Ананкаст

Так долго Килгрейв перед свиданием еще не прихорашивался. Особенно учитывая, что свидание было назначено не им, не ему, да и, по сути, таковым не являлось. И сам злодей, на минуточку, был одной ногой в отставке. Джессика больше не представляла ни угрозы, ни интереса, перебиваясь ролью досадной помехи в эфире, гремящим цепями призраком прошлого позади. Беглец от него со стажем нашел себе новые увлечения. Или увлечение, в единственном числе. И не только нашел, но хорошенько расспросил обо всем на свете, разок фантастически вздремнул в обнимку после предварительных возлияний, а потому пребывал от потенциала дальнейшей жизни в полном восторге. Они успели с аппетитом перебрать десяток заведений в преддверии знаменательного — и вынужденного — ужина, остановившись на самом пафосном. Им то что, а вот всех лишних сдует уже через полчаса. Холодный расчет. В общем, у Килгрейва нашлись все основания помадить волосы, бубня под нос воинственный мотивчик, и поглядывать на часы. Фелл, как он выяснил по окончании процедуры, давно ждал его, почитывая в кресле газету. Вероятно, день он истратил на другие важные дела. Сам-то Килгрейв спал до победы. Ну или обеда, главное, тьфу-тьфу, чтоб не беды. Усмехнувшись своему каламбуру, джентльмен в серо-буро-малиновом костюме и неоднозначной черной рубашке в малую крапинку прислонился к спинке кресла, заглядывая в печатный разворот. Намеренно задев попутно подбородком непослушные мягкие кудряшки. Те пахли свежестью, немного чаем — если Фелл и мучил их предварительно расческой, то не преуспел, да и не особо, видать, расстроился, мигом отвлекшись на чтение. — Нам пора, — мягко заметил он, простодушно задрав голову. Килгрейв тотчас выпрямился, перехватывая мебельную спинку покрепче от таких маневров и больших серых глаз в тревожной близости. Руки зачесались надеть очки. Чтобы снизить поток информации хотя бы, и так курсировавший между ними какими-то ненормированными объемами. Или Килгрейв поехал крышей, выдумав себе и это. Англичанин поднялся, одернув костюм-тройку. Поправил манжеты, вызвав удивленное шевеление бровей у своего спутника. — Ангел, у тебя нет запонок? У тебя? — уточнил Килгрейв. — Я не взял их с собой из Лондона, — поежился Фелл, избегая его взгляда. — Думаешь, они так необходимы? Похоже, предприятие волновало его спокойствие больше, чем казалось на первый взгляд. Килгрейв успокоил спутника, почему-то сопротивляясь логичной идее подарить ему набор. Идея же удачная. Ангелу бы пошла пара золотых крылышек и перстень с львиным гербом. Когтистая тревога прошлась по спине, махнув кисточкой дежавю по носу. Мужчина был готов застонать от бессилия. Когда-нибудь его мозгу это надоест, но вот когда? *** Они с Феллом сидели за столиком и потягивали по второму бокалу, когда наконец появилась она. Джессика была бледнее обычного, в черном с блестками платье, пухлые губы поджаты. Она приблизилась к ним вслед за хостес, которая пожелала всем троим приятного вечера, своевременно ретируясь. Килгрейв потянулся вставать, но англичанин опередил его, уже отодвинув стул перед их гостьей. — Сразу скажу: я не изменю своего мнения, — Джессика окинула их обоих пристальным взглядом, осторожно садясь. Килгрейв помнил, как она ненавидела эти узкие платья. И еще больше — их рвать. — Начнем с закусок, я полагаю? — хоть Фелл и спрятал улыбку за меню, оба его спутника испытали дрожь, по-разному, но одинаково затем переглянувшись. Вечер только начинался. После первого блюда и выдержанно-скромного молчания Килгрейва Джессика перестала на него коситься и наконец поддержала благодушный щебет Фелла, способный разговорить кого угодно. Правда, слагал он родословную детективного дела, чтобы потом периодически, раскрыв рот, внимать Джессике, снисходительно пояснявшей работу программы распознавания лиц или основы судебной баллистики. Но, как внутренне предсказал Килгрейв, разговор скатился к литературе, где Фелл оседлал любимого конька. Он, размахивая руками, описывал реакцию публики на первый детектив за авторством По. Очевидно, тот произвел фурор. И, очевидно, Килгрейв был здесь лишним. Он не отсвечивал, как заранее оговаривалось, но перспектив нарушить молчание, вопреки заверениям, так и не увидел. Был ли расстроен? Определенно. Хотя бы той легкостью, с какой Джессика незаметно начала посмеиваться, обольщенная и совсем ему незнакомая. Ее глаза блестели, а пальцы зажили собственной жизнью