Ананкаст

Килгрейв, как только сумел, поднялся на ноги. Почти не валясь с них через шаг, он отправился на поиски ванной. Оттуда, заодно умывшись, приволок с видом знатока аптечку и теперь, не теряя этот самый вид, пытался обработать и перебинтовать пострадавшую руку. С переменным успехом. Узловатые пальцы уже в третий раз укладывали растрепавшийся бинт, больше щупая мясистую часть ладони, чем заматывая ее, но оба думали совсем о другом. Фелла, казалось, боль вообще не трогала. Наконец у злодея сдали от молчания нервы: — И тебя все устраивает? Англичанин ничего не ответил, терпеливо отобрав бинт, затем отточенными движениями привел повязку в надлежащий вид. Поднял спокойный взгляд на мятежную душу и попросил: — Передай нож, пожалуйста. — Зачем, — сжался от страха ее обладатель, шарясь взглядом по чужому заросшему лицу, готовый ко всему. Фелл молча поднял руку, придерживая другой свисающий рулон. Килгрейв хлопнул себя по лбу и метнулся в указанном направлении, на обратном пути, впрочем, вспоминая незаконченный разговор. — Ангел, скажи уже. Как же наше Соглашение? А твой план? Я помню, ты пытался сделать вид, что все это обычная реабилитация, а я, дескать, старый приятель в переделке — очень мило, но не стоило напрягаться. Ты, я, наша уютная клетка. Все было логично, понимаешь? А теперь… Это меня пугает. Ты… Фелл поставил руки на все тот же мрамор с бледными следами наспех вытертой крови. Бомбардировку точно по темечку каверзными вопросами он обычно переживал довольно сносно, но сейчас, после стольких выматывающих минут наедине с собой, от форта остались руины. Килгрейв не знал, радоваться ли обреченному вздоху поддавшейся махины. Та ли это была цена за ответы. — Дело никогда не было в убийствах. Стало очень холодно. Зловонная духота из его страшного видения показалась совсем не выдуманной. А ведь ангел все еще был рядом, только что улыбался ему вопреки запретам, разгонял своими надежными объятиями живые кошмары, успокаивал не хуже летнего зноя. Жизнь снова разваливалась. Тело само отреагировало, ставя на ноги, с шумом освободив путь к отступлению. — Тогда почему ты решил меня?.. Какое-то время Фелл собирался с силами, вдыхал побольше воздуха, но только вхолостую выдыхал. Каждый его грудной, бессильный вздох готов был обратиться стоном, а обрамленное кудрями лицо все дольше оставалось к нему в профиль. Веки трепетали, такие тонкие, нежные, тщетно стиравшие лишнюю влагу. Хотелось коснуться их подушечками пальцев, ощутить губами их слабую дрожь. — Потому что тот, кого я знал, — все-таки напряг связки ангел, — никогда бы не убил. Не так. Не за это. А если бы и убил, то был бы уже… Я не справился, не спас, снова. Сдался. И меньшее, что мог… Подумал, если существование настолько невыносимо… так будет милосердно. В голове продолжали происходить какие-то вспышки, будто Килгрейв все еще умирал и одновременно возрождался. Как будто кто-то бесполезно дергал переключатели в падающей с неба кабине. Может, он на самом деле умер? Нет, такое трогательное шмыганье носом не подделать. Собиравшиеся проценты сознательности пытались уложить мысли в цепочки, но те рассыпались, время утекало сквозь пальцы, мир холодел. — Я не верю, — вот все, на что повернулся острый язык. — Я не верю, что тебе наплевать на моих жер… на людей. Каким же идиотом Килгрейв себя при этом почувствовал. Не в них же была проблема, совсем не в них! «Я не верю, что ты винишь во всем себя. Я не верю, что единственная твоя забота — мое состояние. Что ты готов истязать себя в угоду мне. Что ты готов ради какой-то замены на все. И в то же время ты здесь, в Аду, со мной и не боишься запачкать крылья. Не считаешь себя тем, кто ты есть, кем вижу тебя я. Это даже страшнее». Но липкая вязкость не давала