотенцем. Бросил взгляд на смятую постель, швыряя поверх новую рубашку. Сел рядом, выдвинув ящик с носками, пустым взглядом находя очередную цветастую пару. Он вглядывался в нее какое-то время, после чего поджал губы и быстро оделся отработанными до автоматизма движениями. Нажал на дверную ручку, встречая запах книг и дерева. И еще один, который с недавних пор узнавал по малейшей нотке, наверное, за милю, несмотря на броский парфюм. Он смотрел себе под ноги, держась взглядом за пол, как моряк за канаты в шторм, ведомый ароматами с кухни. Не чувствуя аппетита, будто заглотнувший слишком большую добычу удав, неспособный срыгнуть и потому намеревавшийся сдохнуть, Килгрейв волочил ноги, в кои-то веки шикарно, незаслуженно выспавшийся. Пребывавший от этого в полном раздрае. — Доброе утро, — встретил его Фелл, переворачивая лопаткой блинчик. Весь как ни в чем не бывало: провел ночь в постели убийцы, будто страницу перелистнул. — Решил вот немного покулинарить. Садись. — Кофе? — Килгрейв рассеянно заглянул в свою чашку, не поверив нюху, и плюхнулся на стул, тяжело зарываясь в ладони лицом. С ним действовали безжалостно и бескомпромиссно. Деловито опустили рядом тарелку со стопкой умопомрачительно пахнущей выпечки, щекотавшей ноздри и без того сытому змею. Расталкивая в нем место для еще одной порции удовольствия, и дело было далеко не в самой еде. — Решил поднять тебе настроение, — выставил набор разнообразных начинок англичанин и перенес со столешницы свою кружку с чаем, подливая обоим сливок. Уселся напротив, стягивая себе верхний хрустящий кружевной кругляш. Ни слова про вчерашнее. Да что там, даже не посмотрел на него. Килгрейв коротко вздохнул и последовал его примеру. Выпечка таяла во рту, сделанная на молоке, яйцах и вагоне любви, от приторности которой едока должно было уже стошнить. Вместо этого ему хотелось плакать. Дегустатор шмыгнул носом, прихлебнув кофе с пораженческим настроением и не возобладав никаким желанием от него избавиться. Не когда в голове приливом билась мысль «так может быть всегда». Карие глаза поднялись на собеседника, вовсю трапезничавшего, жалобно высматривая в морщинках на лбу пути к отступлению. Пытаясь не тянуться, чтобы убрать конфитюр с уголка губ, не фыркать, подмечая застрявший в бороде завтрак под чужое притворное возмущение. Фелл был явившейся из ниоткуда занозой в сердце, забытой хирургом в грудине салфеткой — ни смириться, ни вытащить. Пациент был слишком слаб, чтобы позволить ковыряться там повторно. За спиной будто снова выросла стена, загоняя в угол и, как и во сне, чувствуясь неправильно. Опорой. — По-твоему, я жалок, Фелл? — Что, прости? — серые глаза не были удивлены, как всегда. Его, неизвестно откуда, знали с головы до пят, и это в очередной раз до чертиков пугало. Вся привычная жизнь за какие-то три дня, почти вечность, вышла из-под контроля, запустив карусели в заброшенном парке для одного-единственного ребенка. Заблудшей души. — Я серьезно. Что ты обо мне думаешь? Шутки ради прозванный «ангелом» мужчина отложил вилку с ножом, видимым усилием оставляя лицо спокойным. Что произойдет, если контроль потеряет даже он? Серые глаза и почти такие же серые брови признали свое поражение и выдали беспокойное сочувствие, хоть и не были намерены проигрывать войну совсем. — Я правда не понимаю, о чем ты, дорогой мой. Ты… хороший человек. — Что? — Килгрейв резко качнулся на стуле назад, опираясь о край стола на вытянутых руках, скривив губы в гневе. — Нет, это не так. Я НЕ хороший, — потрогал языком обнаженный клык с остекленевшим от ярости взглядом. — Это очевидная правда, если только ты не трус и не лжец. — Не шипи, — проворчал Фелл, с кряхтением полезая под стол за соскользнувшей вилкой. — Давай не будем начинать полемику с утра. — Знаешь, раз уж я решил тебе довериться, сделай одолжение, хотя бы не лги. Твоя манера сглаживать углы сейчас не поможет. — Ладно, ладно, — стукнувшись головой об стол, вернул прибор на место Фелл. Выдохнул, после чего смерил оппонента скептическим взглядом. — Твоя взяла. Будет глупо отрицать, что ты, пусть и косвенно, но убийца и насильник, а еще шантажист, сталкер, вор и манипулятор. Ты чуть не погиб от рук собственной матери, а потом от рук своей же жертвы, которую боишься и хочешь до сих пор. Три дня назад ты потерял все, что делало тебя живым, что подогревало интерес к существованию и давало силы двигаться дальше. Это кризис, если угодно, клиническая смерть. Я никогда не реанимировал личность, Килгрейв, но пытаюсь, пускай и не могу понять, фибрилляция это или асистолия. Так верни любезность и рассуди: кто из нас с тобой в действительности жалок? Вот оно, казалось бы. То, чего ждала его разумная и вызверенная с малолетства часть, пока по-мальчишески нежная робко пряталась в углу, одергивая первую за поводок. Должно было ударить, взбесить, ранить. Вручить карт-бланш на убийство, сорваться приказом с языка. Но как могло его пронять, если глаза собеседника при этих словах были абсолютно пусты? Если рефлексии там было меньше, чем в глазах самого Килгрейва? — Я не хочу быть объективным, дорогой мой. Я хочу быть твоим другом. Если для сжигания мостов было уже слишком поздно? Килгрейв сел нормально, злясь на себя, пробормотал столу: — Три дня. Прошло всего лишь три дня. — Мне не понадобилось и пяти минут, — как бы между прочим уронил Фелл и с абсолютно довольным видом глотнул чая. Кевин Томпсон вдруг подумал, что так и не стал бы Килгрейвом, встреть он Фелла в юности. Ему, по внутреннему необъяснимому ощущению, было бы отрадой разгадывать этого библиотекаря всю жизнь, хотя он сам всегда твердо считал, что насытить его не сможет ничто, и Джессика — был уверен — со временем бы приелась, заполучи он ее. Там было видно дно, пусть и далекое, усыпанное острыми створками мидий и осколками стекла, но достижимое. В противопоставление спиральной черноте воронки внутри серого кольца горизонта событий. Килгрейв неизвестно откуда знал, что, сколько бы раз ни осязал край этой души, тот оказывался бы ложным, проваливаясь вместе с ним. Безвозвратно. Возможно даже, под влиянием этой теплой и