на кремовой салфетке. Красавица, вскружившая некогда ему голову, и не раз колотившая его со всей мощью тяжелого характера, сейчас флиртовала. Да и с кем! С человеком, без которого он уже не представлял свою жизнь. А тот выглядел настолько увлеченным, — не им — что даже не заметил бы сейчас его отсутствия. Килгрейв, раздираемый на части, тем не менее, продолжал молчать. Он, вопреки распространенному мнению, наивным не был, как не был и истериком. Романтиком — да, не очень здоровым в придачу. Но даже такого можно обидеть. Да что там, убить. Черные очки удачно скрыли его разочарование, его поражение, будто срослись с ним, как мигательная перепонка с конъюнктивой рептилии. Его ангел вел себя… Тогда в улыбке и любезности была нужда, но сейчас он не пользовался способностью. Что же Фелл затеял? Тонкую лицемерную игру ради собственного изощренного, пресыщенного удовольствия? Тот мог, как ни старался обдумывать Килгрейв, мог. Но был ведь с ним ранее честен, он помнил. Открыт и раним. Или же немыслимо лжив. Подлые мысли крутили и вертели самые драгоценные воспоминания в его голове, выхватывая из рук и роняя в грязь. Он пытался спасти их, подбирал, цеплялся, как мог оттирал, дышал на них, задыхаясь. Он ненавидел то, что в итоге мог пожалеть себя лишь сам. Ненавидел дурацкое нытье в груди, а ведь должен был уже привыкнуть. Один, всегда один. Подпустишь — наступят, укусишь за пятку — размозжат череп. Запахло ангельским беспокойством, но он не хотел его вдыхать, чуть приоткрыв рот для безвкусного сухого воздуха на кончике языка. Лишь сильнее тем его усиливая. Давление застучало, как в бочку. Вены на запястье вздулись, окрасившись в любимый и ненавистный цвет. Не снискать ему мира. — Килгрейв, скажи уже что-нибудь, — мягко попросил его Фелл, неожиданно заглядывая в лицо. Джессика растеряла прежнюю улыбку, но протеста не выказала. Даже выглядела заинтересованной. — А, м-нг, кх, — отличился красноречием мужчина, пытаясь наскрести внутри что-нибудь нейтральное. Злость и обида постреливали в нем раскаленным маслом, но гордость пока не сдавала позиций, обещая отомстить позже, по всем законам жанра. — Я думала, вы не справитесь, — удивленно и одобрительно вдруг отозвалась Джессика. — Вижу, время даром не теряли, Фелл. Так что, он правда наконец заткнулся? От этой фразы Килгрейв подавился слюной, вытаращив глаза. В который раз поблагодарив судьбу за свой недуг и чертовы очки, спасшие его от конфуза и парочки трехэтажных матов. С далеко идущими последствиями. Фелл тоже малость выпал в осадок. Просчитывал, не иначе, в эти секунды вариант, оставить ли заблуждение как есть. — Нет, мисс Джонс, — вздохнул он, отрицая. — Кажется, вы так и не поняли суть моего решения. Я подчеркивал и продолжаю подчеркивать его ненасильственность. — А ты бы хотела, чтобы он вырвал мне язык, да, Джессика? — хрипло усмехнулся Килгрейв. — И чтобы вы вдвоем под романтическую музыку высосали мне мозг через трубочку? Его ухмылка остудила пыл собеседницы, вызвав нерасторопное восклицание Фелла. Джонс демонстративно поставила локти на стол и нагнулась над столом, как можно ближе, цедя: — Эти помои? Не переоценивай себя, Килгрейв. — Так, стоп! — вмешался Фелл. — Хватит! — О, напротив — даже деликатес, учитывая, что ты хлещешь днями, — зашипел мужчина в очках. Джессика открыла рот, чтобы парировать, ее оппонент намеревался добавить. — Я сказал, хватит, — раздался понизившийся на октаву голос. Он мигом привел обоих в чувство. Следы искажения и давящего чужеродного недовольства загудели внутри камертоном. Эмоции будто стали видны наяву, серебристой паутиной, пойдя рябью перед лицами, мизерные, хлипкие. Ни один из них не забыл трепет, всколыхнувший нити, хоть и пытался. Ни один не смог бы облечь это в слова, даже если бы хотел. Тяжелые вибрации еще стояли у них в ушах, когда после отрицательного взмаха соседнему столику Фелл мягко продолжил. — Я понимаю вас обоих, но прошу немного терпения. Это несложно. Пожалуйста. — С такой силой вы могли бы стать героем, — не слушая его, тихо произнесла Джессика, будто эти слова копились в ней давно. — Могли бы помогать настоящим людям, а не этому… подобию. Не на то вы тратите свою жизнь, Фелл. Англичанин честно принял ее колотый удар обвинения через два удара сердца. Погас, конечно, погас. Джессика не могла не пройтись по больному. Знала ли она, чем занимался ранее Фелл? Как именно помогал — так, что ей