ему проронить больше ни слова. Ему была знакома эта мерзкая масса прямиком из ямы, куда он недавно свалился: там был страх и разочарование, и гнев, и ревность, и непонимание. Он должен был пересилить их, должен был озвучить правильные мысли, но что-то давило на него, травило разум, оставляя лишь животное желание уползти и забиться, едва ли запретив себе плеваться ядом. Ему хотелось остаться одному. Было стыдно. В первую очередь перед смелостью ангела, который понимал, что своей честностью мог ранить друга, но рискнул доверием. Не-замены. Душегуб так не вовремя вспомнил, что где-то забыл очки. Не найдя в ногах и карих глазах правды, кудрявый мужчина неловко сел на высокий стул, кое-как сплетя пальцы. Он обстоятельно думал, но его долгий ожесточенный взгляд в сторону вылился лишь в усталую зловещую ремарку: — «Наплевать на людей»… А знаешь, кому «нет»? Как раз и знаешь. Все знают. Так знай и то, что Его ни тебе, ни мне никогда не переплюнуть. — Ты же… — опешил Килгрейв. Англичанин упрямо, с вызовом обратил к нему воспаленные глаза: — Ни капли! — крикнул он. — Ни капли из этой выдуманной чепухи, я не говорил?! Ни капли доброты легкомысленных карапузов, ни капли сочувствия одухотворенных юнцов, молитвенно сложивших ладошки! Ни невинных улыбок, ни подобострастной кротости, ни фонтана любви, ни сиропного всепрощения — ни-че-го! Только огонь. И соль. А до тех пор холодное молчание из-под крыла. До конца тиканья часового механизма, давшего последний оборот. Мужчина тяжело дышал, очнувшись от собственного крика и последовавшей за ним тишины, поняв по чужому ошалелому виду и впустую шевелящимся тонким губам, что быть настолько открытым все-таки не стоило. Особенно в этой ситуации. Фелл торопливо спрятал багровые щеки за перебинтованной ладонью, виновато чертыхаясь. — Это… Давай забудем мои слова, пока ты окончательно во мне не разочаровался, — грустно предложил он из своего укрытия. Слез со стула бочком, пряча густой стыд всем корпусом. — Пойдем, нужно где-нибудь залечь на дно. Джессика будет в ярости. Сказать, что Килгрейва этот взрыв поразил, было ничего не сказать. Впрочем, знал же, надо было либо договорить, либо изначально помалкивать, шкурой чуял, а полез. Вот и получил, расписался. Даже если не хотел, не мыслил корить ангела за то, что тот не оправдал его ожиданий. А получилось, обвинил, и в чем! Что пожалел придурка? Что поставил нужды одного выше нужд большинства, что позволил себе!.. Злодей искренне пожелал себе провалиться. Желательно, туда, откуда его вытащили. Но затем снова вернулся взглядом к встопорщенной гриве — и откуда там столько седины, еще недавно же не было — понимая, что с этого момента Килгрейв окончательно мертв. Умер, да и хрен с ним. Вот только кто теперь живет в этом теле? Хватит ли ущербного сироты Кевина Томпсона, чтобы выжить и дать Феллу то будущее, которого тот заслуживает? О котором говорила Джессика. «Джонс», — с ненавистью прошипел в голове мужчина, резко передумав хоронить Килгрейва. Тот еще сослужит ему последнюю службу. Пока он не придумает себе новое имя. — Твоя любимая Джессика как раз меня и довела, — мстительно пожаловался злодей, скрещивая руки на груди и шагая следом. Фелл тут же затормозил и взволнованно обернулся, столкнувшись плечом с чужой грудью. Он, покачав головой, очень серьезно посмотрел своему другу и, чего греха таить, воздыхателю в глаза, заботливо стирая малоподвижными пальцами с коротких волос у виска остатки своей подсохшей крови. Уязвимо признаваясь: — Нет, дорогой мой. Если кто и виноват во всем, то только я. Дрогнувший уголок губ Фелла вернулся на место, и прежний суетливый мужчина, крутнувшись на каблуках, устремился на выход. — Дитя, никому не открывай! — махнул он ребенку. Заметил, что