мягкой руки он бы стал кем-то пострашнее себя нынешнего. Домашним. Заверенным в своей нормальности, даже с обагренными по локоть руками. Каких-то три дня о нем искренне заботились — целых три дня в нем не бурлило властолюбие, не горели чресла и не заходилось хищным самодовольством эго — и взгляните на него. Все выстроенные стены дали слабину, а страхи и боль вылезли наружу, как джем из прохудившегося блина. Все, что он подавил, вся ненависть к себе вскрыла изнутри засовы подвалов и заявилась нестройным маршем, скандируя: «не достоин, наивный ты мудак» под вчерашнее феллово «зря все это затеял». Килгрейв не мог разглядеть в себе то же, что увидел в нем ангел, хотя сам уговаривал не бросать. Ради Фелла, как он себя убеждал, ведь тому был нужен друг, а о вкусах не спорят. Но, говоря начистоту, было ясно, кому надо было больше всех. Вчера он будто сделал шаг назад, и увидел мир. Мир без ежесекундного страха за собственную жизнь и недоверия. Что-то кончилось, и началось совсем другое, как когда-то, пока он под сенью кущ подпирал спиной исполинские белые камни, безуспешно оттирая собственную кровь с серого хитона. Чтобы во всей красе поглумиться затем над растерянным постовым, развеивая скуку одиночества. С мрачным наслаждением оттеняя своим уродством безупречные голубые глаза. Ну вот, опять. Килгрейв принялся разделывать недоеденный блин, чтобы не вызвать подозрений, хотя мысли его были далеки от еды. Он пытался собрать всплывавшие из подсознания кусочки воедино, почти не сомневаясь, что все они имели переносной смысл, да и сюжет ему что-то напоминал до оскомины. Обострившийся нюх подтверждал теорию, щедро сдабривая информационный поток, казалось бы, бесполезными деталями. Килгрейв, махнув на странность рукой, сделал вдох, желая хоть так уличить неприятие, учуять. И не преуспел. — Почему люди так зациклены на чудовищах? — наконец бросил в пустоту он, морщась. — И почему они не хотят видеть то, что происходит у них под носом, обманываясь, пока не станет поздно? Килгрейв, избегая Фелла, чтобы не дать тому сбить себя с толку, отстраненно разглядывал небольшую кухню с ситцевыми занавесками в светлых тонах и мелких голубых цветочках между плиткой. А ведь он сперва, пробираясь как-то среди ночи к холодильнику, не оценил этой пасторальной простоты, даже подумав, что она осталась от прежних хозяев. Теперь же он разгадал очередной скрупулезно-точный и ненавязчивый расчет. Не диван, конечно, но… тут дышалось легко. — Джессике было плевать на дружка-наркомана, — слова ложились на язык почти без усилий, сгоняя с сердца отвратительную тяжесть, — и он бы так и сдох от передоза, сам по себе, не обнаружь она, что он работает на меня. Ей вдруг резко стала важна его судьба! И слюнтяя того, как его, Рубена, который умудрился в нее влюбиться — о нем она подумала, когда осталась в том клоповнике, даже зная о слежке? Руки отвлеклись от приборов, взметнувшись. Килгрейв не задумывался прежде, как эта тема его волновала, преображая внутренне и, наверное, внешне, не зря же все у него вечно было на лице написано. Он надеялся, что не поддался в итоге проклятущему сну, сорвавшему вентиль, хотя уверен не был. А слова все лезли из него, подгоняя друг друга. — И дело даже не в ней, дело в людях. Сколько репортеров привлекла эта шумиха с попыткой обличить «злодея-контролирующего-разум», сколько зевак хотело воспользоваться моментом славы, паразитируя на трагедии чьих-то семей? А все потому, что люди хотят это видеть, они поглощают это. Всем плевать на справедливость, на реальность за окном, лишь бы зрелище будоражило кровь. Им нравится благоговеть перед отвратительным, заглядывать по ту сторону, оставаясь в глазах общества и самих себя чистенькими. На расстоянии вытянутой руки от монстра. Они все боятся обнаружить его в себе, боятся, что давно стали им, волком в овечьей шкуре, хотя каждый день с фальшивыми улыбочками едят друг друга, не утирая с морды кровь. В другой раз меня бы твое начинание даже повеселило, я бы такого хотел, знаешь. Компании. Но я не чудовище, чтобы губить ради нее. Не настолько. Думаешь, неплохое развлечение — упасть следом за мной? Хочешь услышать мое мнение? Аттракцион этот скучный, ангел, не советую. Выговорившись, Килгрейв наконец перевел дыхание, чувствуя, как валится гора с плеч. Он хотел сделать хоть что-то для этого завораживающего божьего одуванчика с пикантными иголочками под пушком. Что-нибудь соразмерно непрошеной заботе, ведь тот, сам или нечаянно, но творил с собой явно неоправданное. Ради чего? В карих глазах неустанно возникали десятки вопросов, на которые ему не доверяли дать ответы. Что таилось в этой лохматой кудрявой голове, утренним солнцем зажигая серые пряди подобно сияющему нимбу? Какой крест несли покатые плечи, отчего передернулся кадык, гоня вязкую слюну по горлу? Почему мягкие черты лица и нежные розовые губы были расточительно спрятаны за внушительной порослью бороды под стать одичавшему аскету? Что с ним случилось? Такое не берется на пустом месте, Килгрейв прекрасно это знал, хоть и не пытался пока заходить далеко. Очаровательно-непонятный британец с честными серыми глазами и дьяволинкой на их дне притягивал взгляд, будучи в любую точку времени центром гравитации внимания, чем-то сверхмассивным. Вроде бы стабильным и устойчивым, но, на открывшийся взгляд несущегося по дальней орбите Килгрейва, эта звезда коллапсировала, причем уже довольно давно. Фелл молчал, трогательно комкая салфетку и хмурясь. Он создавал образ безобидного чудака и сам себе верил, будто по проторённой дорожке реагируя на мир так, как должен был, а не так, как того хотел. Килгрейва поразила эта внезапная догадка, будто вздыбив из-под низу глубинный утоптанный пласт впечатлений, почему-то закручиваясь штопором в кишках, до дрожи, выступая слезинками в уголках глаз. Возможно, это был еще один выверт сознания, принявшего незнакомца за тысячелетнего друга. Распереживавшись за него, как за себя. Больше, чем за себя. Его ангел наверняка пытался сломать в себе именно это. То, что делало его настоящим и, по ошибочному мнению, неправильным, роднило с