и не снилось. Почему он не скажет ей правду? Что ж, даже самому проницательному было не дорваться до той глубины, где скрывались ответы. И Килгрейв намеревался стоять на ее страже, несмотря ни на что. — Интересно услышать ваши варианты, мисс Джонс, — медленно поднял свой клинок в ответ Фелл. Оба мужчины глядели на женщину с одинаковым напряжением. — Как именно вам пригодится такой, как я? Наденет трико и маску? А может, вы уже и имя мне геройское придумали? Ехидца в голосе чуть приободрила Килгрейва, но разум не мог не ковыряться в ране, предостерегая, напоминая. Он уже не понимал Фелла, его поведение, его мотивы. Они то были на поверхности, блестя эпителием, мертвые и простые, почти одноклеточные, — то срывались вниз, в отвесную бездну, завлекая оттуда, таясь, мигая дальнобойным фонариком. Что-то чужое откликалось обычно внутри в эти минуты, спасало, переводило и пропадало, едва только опора под ногами становилась хоть сколько-нибудь твердой, бросая одного в мешанине выводов. Если бы он только мог запускать этот непонятный плагин произвольно, ему бы все удалось. Все бы стало понятно, он был уверен. А до тех пор мучиться ему в неизвестности, брести следом за ликом ангела в непроглядной тьме. Откуда ему было там взяться. Может, тот и не падал ниоткуда. Вылез из глубины. — Пожалуй, не геройское, — покачала головой Джессика. Ее глаза помрачнели, готовясь нанести очередной удар. — Но имя… Вы Химера, мистер Фелл. — Вот как? В таком случае позволю себе вернуть услугу: вы Сокровище, моя дорогая. Килгрейв перевел взгляд с не-улыбки уже опустившего меч Фелла на враз сведенные плечи бывшей любимицы, как будто той кто успел ткнуть промеж лопаток каленым железом. Вот это точно не было флиртом. Между ними только что состоялся приватный диалог, скорее всего, воскрешая события до его пробуждения. Именно поэтому она сбежала — все сходится. Что же он ей такого сказал? Или чего не сказал, при этом сделав? Чувство опасности нехорошо завозилось вниз по пищеводу, охаживая стенки боками. Еда вяло попросилась назад. Мышцы собрали на всякий случай тушку в тревожное целое, готовясь уносить нерадивое прочь. Хоть самая сильная мышца и корчилась тем временем в своей полости, не решаясь дать бой. — Вам не нужно бояться, мисс Джонс. Ни себя, ни мистера Томпсона, ни уж тем более меня. Простите, я понимаю, что требую слишком многого и, наверное, чуточку пристрастен, но ситуация, как вы понимаете, непростая. Чего я хочу добиться, так это безопасности и минимального комфорта для обеих сторон. Нужно лишь немного доверия. — Хорошо, — удивительно спокойно согласилась Джессика. — Тогда и я попрошу того же в ответ. Клянусь, что сегодня и пальцем не трону вашего подопечного. Однако нам с ним надо поговорить наедине. Вы ведь позволите, мистер Фелл? В застывшем лице мужчины Килгрейв нашел сходства с фортом, по вербальному триггеру ощерившим гаубицы под скрежет пушек, все наводкой на одну цель. Если до того это была дуэль, то сейчас должна случиться бойня. Освоившийся разум мигом засек любимое, как змея птичье гнездо — адреналин дал отмашку ловить момент, беря неприступное. До одури подмывало проникнуть внутрь, излазить коридоры, обтереть шкурой все углы, сунуть нос в казематы, лизнуть стены в святая святых. Неясное в нем скулило и требовало, шипя на все лады. Должно было грянуть. Но не грянуло. — Как пожелаете, мисс Джонс. Я вам верю, — Фелл неловко поднялся, переводя виноватый взгляд на Килгрейва. По загривку прошла крупная дрожь. Взгляд вернулся к Джессике. — Но и вы услышьте кое-что. Услышьте… и не обессудьте. Как говаривал один мой давний приятель, «у всякого святого есть прошлое, а у грешника — будущее»*. Помните это. — Я не хочу… — попытался вмешаться бывший злодей, но друг остановил его порыв едва заметным отрицательным кивком. На что тот надеялся? Что наедине они резко подружатся, мило посплетничают и сплетут друг другу фенечки? Опора и спокойствие удалялись от Килгрейва, а вместе с ним улетучивался и контроль происходящего, оставляя беспомощность. Только теперь до него начало доходить, насколько он в эту минуту слаб. Сильнее, чем когда-либо, но так хрупок, чертовски тщедушен, обнадежен, согрет. Уже и прошлые сомнения казались чепухой. Он бы с радостью забыл о них, лишь бы его ангел вернулся, не оставлял здесь. Вот так. Будто был должен, и вся эта мерзкая ситуация давно спланирована в удивительной, доброй, всезнающей