его не услышали, и крикнул громче: — Твоя мама приедет через час или два, будь добра, сними наушники и разогрей ужин, юная леди! Килгрейв, так и не начавший шаг, затормозил еще больше, пялясь на девчонку дикими глазами. Он перевел их на спутника. — М-маму? — В ресторане была новая девушка папы, — ответила за него девочка, сняв наушники. Ее голос звучал немного хрипло, она то и дело щупала свое горло, пробуя издавать звуки или даже мурлыкать что-то конкретное, сама себе удивляясь. — Не волнуйся, дядя Зи. Я справлюсь. — «Дядя Зи»? — С большей частью сегодняшних гостей я был шапочно знаком, — неохотно признался Фелл, смешивая было устаканившуюся ситуацию в новый бардак. Ну как же иначе, его совсем не эфирный стратег совершенно точно не выбирал из зол меньшее, этически абсурдно продумав даже вариант чертового массового убийства, и, конечно, не постелил соломку, выбрав, кому умереть. Замечательно. А может, еще и убрал таким образом чужими руками десяток своих недоброжелателей. От этих густых, смолистых мыслей передернуло, как от прокисшего молока. Девочка покачала головой: — Шапки тут ни при чем. Дядя Зи спас Ворчуна, когда мы были за городом. Он проглотил что-то и… — Прости, дитя, нам некогда вспоминать замечательную историю, как кардиохирург в полевых условиях вытаскивал непонятную штуковину из желудка твоего нерадивого пса, правда, — прервал ее Фелл и торопливо вышел за дверь, уже набрав чей-то номер. — И как пес, в порядке? — спросил Килгрейв, внезапно оставшись с дочерью своей жертвы наедине, не зная, поддержать или закончить неловкий разговор. — В порядке. Мысль, что папы больше нет, очень болит и пугает, — подумав, добавила девочка, — но без Ворчуна я бы точно жить не смогла. Ты совершил непростительный поступок, знаешь? Но я тебя не выдам. Я все понимаю. У дяди Зи тоже должен быть свой Ворчун. В злодейском носу засвербело, сменив зуд оглушительным чихом. Не время и не место было для светских бесед, на что Килгрейв лишь шмыгнул носом и подошел к малявке, грозя ей пальцем: — Не нужно мне твое понимание. Убил без причины, потому что злой, и никаких мне оправданий, понятно? Психологи советуют в таких случаях закатить истерику, шесть раз проклясть и мастерить куклу-вуду обидчика каждую пятницу тринадцатого — но только если станет скучно и сделаны все уроки! А вообще, забей и живи дальше. Родители не стоят переживаний. Особенно мертвые. Девочка вздохнула и подобрала наушники. Видя, что разговор подходит к концу, Килгрейв быстро даже для самого себя произнес: — Эй, малявка. Та молча ему моргнула. — Спасибо. Дитя вдело наушники, переключив композицию в плеере. Килгрейв надел пальто, выходя из пентхауса. Уже закрывая дверь, он услышал то самое жутковатое пение знакомым детским голоском, понимая, что все видения из его головы в момент между жизнью и смертью — явь. Ад не был плодом его воображения. И не только он. Дверь закрылась. *** — Сейчас нам нельзя домой, — сообщил Фелл, когда Килгрейв, отдуваясь, влез на заднее сидение машины. Ему протянули стаканчик кофе, который тот с удовольствием принял, грея руки, пока его спутник откручивал крышечку от клетчатого термоса. — Это я уже понял, — фыркнул злодей, сдуру додумавшийся переодеваться на морозе, лишь бы не смущать ангела. В очередной раз обозвав себя влюбленным идиотом, он принюхался к чужому термосу и выхватил его у охнувшего Фелла, делая первый глоток. Не из порыва продегустировать на яд, к сожалению. Собственной вредности и так хватило бы на двоих. — А нечего тут какао по-ирландски не делиться, — удовлетворенно кивнул он, опорожняя свой стаканчик в форточку. — Боже правый, — покачал головой Фелл, но в тару щедро подлил, отрывисто кивая водителю. — Едем. — Ты сказал, это будет клуб, — устроился