непостижимым — оставляло на стыке начал, за гранью добра и зла. То, что никому не было нужно, в особенности излишне наблюдательному постороннему. Кривая ухмылка сама попросилась на губы, обливая сердце кипящей, как адское варево, кровью. Если бы только он мог исцелить это сияние, переубедить, не смотреть, не помнить. Что помнить? Что за чушь только что неслась в его голове? Череп будто взяли в тиски, заставив скрипнуть зубами, но не подать виду, чтобы не испортить откровенность момента. Сквозь боль и неясную поволоку тревоги пробилась одна острая, гибкая, будто чужая, мысль: если ангел перестанет цепляться за образ, то погибнет. А его собственные силы на исходе. Что-то заворочалось внутри, поднимая голову, захватывая каждую часть тела, как слитную мышцу, ударяя в чувствительный нос неосязаемым ветром. Каждый запах, малейшее колебание температуры, гормонов — все это стало важным, ярким, и всему виной был мужчина перед ним. Собственный центр тяготения сместился и намертво прилип к чужому, нервно колотящемуся сердцу, которое теперь слышалось правильно и привычно, необходимо простым своим существованием. Всего этого было слишком много за один присест, хоть оно и назревало еще с момента встречи смутными дежавю и забытыми наутро снами. Что ж, он никогда не думал, что ему не хватало для цельности именно такого неожиданного изъяна: кого-то достойного, чтобы ему отдавать. В особенности то, чего сам не имел. — И вот мы снова пришли к началу, — вышел из собственной задумчивости Фелл. Печально дрогнул ресницами, заключая: — Дорогой мой, от того, что ты сравнишь серое с черным, белым оно не станет. Отсутствующий тон практически оскорбил Килгрейва. Он готов был прошипеть все, что думал по поводу идиотизма одного конкретного колориста и его замечательных сентенций, и удержал остроту только на самом кончике языка, скользнув им по нижней губе. Нужно было в кои-то веки расковырять эту скорлупу, без сомнений. — Глазу все равно, как там на самом деле, — осторожно сделал шажок он, — серый сыграет чужую роль, стоит только убрать белый подальше. Найти насыщенный черный. А лучше выключить свет. Фелл не мог не попасться на свой же эзопов язык, так диктовало Килгрейву чутье, ни разу не подводившее. Тот, как и ожидалось, на мгновение повел головой, с удивлением и зажегшимся блеском в глазах распознавая подтекст, после чего засуетился, пытаясь это скрыть очередным глотком чая. — И обойтись без даже самой тусклой лампочки? — все-таки не удержался от ответного шажка он. — По-моему, тогда вообще ничего видно не будет. — Не пойдет, — улыбнулся Килгрейв, ловя взбудораженный взгляд, — в полной темноте эта тусклая лампочка будет гореть ярче пульсара. — И со временем станет черной дырой? Нет уж, спасибо. — А я о чем? — улыбка Килгрейва стала еще слаще, с чувством захлопывая расставленную ловушку. Удачный подбор слов, и вот уже его ангел с богатым ассоциативным рядом подобрался, не иначе, костеря себя за поджатыми губами. — Понятия не имею. Мы ушли от темы. Еще и признавать поражение не умел совершенно. — Да нет же, — раздраженно откинулся на спинку стула победитель, вынужденный идти в открытую. — Прекращай притворяться тупым. Ты не вынесешь меня, не отмоешь и не обелишь. И ангелы не бывают серыми, а мой нюх не ошибся. — Ах, ну раз нюх, — загадочно протянул Фелл с непроницаемым выражением, выводя собеседника из себя еще больше. Одинокая седая прядка упала на круглый лоб и он рефлекторно пригладил ее назад, к остальной гриве. — Да чтоб тебя, — извернулся на стуле Килгрейв, едва усидев от собственного возмущения и какой-то всепоглощающей нежности при виде этого незамысловатого жеста. — Ты же вчера сомневался! — Минутная слабость, — фыркнул англичанин. — И дело было, спешу напомнить, не в тебе. — А в ком? — раздражение достигло своего пика, заставляя выпалить сгоряча: — Кем он был? Тот, ради кого ты так надрываешься, на кого я явно похож. Ну вот, ляпнул. Килгрейву тут же захотелось побиться головой об стол, но уязвленная гордость только лихо припечатала вдогонку, окончательно растаптывая хрупкую недосказанность: — Это он называл тебя «ангелом»? Враз оглушенный вид Фелла до жути напомнил вчерашнее, когда при виде причиняемой маленькому Кевину боли под бесстрастной маской зашевелилось что-то хтоническое. До такого самому Килгрейву с его послужным списком было как до Альфы Центавра. Он почувствовал укол стыда за то, что пробудил это в идеальном, отполированном до блеска образе его спасителя, и не обиделся бы, если англичанин сейчас ему врезал. Но тот не поднял бы на него руку. Никогда. — Он был моим другом, — наконец бесцветно произнес Фелл, справившись с лицом. — Я не уберег его. И после долгих размышлений пришел к выводу, что мой единственный шанс это пережить — помочь тебе. Как я не смог помочь ему. Выдержанное признание ударило в грудь Килгрейву, выедая дыры отвратительным, теперь заслуженным чувством вины. Но более всего громадной пожирающей ненавистью, ведь кто-то, кем его ангел так дорожил, посмел бросить его. Одного в целом мире. Несправедливость и раньше преследовала мужчину, но если в отношении него самого она еще худо-бедно оправдывалась собственными грехами, то немилость судьбы к искреннему в своей боли и раскаянии Феллу казалась совершенно выходящей из ряда вон. — Вставай, — скомандовал Килгрейв, обогнув стол, не различая, приказал он или нет. — Давай, не смотри на меня так. Поднимайся. Мужчина встал напротив, замерев в непонимании. Он хотел было что-то сказать, спросить, но ему не дали это сделать. Килгрейв с решительностью авантюриста и осторожностью ныряльщика сделал шаг вперед и обхватил его руками, прильнув всем телом к ныне только своему мягкому ангелу, которого на деле спасать надо было самого. — Что ты… Ох, К-килгрейв, — запнулся Фелл, растеряв, по видимости, все, о чем думал. — Обними меня в ответ и заткнись. Я сам разбираюсь в комфорте, знаешь ли, — Килгрейв постарался, чтобы голос прозвучал уверенно, а сам он не стискивал чужие бока слишком сильно. Разбирался-то он в комфорте лишь в теории. Потому горячие руки, начавшие поглаживать его худую спину, вызвали