голове. — И вот он оставил тебя, — проводила взглядом мужчину Джессика. — А ты ему веришь? — На что ты намекаешь, Джесс? — устало откинулся на спинку Килгрейв. — Он не тот, за кого себя выдает. — Это я уже понял. Как будто ты Мать Тереза. Его ленивое фырканье не впечатлило Джонс. На самом деле, она изначально вела себя иначе, чем Килгрейв помнил. Сдержаннее, внимательнее, холоднее. Она никогда открыто не показывала настоящих чувств, будь то сострадание или печаль. Перемена пугала. — Ты не найдешь в нем то, чего ищешь, Килгрейв. Там этого нет. — Что, проверяла? — мужчина начал порядком злиться. — Он был в моей голове, — слова легко вспорхнули с губ, меняя ракурс ситуации в один миг. Холод тонкими ручейками потек по венам извечного незваного гостя в домах, разумах, судьбах. — Это за гранью нашего понимания. Ты можешь пытаться переложить его действия в свою пользу, но не обольщайся — не преуспеешь, оно раздавит тебя, как почти раздавило меня. Почти. Но облегчение от этой тяжести не любовь. Там нет ничего, кроме боли. Отступись. — Что ты несешь? — воскликнул Килгрейв, замерзая до кончиков пальцев от понимания. — Ты сама себя слышишь? — Слышу. И его я слышала — его настоящего. Как и ты пару минут назад. Или хочешь сказать, что он на самом деле такой застенчивый душка, каким ты его знаешь? Нечего возразить? Верно. Джессика помолчала, ее искренность рушила всю защиту, которую Килгрейв строил. Она действительно знала больше. Ее слова слишком четко, сухими щелчками согласовались с собственными выводами, заочными, чисто логическими, подавленными. Он так сильно не хотел, но верил. — Ты всего лишь еще один инструмент, одноразовый, на чьих струнках он меланхолично сыграет и выбросит. Без глубоких чувств. Не отдавая ничего взамен, ни единой капли над собой контроля, даже имени не запомнит. Ты еще один в череде других, замена. Он нашел себе куклу, которую разберет и соберет, сломает без жалости или радости. Может, починит. Но зачем бы ему в таком случае лететь в другую страну, далеко от дома, привычек, сюда, в самое пекло? Ему нужен ты — вернее, такой, как ты. А нелюбимый мальчик и счастлив обманываться. Как всегда. — Он честен, — выдавил мужчина. — И стоит риска. — Честен, потому что верит в свою ложь. А того стоит — никто других вариантов тебе не предлагал. И не предложит. — Черт возьми, твоя жестокость вышла на новый уровень, — Килгрейв сильнее врезался спиной в стул, кривясь. А ведь он уже и забыл то чувство из стеклянной камеры, как ставить на глаза заслонки. Хвала непроницаемым очкам. Мужчина нервно почесал костяшкой нос, облокотившись затем и сам. — Ну, пусть так. Тебе-то что? Джессика взглянула на него. Ее блестящие черные глаза были невыразимо прекрасны в этот момент. «Спокойный взор, подобный взору лани»** пронизывал насквозь, Килгрейва версии недельной давности хватил бы удар страсти, повергнув к ногам в бесславной битве, но, на его спасение, теперь ему были милее серые глаза. Дороже любого «образа в тумане». Как бы то ни было, он больше ее не простит. — Видимо, ты не понимаешь. Какой бы ни была твоя жизнь, она станет хуже. Раньше ты хотя бы был в ответе за свои действия — посмотри, что с тобой стало! Ты продлеваешь свои и его мучения, было бы лучше… — Если бы я сдох?! — Килгрейв вскочил, сдергивая очки. От света мигом заболели глаза, все стало ослепляюще-белым, как его злоба. — Ты ему в тягость, — голос Джессики стал громче. Она поднялась, пригвождая его к месту брезгливо-жалостливым взглядом. — Разве не видишь, как делаешь хуже? Он вынужден подстраиваться под тебя, искать утешение в подобии, пытаться склеить хрустальный замок из битого стекла. Он загнал себя в угол, отчаян, одинок. Потакая себе, ты лишаешь его будущего! Настоящего, счастливого. Которого ему с тобой никогда не построить. Ее голос бил наотмашь, под дых — слова наносили удар за ударом, сотрясая, увеча. Лучше бы она его избила кулаками до полусмерти. — Нет... Нет!!! — опомнившись, Килгрейв закричал. От боли его хватило лишь на один мучительный вдох. Чтобы в не находящей выход ярости смахнуть посуду, опрокинуть с грохотом стол. — Ты лжешь! Я!.. Я могу! Я нормальный! Слова повисли в воздухе жалким фальцетом. — Сколько людей в этом зале подтвердят твои слова? — Джонс подняла с пола сумочку. Она медленно повернула голову и кивнула на невольных свидетелей, разглядывавших их. Весь зал был погружен в немое наблюдение за сценой. Один