бурю ощущений, от крупных мурашек до щекотки под ребрами и головокружения. — Тоже по телевизору видел? — пошутил Фелл, кладя подбородок ему на плечо. Руки замерли и осторожно обвили теснее, вызывая у Килгрейва судорожный вздох. Плотный жар, обуявший его со всех сторон извне, пробрался под кожу, занялся внизу живота, будучи чем-то абсолютно иным, чем все, что он испытывал ранее. Последние объятия, помнится, чуть не убили его, как бы смешно или прискорбно это ни звучало. Что до других, не менее унылых разов: иногда он обнимал партнерш в посткоитальной неге, но их тепло было не более, чем теплом живых функционирующих тел, чьими услугами он воспользовался накануне. Ничего не менялось. Килгрейв предпочитал не думать, просто брать — и заставлять хотеть его. То, чего ему никогда не давали и не дадут, как бы сильно он ни притворялся, пресмыкался, старался. Люди были слишком жестокими, пугливыми, лживыми, чтобы пытаться строить с ними связь — лезть в умы, что-то спрашивать или, еще хуже, отвечать, раскрывая душу. Все сложности человеческого взаимодействия с детства для него стёрлись, обесценились — а когда нельзя рта раскрыть, чтобы ненароком не сделать слышащего куклой, мораль и здоровые отношения становятся картинкой за запотевшим стеклом; вымыслом, верить в который год за годом не остается ни сил, ни желания. Будто он виноват, что его сделали таким, затем бросив. Будто кто-то на его месте бы устоял, выжил, не сломался, не возненавидел, ломая в ответ. Разве что один ангел, сейчас обнимавший его. Который чувствовался, как целое живое существо, дышавшее непокорностью и мягкостью под жилистыми руками. Первое существо, ответившее согласием, даже зная, кто он. Глаза предательски защипало. Килгрейв пытался не пыхтеть и не шмыгать носом, но ладонь сместилась на его волосы, зарываясь в них, прямо как во сне, отчего сдерживаться стало попросту невыносимо. Уродство тонуло в мягкости и сиянии. — Прогуляемся сегодня? — подал голос Фелл, тактично заглушая чужие звуки слабости. — Только постоим так еще немного, — еле слышно пробормотал окончательно раскисший злодей, вдыхая успокаивающий запах у корней волос. Он готов был поклясться, что уже пришел туда, куда хотел. *** — Такое чувство, что внутри квартира больше, чем снаружи, — поделился соображениями Килгрейв, легким шагом спускаясь по лестнице вслед за Феллом. Обогнал его, интересуясь: — Твоя охрана не против? Англичанин поглядел на него с укоризной. — Я же говорил, что слежки больше не будет, — убедительным тоном произнес он, не очень, на самом деле, убеждая собеседника. — Ты хочешь меня обидеть? — с лукавством подначил его Килгрейв. — У любого уважающего себя игрока должна быть страховка. Особенно у того, кто играет с огнем. Он усмехнулся, открывая перед Феллом дверь, но не успевая толком выйти сам. Глаза резко заслезились, свет ударил в зрачки, хотя день, вроде бы, не был самым солнечным. Мужчина зашипел, хватая за руку спутника, который моментально понял, в чем дело, и втолкнул его назад, в подъезд. Там тоже было относительно светло, но матовые ребристые стекла небольших окон не шли ни в какое сравнение с яркостью улицы. — Светобоязнь, — цокнул языком Фелл, придерживая Килгрейва за плечо, пока тот моргал и шипел. Слезы жгли щелочью. — Вытри глаза. Только не три, а промокни. — За что мне это, — простонал тот, делая, как велено. — То есть, правда, за что? — Такое бывает при сотрясениях, — пояснил англичанин, напряженно пожевав губу. — Но в твоем случае этого не должно быть. Легкая дезориентация, было не меньше двенадцати баллов… — забормотал он, бегая глазами по Килгрейву, который уже проморгался и теперь наблюдал за работой чужой мысли с явным любопытством. — Так что, это навсегда? — прервал он Фелла, обозначив главный вопрос. — Боюсь, что не знаю, — очнулся тот, поднимая на Килгрейва виноватый взгляд. — И не думаю, что томография нам поможет. — Потому что и так мозги набекрень? — Потому что, хоть и грозился, не доверю тебя с твоим уникальным мозгом незнакомым мне людям. Особенно сейчас. Фелл был абсолютно серьезен, и его слова, подкравшись сзади, одеялом укрыли Килгрейва, согревая. Он даже не сразу понял, что ему нужно как-то ответить. — Так что нам делать? — нашелся он, строго отговаривая себя от соблазна еще разок потискать это обеспокоенное ходячее блаженство. — Уповать, что это все побочные эффекты той твоей сыворотки, которую ты в себя бездумно всадил, потому что других причин я не нахожу, — усовестил его Фелл, обвинительно вздернув подбородок. — Не моей, а отцовской, — вздохнул Килгрейв, потирая переносицу. Да уж, о некоторых вещах он и впрямь не особо задумывался. Проблема Джессики и спасения собственной шкуры была как-то поважнее, да и не планировал он, если честно, настолько далеко. — И я уничтожил все документы, только видео из детства и осталось. Перестраховался, черт. — Ничего, — утешил его Фелл. — Будем решать проблемы по мере поступления. У тебя отличная регенерация, я уверен, — он на мгновение поразмыслил о чем-то, а потом просиял. — Вернемся на минутку, я кое-что придумал. Килгрейв призадумался, сверля взглядом на ходу курчавый затылок. Слова Фелла напомнили ему о плече, боли в котором он уже давно не чувствовал. Вообще не смотрел туда на самом деле. Они зашли в квартиру, и, не сговариваясь, направились каждый в свою сторону, как надеялся Килгрейв, все-таки «на минутку». Заперев за собой дверь, он торопливо расстегнул рубашку, стягивая на плечо. Губы сами собой разжались, выпуская нервный вздох. Тонкие нити сшивали абсолютно целую кожу, лишь небольшим уплотнением в месте шва напоминая о ране. Килгрейв кончиками пальцев проследил эту линию, не зная, как реагировать. У сыворотки нашелся еще один плюс? Обменял дневное зрение на живучесть, как гидра какая-то? Или аспид. Мужчина поправил одежду, с волнением пытаясь заметить или вспомнить еще какие-либо изменения в себе. Помассировал шейный позвонок по детской привычке, избавляясь от призрака ноющей боли. Как Фелл распознал побочный эффект раньше него самого, очередной раз доказывая свою осведомленность в, казалось бы, никому не доступных закоулках злодейского тела, ума или чего похлеще? Кто же он такой, черт побери? Килгрейв обхватил голову руками, замирая в этой не очень удобной позе на какое-то время, оставшись глух к вежливому стуку в дверь. Стук повторился, к нему добавился еще более вежливый оклик, который, собственно, и вернул мужчине чувство времени. Не до размышлений. Он открыл дверь, встречая блестящие озорством и почему-то страхом глаза Фелла, которые сияли сами по себе и на всю округу — улыбку же тот все еще упрямо отказывался демонстрировать Килгрейву. По его мнению, зря. Единственным возможным последствием этого долгожданного явления мог оказаться обморок, да и то, во избежание скоропостижной от умиления. — Вот, примерь, — ему протянули солнцезащитные очки в круглой оправе. Какого-то дерзкого, даже залихватского фасона. Точно в его вкусе, хоть стиль был далек от привычного классического-напыщенного, и чтобы с иголочки. Килгрейв взял аксессуар, подняв глаза на Фелла. Тот так выдохнул, что, казалось, из его рук приняли по меньшей мере бомбу или обручальное кольцо. Это могло значить только одно. — Ты уверен? — тихо спросил злодей, заглядывая в глаза мигом отвернувшемуся и вспыхнувшему ангелу. — Это же его… — Ой, замолчи, — тут же взбрыкнул тот, краснея еще гуще. — Даже не начинай. И шевельнул рукой, будто собравшись что-то сделать. Килгрейв по-своему понял намек, без дальнейших колебаний, но с долей патетики, водрузив на нос очки. К его удивлению, видеть мир стало не в пример легче. — Пошли, что ли, ангел? — подкрашенный темным стеклом Фелл воспринимался теперь с куда меньше остротой. Но сам подарок не давал забыть серьезность его шага, холодными дужками накрепко пристав к горячим ушам. Тот, взглянув на него напоследок, кивнул. Они вышли на улицу, представляя, наверное, самую редкую прослойку незнакомцев, которых в такой час было не слишком много. Оба предпочитали строгий стиль, но если Фелла можно было принять за крупного акционера с родословной и личной лошадью на скачках, то сам Килгрейв тянул разве что на сыночка нувориша, чудом не просадившего к своим сорока печень на всевозможных увеселительных мероприятиях. Ну и на достижениях тут все. Да еще в этих очках, что под пальто с кашемировым шарфом и начищенными оксфордами выглядели снятыми с захрапевшей рок-звезды, которую вчера успешно спаивали честной компанией под улюлюканье остальной богемы. Отнимая от возраста их нынешнего хозяина десятку, если не две. Вот и получились двое с противоположных полюсов одного социального класса. Килгрейв раздраженно смел выдумки в урну. Он бы мог на самом деле еще пофантазировать, придумав, где они познакомились, и каким образом очутились здесь, если бы не одно, терзающее его, «но»… — Ангел, мы в местном Чайна-тауне. Колледж-пойнт, серьезно? Фелл, на ходу чуть обернувшись к нему, понял, что вопрос не риторический, и снисходительно пояснил: — Пара кварталов налево: Ботанический сад, театр, парк и озеро; направо: библиотека. Почти на каждом шагу забегаловки с китайской едой. Не любишь лапшу? Или, может, чем-то плох верхний этаж в бизнес-комплексе? — поинтересовался он с долей ехидства. Килгрейв ощутил приступ веселья напополам с раздражением. Логика прагматичного британца находилась, в отличие от причин для гордости, поскольку сам факт их выделяющихся фигур тот вряд ли продумал, и смешаться с толпой в случае чего у них не выйдет. — Ну конечно, библиотека, — удержался от смешка он, раскусив приоритеты собеседника. На что ему деловито фыркнули и зашагали быстрее. Нагнать его не составило труда. — Спорим, в ней книг меньше, чем на полках нашей гостиной? Знаешь, в Квинсе и ресторанов наперечет, из приличных, в смысле. — Тебе лишь бы поесть, — сердито ляпнул Фелл. И округлил глаза на разразившегося хохотом тонкого Килгрейва, который даже остановился, складываясь пополам и задирая очки на лоб, чтобы утереть слезы. Его упитанный спутник с долей осознания усмехнулся и сам, прикрывая жирок ладонью и отводя взгляд. Кевин Томпсон бы многое отдал, чтобы увидеть, а не только услышать и урвать краем глаза это веселье. Килгрейв был готов забирать. Даже у мертвеца. Это был его ангел, свалившийся ему на голову в персональный ад и неуклюже развернувший вокруг сияющие крылья, понятия не имея, что делать дальше. Ему не вынести их двоих оттуда, но ослепленный и согретый грешник не позволит пернатому сгинуть, в девять погибелей скрутится, спрячет под собой и в обиду не даст. Возвращаться в одиночку же тот не захотел, упрямец. Ничего, самый верткий из них со временем что-нибудь придумает. — Я так хочу выпить, что аж тошно, — хрипло сообщил злодей, чувствуя себя на грани, застряв между двух огней из подкидывающей раздражители реальности и бурной ответной деятельности сознания. Фелл уловил его настроение, но предпринимать что-либо не спешил: — Алкоголь в твоем состоянии… Так поплохело? — чаша весов в его понимании была явно не на стороне спонтанного требования Килгрейва. Он неопределенно покачнулся, натянув очки обратно. Ему не под силу было ничего объяснить прямо сейчас, да и потом он вряд ли бы это смог. Но помощь пришла неожиданно. Фелл, будто согласившись с его невысказанными аргументами, похлопал соратника по плечу и указал на ближайший паб. До него двигались молча, видимо, пряча поглубже то, что не готовы были выдать даже под влиянием выпивки. У Килгрейва не выстраивалось четкого представления, что говорить, а о чем молчать, потому что молчать он попросту не привык. Внутри скопилось слишком много чувств, от восторга до остаточного недоверия и гнева, и надежды — прилипчивой заразы, которой он опрометчиво позволил пустить корни в буреломе своей души. Да еще эти видения, больше похожие на разыгравшееся воображение. Ему бы не обращать внимания, но слова из сна зацепили что-то внутри, разбередили, заляпав безумием сквозь трещины на стекле его черно-белую, устоявшуюся и застывшую, с большой натяжкой, жизнь. Они вошли, невольно притянув несколько взглядов, и направились к барной стойке. Фелл тут же заказал что-то на двоих, Килгрейв не вникал, но уж в этом мог довериться англичанину