последний взгляд, полный жалости, и хрупкая фигурка, не прощаясь, поторопилась прочь широким шагом, чтобы не сорваться и не нарушить данное Феллу слово. Какое благородство. Килгрейв засмеялся грудным, больным смехом. Под ее сильными руками хлопнули двери зала, отрезав от помещения сунувшихся было сотрудников. Витые ручки аж хрустнули, старинные, заклинив. Злодей во всей своей жалкой роли остался один перед незнакомцами. Их ухоженные, сытые лица были искажены недовольством. Пока только легким раздражением от испорченного вечера, ведь они всегда считали себя всесильными, эти коронованные властью и деньгами люди. Явно не привыкли бояться за жизнь. На что они пошли, чтобы в итоге оказаться здесь? И они — соль этой земли. От встряски на грампластинку упала игла. — Я нормальный? — бессильно спросил у них Килгрейв. У всех этих неизвестных ему пустых глаз. Непредвзятых. Вкушающих обещанное зрелище, его позор, его горе. Он должен был взять с них хотя бы эту плату, ведь самому ему никогда уже правды не узнать. С губ каждого сорвалось «нет». Кевин Томпсон вымученно улыбнулся, неловко кивнул. Это должно было случиться. Знание успокаивало. Его собственные губы дрожали. Пластинка пришла в движение, мрачно перебрав гитарные струны. Килгрейв искривился в оскале, сутулясь. Ему больше не нужно было сдерживаться — боль, сломив, делала его теперь только сильнее. А потому он прошипел им в лицо: — Ну так подавитесь своими длинными языками. И зарычали басы, взяв свое слово, и затянул эпитафией певучий мужской голос: «Поздно, поздно говорить прощай»***, — поверх кашляющих хрипов и слюнявого чавканья пальцев, заталкивающих плоть глубже в горло. Овеял могильным холодом еще теплый склеп. Под тяжестью музыки Килгрейв перестал даже моргать, обернутый саваном своего торжества, застыв готическим памятником самому себе. Он мог лишь смотреть на исполнение приговора. «Моя душа обречена, так что внимай», — бился сильный чистый зов с хриплым надрывом. Говорил за него. Хлестал, как хлещет кровь из разбитого сердца, стонал, как стонет душа. «До тех пор, пока Бог на Небесах», Он ненавидел — они ненавидели вместе. «Душе твоей, душе твоей стенать в Адских кругах». Его страшное, молчаливое, запретное удовольствие вибрировало местью в пирующем холоде чужой лирики. Хоть он обречен, но забудут его нескоро. Жизнь гасла в безымянных телах, теряя различия с превосходно прожаренным мясом на тарелках. Даже теплый свет люстр едва скрывал мертвенную бледность лиц в застывших гримасах. Они все не могли быть неправы в своих суждениях. Он лишь соответствовал. Вдруг что-то вырвало из мыслей. За рукав пиджака дергала девочка. Она вынула наушники, только что, видимо, вернувшись из уборной. На вид было лет восемь, во взгляде растерянность. Она смотрела на него, пока последний из приговоренных глотал свой предсмертный вздох. Которые из них были ее родителями? Килгрейв уже не слушал одинокое отчаяние припева и гитарные аккорды. На круглом детском лице не было паники. Он ненавидел детей. Она спросила, что с ней теперь будет. Он не должен был оставлять свидетелей. Он сказал, что отвезет ее домой. *** Килгрейв ждал конца за барной стойкой, оперевшись ладонями на мрамор. Весь свет теперь существовал для него только в отражениях ламп на отполированном камне. Внутри умирало то, что должно было почить уже давно, да все ждало чуда, раздражая одним присутствием даже больше, чем затянувшейся агонией. Все шло к этому, как было предначертано. «Любое зло имеет в себе зачатки саморазрушения и обречено на провал», — вдруг внес ясность в голове знакомый голос. Да уж, жаль, злодей не откинулся еще в утробе. Малявка через час блужданий по вечернему Манхэттену наконец вспомнила, где дом. А потом, оказавшись в пустом пентхаусе, вдруг все поняла. Села прямо на пол, на край ковра обеденной части лофта, медленно воткнув наушники назад, ослепнув. Ничего не спросив. Они остались тут, на обломках прежней жизни — потерянные, никому не нужные дети. Как изменит утрата эту девочку? Будет ли она искать правды, мстить? Или же, покрывшись панцирем цинизма, зальет себя алкоголем лет через десять? Тихо щелкнула входная дверь. Хорошо, что Килгрейв уже этого не узнает. Мягкие шаги дорогих ботинок отсчитывали его последние секунды. Тепло не несло в себе утешения, как и запах, слишком быстро коснувшийся чувствительных от адреналина рецепторов. Или дело никогда не было в адреналине. Килгрейв