безоговорочно. Заглядывал он грешным делом в некрупный холодильничек на кухне, скромно ютившимся рядом с продуктовым. Долго потом жалел. Что не посягнул тогда на бутылочку или увидел схрон в принципе — дело десятое. Было ясно одно: имея в загашнике такое, пить местные коктейли по меньшей мере преступление против винокурного ремесла, завещанного предками. Впрочем, Фелл виноватым не выглядел. Потягивал себе через трубочку разноцветного монстра, нечитаемо задевая взглядом Килгрейва с точно таким же напитком, к которому тот приступил не без явного над собой усилия. Слабоалкогольная приторная бурда. Именно такой вывод сделал дегустатор со стажем, силясь понять, какой смысл вкладывал Фелл в эту нелепую и не очень смешную шутку. Была бы его воля — а она могла и очень чесалась — Килгрейв продемонстрировал бы одному ангелу, как и где можно за пару вечеров осушить треть его коллекции, чтобы Вакх утопился от зависти. Но пока постеснялся. Рановато было для распития на брудершафт, хотя… Хотя Килгрейв уже, мысленно чертыхаясь, на- и расстроил с дюжину планов по сведению любой их грядущей дружеской посиделки к оному. Запас же ждал своего часа не просто так! А потом они могли бы… Но поехали в музей. После еще одного коктейля, разумеется, не такого противного. Воображение несло злодея в неведомые дали, пока Фелл заказывал такси, с охотой распинаясь про Библиотеку Моргана, куда ему съездить посоветовал начальник той библиотеки, где он недавно застрял, и даже дал ее контакты, так что в итоге их пригласили, и Фелл весь в предвкушении. — Нас так запросто туда пустят? Вроде, там выставки пару раз в году, но ажиотажа большого не припомню. И сейчас точно не то время, — Килгрейв легонько гладил дужку очков дальней от Фелла рукой, тайком косясь на чужую смирную ладонь и крепкое под ней бедро, обтянутое тканью брюк. Как можно было заметить, он уже успел найти кучу плюсов и применений нового аксессуара, пока оба негромко переговаривались на заднем сиденье такси. — Они не смогли мне отказать, дорогой, — его собеседник тем временем смотрел в окно. Добавил с невеселым смешком. — Никто не может. Вот так заявление. Имело ли оно прямой смысл или подоплеку, относящуюся к способности, с ходу было не разобрать. — Намекнул им, что у тебя всякие фонды в Лондоне, и вообще, ты в теме? — попробовал прояснить ситуацию Килгрейв, вновь пытаясь сложить длинные ноги так, чтобы не сталкиваться коленями с соседом. Фелл покачал головой: — Мне не пришлось. Новости в кругах коллекционеров распространяются быстро, а у меня давно сложилась определенная репутация, так что… Это именно то, о чем ты подумал, — он многозначительно взглянул на Килгрейва, чтобы у того не осталось сомнений. — Репутация? — не понял тот. — Скажем так: там найдется десяток-другой экспонатов, которые я бы с удовольствием увез с собой в Великобританию, — пояснил Фелл с закравшейся в голос хищной хрипотцой, отстраненно пригладив бороду. Его пальцы, выстукивавшие что-то под окном, чуть сжались, и Килгрейву вдруг остро захотелось, чтобы они повторили жест на нем и самого загребли в туманную. Мысль плеснула стыдливого жара в уши, вторая застукала первую и дала подзатыльника. Третья прошмыгнула под шумок на язык, прозвучав обиженно: — Увезти? Ты тут, выходит, временно? Кудрявый ангел вздрогнул, тут же обернувшись к нему и растеряв незнакомого себя за суетливыми движениями. — Нет, конечно нет! Это я образно сказал, — и тут же себя выдал, стрельнув глазами. — А ты бы хотел? — Что хотел? — прищурился Килгрейв. Фелл замялся. — Ну, со мной. В Великобританию. И, в ожидании ответа, затаился, глядя на злодея, внутренне раздувшегося от гордости, но внешне вдруг преувеличенно заскучавшего. — Даже не знаю, — протянул тот. — Я там и не был никогда. То есть, мои родители британцы, но сам я не особенно, знаешь ли… — У тебя шотландский акцент, — озадаченно перебил его Фелл. С Килгрейва мигом слетела спесь. Он вытаращился на англичанина, будто тот сказал несусветную глупость: — Что, прости? На него прищурились, повторяя сказанное, заодно добавляя: — Ты никогда не замечал? — Я не… — Килгрейв на миг зажмурился, не зная, помутилось ли у него после двух коктейлей, или происходящее реально в своей абсурдности. Пугающей абсурдности. Собственная реакция его разозлила. — Что ты хочешь этим сказать? — Раз нет, то и ладно. Вот тебе на. И откуда эта ломкость в голосе, скороговоркой отделавшимся от собственных слов? А сама фраза? — «То и ладно»? Ни хрена не ладно! — Килгрейв буквально бросился на Фелла, вынуждая отсесть к самой дверце, всем туловищем настаивая на продолжении разговора. Тот же будто воды в рот набрал, взглядом указав на таксиста, пялившегося на них уже даже не в зеркало. Злодей рявкнул ему: — На дорогу смотри! Шофер мгновенно отвернулся, а сам мужчина, еще минуту назад стеснительно облизывавший взглядом ангельское колено, задето плюхнулся на свое сиденье, потеряв к объекту бессознательного влечения всякий интерес. Вернее, только сделав вид, конечно. Что-то зудело в нем после брошенных невпопад слов. А для того, чтобы изгнать противное ощущение раз и навсегда, Фелла определенно надо было хорошенько напоить и выведать наконец, что он там прятал в своей сумасбродной голове за семью замками. К библиотеке и по совместительству музею подъехали молча. Здание на вид было внушительным, но Килгрейва не интересовала ни его архитектура, ни внутреннее убранство. Консьерж-охранник, окинув взглядом, пропустил их через служебный вход к ассистентке кого-то из начальства. Она пожала руки обоим, сверкнув белыми зубками, и повела по залам, начиная с малых, где еще не была разобрана и спрятана последняя экспозиция. Молодая женщина оказалась неплохим гидом, рассказывая кратко и с долей юмора про гостившие у них образцы оружия восемнадцатого века из Мадрида, непримечательный и очень ценный железный наконечник копья хеттов прямиком из пятого века, а вот тут, поглядите, первая боевая сбруя — в общем, было на что посмотреть, но не особо хотелось. Главная редкость семенила прямо перед носом. Килгрейв чуть было даже не зевнул всем назло, мало было не снять уже породнившиеся с ним черные очки в здании, наверняка вызвав общее недовольство. Ничего, потерпят. Фелл же нарочно посмеивался над чужими шутками, игнорируя друга, даже идти стараясь впереди, чтобы избежать малейшего шанса на поднятие настроения оного. Килгрейв почти не сомневался, что вся экскурсия была затеяна исключительно для него, но чувствовал себя наоборот, третьим лишним. Не Феллу же им быть, с его меткими дополнениями! Наверняка жестокосердный ангел определил бы тут любой экспонат и его эпоху без всякой таблички. Килгрейву от стресса хотелось пульнуть что-нибудь, а лучше вот этот ржавый набалдашник прямиком в вон тот золотой доспех всадника. Эх, как бы гремело! — Здесь начинается наша основная коллекция, — с гордостью объявила гид. — Прошу за… — Дальше мы как-нибудь сами, — окончательно заслонил обзор Фелл, судя по голосу, в очередной раз улыбнувшись. Килгрейв удивленно посмотрел на его затылок. Неужели тот вправду думает, что их двоих отпустят гулять по этому практически бункеру с кучей невероятно редкой дребедени? Злодей подался вперед, стягивая очки. — Разумеется, мистер Фелл, — открывшаяся взору улыбка не сходила с лица женщины, будто намертво приклеенная. — Вот ключи. Код от закрытой секции «1-4-8-3-8-6». Внутри Килгрейва похолодело. Гид с охотой передала связку Феллу, ни в малой степени не удивленному, удерживая свои пальцы на его чуть дольше положенного. Наконец она отстранилась и замерла. — Мы сдадим их охране, когда будем уходить, — все источал голосом доброту Фелл, и только им. — Разумеется. Приятной экскурсии. Килгрейв буквально одним размашистым шагом встрял между ними, заглядывая женщине в глаза. Расширенные зрачки смотрели сквозь него, умиление разбавилось пиететом с оттенком легкой придури. Неприятные выводы заскрипели в голове злодея, скользнув за приоткрытую дверь тайны давнего разговора и с жаром обругав собственное неосмотрительное пренебрежение вымученными тогда словами. Мужчина сглотнул подскочившее к горлу сердце. Женщина продолжала стоять. — Вы можете идти, — сообщил ей Фелл. В вибрирующем голосе не было повелительных интонаций, но неосязаемая властность провела холодной гладкой сталью по коже, поднимая волоски даже там, куда не была обращена. Черная колеблющаяся вода растекалась под чужими бледными ступнями, или же там плескался металл — теперь Килгрейв ставил на второе. Он чувствовал себя ферромагнитной жидкостью и вставал дыбом от близости того, что пряталось под легкостью темно-серых кудрей. В реальности же ситуация выглядела совершенно обычной. Когда гид с явной неохотой оказалась на другом конце помещения, Фелл вернулся к собеседнику, поигрывая ключами: — Ну что, наконец-то наша экскурсия начинается! С задором в голосе, но без прежней улыбки. Теперь, вздрогнув еще раз под блестящим горькой иронией взглядом, Килгрейв ей цену понимал. Фелл первым направился к запертой массивной двери, позволяя злодею переварить увиденное. Напоследок оглянуться, чтобы пересечься с одиноко замершей в отдалении фигурой, как будто оставленной на привязи и высматривающей кого-то. Кажется, он только сейчас по-настоящему оценил фразу «все познается в сравнении». Хранилище больше напоминало ангар. Невысокий, тускло освещенный, но доверху набитый железными стеллажами контейнеров и пропахший сыростью бетона. Килгрейв в который раз задался вопросом, какого черта они вообще здесь забыли, и останавливал себя от высказывания мысли вслух только тем, что его услышат. Злодей с детства старался не врать самому себе. Отчасти потому, что это было бесполезно. А еще потому, что кроме себя, у пси-способного сироты при живых родителях никого не было. И сейчас он мог честно признаться: ему было страшно. Он не заметил угрозы. Более того, не захотел ее видеть. То, чего он избегал — повторения своей ошибки с Джессикой — вернулось снова. Урчало внутри, волновалось, будоражило, требовало. Подталкивало в объятия гибели. Эрос и Танатос взяли его под руки, закрыв ладонями глаза, и повели во тьму; а когда позволили видеть, перед ним был венец, идеал. Черная дыра — как на потолке в спальне, но эта живая. Прелестная в своей мощи, недостижимая глубина, колоссальная тяжесть с тончайшим нимбом, смертельно опасная и родная. Как будто он сам ее создал. С ним было что-то не так. К чему вновь этот образ, будто выуженный из старого кованого сундука в горной расщелине? Килгрейв никогда за собой не замечал таких сравнений. Может, он и взаправду нашел свой канон, воплощенный в Дорифоре, но разве открытие не отдавало безумием? То, как легко он его принял, настроился, изогнулся, принимая новую форму с таким удобством, что лишь краем ума заметил перемену. А может, это сделали с ним извне? — Для того, чтобы последствия стали необратимы, нужно как минимум три контакта. И прикладывание определенных усилий с моей стороны, — Фелл, изменив тон, остановил свою лекцию о важности папируса с описанием принципов бальзамирования, покоившегося перед ними в стеклянном футляре. Он держался на почтительном расстоянии все это время. Наверное, до последнего надеялся на лучшее. Злодей был впечатлен его выдержкой, хоть фигуральное чтение мыслей не могло обнадеживать в принципе. — И сколько у тебя их? «Необратимых»? — Около сотни. В разной степени тяжести. Видишь ли, — Фелл чуть отвернулся, сцепив пальцы и торопливо забормотав, — ничего не заканчивается, когда эффект достигает пика. Я вынужден разбираться с последствиями. И продолжаю это делать до сих пор. Большинство моих… подопечных — успешные люди, частично обязанные мне своими достижениями. Для них общение со мной, как допинг. Но есть и те, чьи души не смогли выдержать. Это было в юности, понимаешь? — И что с ними? — с трудом выдавил Килгрейв пересохшим горлом. Мужчина выдохнул. — Вегетативное состояние. Я на тот момент был слишком… глуп, чтобы осознать масштаб последствий. Или собственную силу. Фелл стиснул пальцы сильнее, бросая на Килгрейва отчаянный взгляд. Злодей неосознанно коснулся висевших на воротнике очков, но кудрявый мужчина лишь мотнул головой, обреченно подходя ближе. Его спутник напрягся до ноющих мышц, готовясь к чему-то. Фелл