хотел улыбнуться, чтобы выглядеть достойно хотя бы перед ним. Перед своей мечтой. Своей погибелью. Но не мог размягчить окаменевшие в скорби лицевые мышцы, оставив их с неслышным выдохом как есть. Мужчина прикрыл глаза, подставляясь искусственному свету. Его ангел был прекрасен. Как всегда, не сдавался, даже пришел один. Безрассудно. Наивно. И так красиво. Килгрейв мечтал умереть в его в руках, он был готов попросить вслух — только об этом, ни о чем больше. Красивый конец для не очень красивой жизни. — Один-единственный раз… Килгрейв открыл глаза. — Один-единственный раз я доверился людям в вопросе людей, — произнес Фелл с черными, как в первую их встречу, синяками под глазами. Его плечи были опущены, на щеках не затерялось ни слезинки. — И все, что я встречаю по возвращении — гора трупов. Если глянцевые и матовые поверхности вокруг отражали свет, то его глаза — нет. — У нас с Джессикой вышел не самый продуктивный разговор, — все же сумел выдавить кривую усмешку Килгрейв. Зря он легкомысленно рассчитывал на последнюю милость. — Но разве ты не доволен? Ты добился своего, — Фелл сделал шаг вперед, Килгрейв — полшага назад. Стойка послужила последним барьером. — Между тобой и мной теперь шестнадцать мертвецов. — Ты думаешь… — неверяще начал Килгрейв, но оборвал себя, горько качая головой. — Конечно, думаешь. Фелл никогда не узнает, и хорошо. Его лицо и без того было осунувшимся, заросшим дикой, спутанной бородой. Одиночеством и безумием. Разочарованием. — Чего еще ты хочешь от меня напоследок? Улыбку? — обронил он что-то с надломом в голосе. Что-то, звучно разбившееся об пол. «Так будет правильно», — подумал Килгрейв. Кевин Томпсон в нем скулил, бился, молил о пощаде, но его мнение давно уже не учитывалось. В жестокой борьбе за выживание он и победу, и проигрыш примет сам — дело надо было довести до конца, раз подвернулся шанс. — Я хочу, чтобы ты не сожалел… об упущенном десерте, — пусто произнес убийца. — Это надо исправить. Воткни вилку в руку и насладись собой, ангел. Он с костью вместо сердца смотрел, как привычно теряет контроль от приказа чужое тело, как неотвратимо тянется мягкая ладонь к протянутому прибору. Фелл был совсем рядом. И в то же время бесконечно далеко, за последним рубежом обозримого. Их пальцы соприкоснулись. Руки убийцы дрогнули, и их тряску было уже не остановить. Он часто заморгал, судорожно раздувая ноздри, держась на испаряющейся злости, на тающей обиде. Его насмерть ударит, оборвет все связи, выбив нуклоном из ядра, когда все закончится. Но сейчас он досмотрит. Не упустит момент своего триумфа. Вторая нежная ладонь легла на черный мрамор — эта живая пятипалая ласка, приученная к хрупкому фарфору и бесценным шершавым переплетам. В ней порода и невинность, кровь и молоко, округлое античное совершенство. Трезубец Посейдона был занесен над недоступной плодородной мягкостью, чтобы выбить из нее живительные соки, а в глазах жертвы зияла пустота. Сейчас его ангел тоже был красив. В отрешенном незнании боли, в покорности, в принуждении, в изяществе бессмысленного ритуала на холоде каменного алтаря. Гильотина сорвалась вниз. Килгрейв понял, что так не сможет. — Стой!!! Не надо! — крикнул он, хватая Фелла за кисть, вложив в голос и хватку всю силу. Но на пустом лице мелькнуло что-то жестокое, и рука соскользнула. Сталь вонзилась в плоть. Килгрейв ошарашено смотрел на струйки крови, вытолкнутые наружу. А после, с ужасом, на силу, с которой побелевшие костяшки продолжили давить зубцы глубже в мясо, без сожаления, без единого звука. — Как ты… — Ты хочешь, чтобы я страдал, — не своим голосом просипел Фелл, глядя на него, сквозь него. — Я страдаю. — Блядь! — провыл Килгрейв, не вынося боли этого кудрявого сумасшедшего почти так же сильно, как собственного желания заплакать. Он выдрал несчастный предмет из цепкой руки, а затем и из натерпевшейся плоти, жалея о каждой минуте их знакомства. Даже без учета раны Фелл выглядел немногим живее трупа из ресторана. — Как же я тебя ненавижу. Все, что мог психотик, так это прятать под запятнанной ладонью свою разрушительную суть, отступая, пока не почувствовал спиной холодильник. Он оперся на него всем телом, слыша тихое, хриплое: — Тогда мне больше нечего тебе предложить. — Да, — согласился Килгрейв. — С этого надо было начинать. Душегуб отнял от лица руку, размазывая по коже красную влагу с запахом меди. Он криво усмехнулся, бросая