остановился перед ним на половине шага, бледнея. — Я больше не тот мальчик, что хотел всем понравиться, — уязвимо прошептал он. — Мне нужен всего один человек, чтобы не сойти с ума. Всего один. Рядом. Он устал просить у мира, надеяться — до нервной одышки и глухого молчания. Выгорел до нейтронов. Килгрейв инстинктивно шагнул вперед при виде колючего инея в глазах и скорбных морщинок. Наверное, ему не избежать участи тех бедолаг. Хотя, что их жалеть. Его бедный маленький ангел перестарался, сияя для них слишком сильно. Раздавил и смешал в пыль на подступах к гигантской воронке своего необъятного сознания, которое так искренне и яро сейчас предлагал другому опасному одиночке. И Кевин Томпсон, судя по всему, был единственным, кто мог оценить эту вопиющую трубой Иерихона красоту по достоинству. Без оглядки на собственную от нее же смертность. — Постараюсь не нахлебаться твоей благодати с ходу, ангел, — усмехнулся с едким послевкусием необратимой ошибки Килгрейв. — А потом, глядишь, и печень привыкнет. То есть, что там за кайф отвечает? — Большей частью прилежащее ядро, хотя тут задает тон скорее эпифиз с его диметилтриптамином, — отвечая скорее на автомате, все пытался высмотреть в нем признаки отвращения или страха Фелл. Добавил невпопад: — Ты уверен? — Я, кажется, уже все высказал в спальне… ну, то есть. Вчера. Когда мы просто говорили, то есть… черт, м-м, забудь, — Килгрейв, краснея, преувеличенно-бодрым шагом потопал к дальней витрине. — Смотри, таро! Старейшая колода тарокки в мире, расписанная золотом и серебром по герцогскому заказу, как любезно и многословно пояснил ему полегчавший сердцем Фелл. Он провел его мимо раскрытых библий и иллюминированных манускриптов, оставив восхищаться необычными черными страницами часослова. Килгрейв мялся, не вскрыть ли витрину и пощупать красоту втихую, но Фелл с ключами, как назло, двинул дальше, решив его дилемму на корню. Следующие витрины принадлежали каким-то бумажкам, разбитым на пары. Приглядевшись, можно было заметить на них бледные карандашные рисунки, кое-где проглядывалась акварель. Иллюстрации к разным произведениям — такой короткий ответ приподнял бровь Килгрейва. Он проводил недовольным взглядом торопливо удалявшуюся фигуру спутника, радуясь, что помещение не позволяло ускользнуть тому из поля зрения совсем. Злодей медленно побрел следом, роняя взгляды на грубоватые и в чем-то сюрреалистические наброски. Его внимания не избежал, однако, щелчок замка впереди. Фелл опередил его с мародерством, видать. Кудрявый налетчик в перчатках что-то бормотал себе под нос, просвечивая ветхий лист. Килгрейв сделал шаг, по привычке вернувшись глазами к витрине, и остановился. Что-то зацепило его. Яркий рисунок изображал в странной композиции троих, а в центре — распахнувшего руки и ниспосылавшего что-то мужчину, явно не человека, за чьими плечами вздыбились не то красные перепончатые крылья, не то плащ с острыми краями стоячего воротника**. Как предостережение. Килгрейв под впечатлением сделал еще шаг. На соседнем рисунке была свернувшаяся в дреме змея среди надгробий и тонких ручейков, бивших ключом прямиком из-под плит. Маленький силуэт человека на фоне что-то кричал, окруженный подозрительными хищными тенями***. Злодей сглотнул. Чувство нереальности выбило из него дух, помутив зрение, отчего держать равновесие стало так трудно, что даже крепкие стенки витрины не казались надежным поручнем. Ножки громко скрипнули по бетону под навалившейся тяжестью. — Килгрейв? Что т… Вседержитель милосердный! — воскликнул Фелл, бросив все дела и с удивительной для своей комплекции прытью оказываясь рядом. — Где болит? — Нет, я в порядке, — мученически скривился тот, тяжело нависая над злополучной картиной. — Скажи лучше… Ты знаешь какую-нибудь фразу со змеей, которая, как там было, теперь спокойна? Как тут. Костлявый палец ткнул на изображенную рептилию, а его обладатель после затянувшейся паузы осмелился повернуться к Феллу. Тот все смотрел на него, безуспешно пытаясь распознать что-то. Злодей горделиво записал его неудачу на свой счет. Хоть где-то сдюжил. Книгочей склонился к тому, на что указал Килгрейв, и закусил изнутри губу, напрягая память. — «Ныне аспид коварный пребывает в смиреньи // Праведник же вопиет по пустыням, где обиталище львов», — наконец процитировал он до липкого ужаса церемонно и… знакомо. Поморщился. — Первая иллюстрация Блейка к его «Бракосочетанию Небес и Ада», если не ошибаюсь. А что такое? — Б-бракосочетанию? — икнул тот. — Погоди, погоди. Это всё его рисунки? — Да, только те преимущественно к книге Иова. Что тебя так напугало? — Я… я пока не знаю, — соврал Килгрейв, не находя в себе силы сознаться. Слишком личное — да и как тот отреагирует на его видение? Он махнул ему за спину. — А что ты делал там, кстати? Фелл мигом замкнулся, ответив уклончиво: — Проверял соответствия в каком-то смысле. Исторические следы. Искал знаки. Первое издание, как-никак. — Тоже Блейк? — Мильтон, — Фелл задумался, печально тряхнув волосами. — Забавно, на самом деле, как эта троица связана друг с другом: каждый принадлежит своей эпохе, и все непохожи. Хоть и по-своему правы, конечно, говоря об одном разными словами. Противореча и дополняя. Он всем собой погрузился в иное, глубокое, сам старый как мир. Килгрейв смотрел на него, почти осязая навалившуюся многовековым слоем паузу, с удивлением юного натуралиста ловя сачком на кудрях истину. Такую же старую и простую. — Раз за разом пытаться постичь и примирить в себе то, что не может примириться само по себе — так по-человечески, — продолжил тот, не различая мыслей и слов. — Они были слишком талантливы и прогрессивны для своего времени, эти вестники нового общества. Как думаешь, почему самые одаренные никогда не изъявляют волю Господа? — Бога нет, — отрезал очнувшийся Килгрейв. Одно дело — ради шутки, красного словца; и совсем другое, когда Фелл говорит, как статую из мрамора вырезает. Напуганный безбожник ждал горячего спора и удивился покорному кивку собеседника, стянувшему ненужные больше перчатки. Он был здесь, но глаза остались там. — Не в этом мире.