последний вызов прямо в серые глаза. Он продолжит свою жатву. Прикончит всех, кроме него. Будет нести свое бремя до последнего вздоха. Мужчина никогда не думал, что разочарование самого дорогого ему существа станет личным благословением. Смотри-ка, так ведь об этом он и молился все время. Чтобы принесли облегчение налитые отчаянной решимостью мертвые глаза, наконец оживая, чтобы стиснулись в преддверии жестокости зубы, а неудержимая воля сомкнулась в конечной и самой правильной хватке на обреченном змеином горле. Кислорода стало не хватать. Не то в голове, не то наяву запел высокий детский голос архонтом, не зная слов, безжалостно вторя боевому золоченому рогу. Небо рушилось вдогонку бунтарям. Внутри еще кипел крик первого падшего, вызвавшего страшный огонь на себя. Огонь, везде был огонь… Неважно. Никуда от него не деться. Чужой, пропитанный раздором воздух больше не держал белые крылья, бесполезные шуршащие конечности падающего свинцовой каплей изгнанника. Тело перестало слушаться, медленно съезжая вдоль опоры на пол. Все постепенно меркло, отказываясь существовать в сокрушительном отторжении родного мира — человека, ради которого он жил. Кому вверял свою жизнь. Да, доверил наконец в ответ. А тот распорядился ей, как должен был. Кевин Томпсон, сжавшись в комок, плакал. И единственная его слеза, которой дал вырваться погибающий Килгрейв, была полна любви. — О Господи… Чернота с готовностью принимала алчущую покоя жертву. Еще немного, еще чуть-чуть, и он будет свободен. Сбежит из своего ада, и будь его прах проклят, ведь все оказалось так просто, вот он выход — не стоило бояться, сражаться. Свистать всех наверх! Поднимается волна... В трюме тонущего корабля его сознания болталось только ленивое сожаление об осиротевшей малявке. Не та тема, о которой стоит размышлять на смертном одре, но почему бы и нет? Думать-то все равно особо не о чем. Не об упущенной жизни же, в самом-то деле. Малявке он сам, к примеру, ее «упустил». Как она там будет? Наверняка сбегутся родственнички делить наследство, а саму сбагрят в интернат или какой-нибудь там благородный пансион. Все одно детдом. Таких он в свое время порядочно нахлебался. Хорошо бы Фелл ее заметил на обратном пути, уж он-то в обиду не даст. А кто позаботится о самом его ангеле — его дивном, мудреном, эфирном. Забросившем себя до такого состояния. Кто будет лелеять его? Ангел… Бьют в церемониальные барабаны, бьют. Грохочет, стучит макабрическая пляска, топчут пыль костяные пятки вокруг костра. Фальшивые ноты флейт, бряцанье, клацанье, свист. Все ускоряется, смешивается, крутится, трясет в эпилепсии, хотя он не чувствует уже ничего. Как сардоническая улыбка, как шизофренический хохот, ненависть содрогается, содрогается еще. Молчит. Тишина. Ничего нет. Так и должно быть. Что-то болит на несуществующих пальцах, пытается исчезнуть с нулевой поверхности и болит. Золото, когда его еще так не называли. Украденный, выдранный куском эфира золотой самородок из груди самого жестокого, самого красивого голубоглазого воина, слепого и глухого. Такое красивое, и болит. Горит, обжигает, а вокруг него все почернело, собственный эфир свернулся в оккультную плотную взвесь. Разложившуюся, бесчувственную, мертвую. Но оно горит, болит. Не ненавидит, обреченно свыкается в теле нового хозяина-уродца. Хочется засмеяться, мол, и поделом ему. Вокруг воняет и почти ничего не видать, но всяко кто-то бродит, такие же уродцы, как и он сам. Так тошно от вони и яда, от цепей и кандалов, а еще от именной метки, от которой теперь никуда. Как и с острова из красной, не заживающей кровавой плоти, плавающей в океане из серы. Нового дома. А золото такое красивое, такое привычное, но уже, почему-то, почти забытое. Здесь не место красоте или удовольствию. Здесь не место ангелу или его части. Последних усилий хватает, чтобы спрятать драгоценность — безделушку, чей хозяин даже не заметит утраты — глубоко в себя. Глубже, чем выгребная яма мироздания. Больное золото дрожит все меньше, кажется, как будто благодарно приживается в дыре вместо энергетического ядра. Нет, оно не может, иначе для них обоих существовала бы надежда. Отец того не желал… Случился бы взрыв. Значит, он просто привыкает к своей нескончаемой боли. Язвы и струпья новой оболочки постепенно начинают затягиваться, на их месте рубцы, вся поверхность сплошные рубцы. Золото же улучило момент слабости, исподтишка ожив. Ненавистное пустило тонкие яркие нити, лепя вокруг себя на множественный глазок первые фракталы — да, в разрухе и гнили, да, на чистом упрямстве. И ладно бы только это, треклятые путы втихомолку ползли дальше, щупами по чужеродной среде, умудряясь даже здесь наводить свои порядки, живучие гады. Кто их просил. Кто просил их неумело пересобирать корки под соусом из сукровицы то в одно, то в другое, тешась над ним, как сам он тешился на четвертый день. Все чесалось и ныло, исходилось потом и лихорадочными мурашками. Стошнило ядом. Нет, никого вокруг было этим не удивить. Хотелось вытащить хотя бы эту опухоль, выбросить подальше, сбить строящиеся гладкими рядами уплотнения, растворяющие и счищающие коросту, все заново разодрать, расчесать. Упрямая ангельская дрянь, вросшая наживую. Не успел. На месте кожи была черно-красная, неизвестная, твердая до лязга сегментарная шкура. Чесотка пропала, сгорела в огнедышащем вздохе. Такой вот последний подарок разбухшему вороватому червю. Изо рта скользнул раздвоенный язык. Вот оно как. Он выживет. Выживет хотя бы для того, чтобы однажды тот, нетерпимый, взглянул на рубиновый отлив, порождение эфира своего, и сгорел от стыда. Ну, или хоть посмеялся. Короткие, увечные руки нащупали удобную рытвину и подтянули тело в первый раз. Марево шевельнулось перед глазами. Затем пыхнули импульсы среди пустоты — то тут, то там, будто неудобную оболочку тянули, передвигали, подкладывали теплое. Серое вещество с удовольствием активизировалось, стряхивая простой, заводя двигатели, впуская звуки, неровные темные пятна за веками, вялые сокращения в мышцах, холод в ногах и затапливающий жар под щекой, какое-то давление... Ну конечно, как же иначе. Все ему только привиделось. Жив. Даже в ад спокойно не отпустят. — Убей… идиот, — с трудном прошептал злодей, опять с болью привыкая к яркому свету. — Кретин несчастный… Кусок ангела… Скорее добей, я буду… — Не в мою смену, — серьезно нависло над ним круглое, загнанное усталостью лицо со вздернутым носом и прищуренными глазами. Ужасно потянуло закатить глаза, но получилось только слабо фыркнуть. Лицо в ответ просияло, тускло, с горечью, в самый раз: — И я не идиот!.. Ну, может, немного. Или много, ты только не молчи, побурчи что-нибудь и вдох-выдох, быстренько, — все уговаривали его зачем-то. — Ну прости мне ошибку, ну пожалуйста. Давай, оживай, вот так. Вот так. Я больше не буду делать поспешных выводов, обещаю, милый. Умирать расхотелось. — Мл?.. — задохнулся Килгрейв, новое сочетание звуков смахнуло остатки галлюцинаций, и от поползших вверх бровей его веки совсем распахнулись, сорвался шепот: — Почему ты передумал? Его тихие слова вынудили Фелла склониться еще ближе, кольнув бородой чувствительную щеку, отчего оживший ойкнул и наконец рывком пришел в себя, не вывалившись из плотных объятий по чистой случайности. Ну или благодаря крепкой ангельской хватке. — Даже если бы не некоторые обстоятельства, открывшиеся моему скудному уму поздновато, — ласково улыбнулся ангел, обдавая лицо теплым дыханием с примесью ладана, — в любом случае, кое о чем я не должен был забывать. — И о чем? — потерялся в ощущениях и домыслах Килгрейв. Руки, баюкавшие его голову, прижали угловатые плечи теснее к груди, перехватывая под спиной. Улыбка ангела стала прочнее, животворней, а отягченный старой решимостью лик посветлел: — Я уже успел похоронить ее в себе, но... Вернее, не так. Сказать бы это так же красиво, как… Нет, суть одна, да, — Фелл перестал бормотать, важно откашлявшись. — Больше никто и ничто не пошатнет мой выбор, милый, даю слово. Лицо Килгрейва вытянулось, округлив глаза. Слова пульсировали тугим комком в затылке, болели предчувствием, раскатывая незнакомый, уверенный в своей оправданности сладкий жар ковром — издалека, из трескавшейся скорлупой глубины. Такой же необходимый, как рука или нога. Или ангельская улыбка. Фелл, будто услышав его мысли, снова улыбнулся. Всепоглощающе, белозубо, чувственно. Искусственный свет за кудрявой головой вспыхнул жизнеутверждающим диском, не пугая повисшей тишиной. Свободный квант больше не летел в ней сквозь пустоту, потерянный, медленный. Уязвимый для любого куска небесного мусора. Он стал невесомым, крохотным, быстрым фотоном, и его свет теперь всегда был с ним. Его свобода отныне имела смысл. Безболезненно завершая долгожданный, третий роковой контакт словами: — А я выбрал уже очень, очень… давно.