поудобнее согретый и почти спокойный мужчина, поглядывая на смакующего свою амброзию ангела. — Есть идеи, почему нас там не найдут? — Это не убежище, дорогой мой, — беспокойство в голосе намекнуло Килгрейву, насколько дело серьезное. — Я вообще не планировал впутывать тебя в свои проблемы, но ситуация патовая. Мы едем на ту самую «групповую терапию». — Для той самой «почти сотни»? — уловил мысль злодей. — Но разве мы не должны «залечь на дно»? — За пару часов Джессика нас и так не найдет, а если повезет, совсем не будет искать ближайшее время. Я бросил все ресурсы на сокрытие происшествия, понадеемся, день или два в запасе есть. Успеем переехать, если ничего не изменится. — А почему нельзя просто не прийти? Его спутник поджал губы, говоря строго: — Во-первых, это было бы невежливо, — градус нравоучения снизился, сменяясь сожалением. — А во-вторых, это не те люди, которые будут молча и покладисто терпеть «ломку». Выражаясь проще, они меня из-под земли достанут. Хочу заметить, стоило больших усилий привести всю эту неприглядную систему в цивилизованный вид. «Путем проб и ошибок», — подумал Килгрейв, глядя на тени в уголках глаз. Выходит, и у его силы есть обратная сторона. Что же происходило с его жертвами на протяжении лет одержимости своим идолом? А в том, что Фелл был именно «золотым тельцом», злодей не сомневался. Джессика сама дала достаточно намеков, сознательно того не желая. Была слишком пристрастна, пользуясь своей осведомленностью, чтобы сбить врага с толку, вывести из себя и… убрать в его лице конкурента. Да, паззл сложился. И хладнокровная изящность ее методов, столь чужеродная прежней Джонс, теперь имела под собой основания. Корни, если угодно. Те же, что дали ростки необъяснимого певческого таланта у восьмилетней девочки. Взгляд сам собой нашел серые глаза, усмехнувшиеся ему. Знал ли тот или не знал? Он упоминал «таланты» своих протеже, значит, был в курсе. — Их ломка физическая? — Килгрейв решил, что прояснить некоторые вопросы лучше сейчас. Мало ли, как отреагируют члены этого «клуба» на привилегированного неофита подле своего мастера. — Я бы сказал, что нет, но это в любом случае неважно. Достаточно того, что забыть меня или оставить в покое они ни малейшего желания не имеют. И не мудрено. Фелл замолчал, не договаривая. Впрочем, мужчине не нужны были дальнейшие разъяснения, слова и так как бы повисли в воздухе. Кто бы отказался от чистейшего просветления без побочных эффектов из рук персонального кудрявого пастора? Понимающего, терпеливого. Такого, что растворит своим ясноглазым вниманием терзаемую страстями душу. Килгрейв, испытав на себе критическую дозу отторжения и нежности гораздо более личного сорта, успел оказаться одной ногой в могиле, чтобы воскреснуть и переполниться жизнью. И это он, бывалый псионик. Куда там несчастному офисному планктону или одуревшим от скуки богачам. Но и степень отчаяния от такого существования и общее психическое состояние Фелла понимались даже не наитием. Его мир был не менее фальшивым, чем мир самого злодея. — Значит, друг для друга мы безопасны? — сглотнул сухость во рту Килгрейв. — Это удивительно, учитывая… — Степень твоих «положительных эмоций» по отношению ко мне? — поиграл бровями мужчина, скорее отчаянно, чем пошло. Фелл предсказуемо покраснел. Он медленно самоустранился от беседы в угол, прижавшись виском к стеклу. Но даже так на его лице можно было заметить задумчивую полуулыбку. Килгрейв вскользь облучил его жгучим взглядом. Стоит только им добраться до относительно безопасного места, и за неудачливого убийцу, но прирожденного спасителя он примется всерьез. Вернет притяжение с процентами. И злодею чертовски нравилось, как двусмысленно это звучало в его голове. Машина остановилась у знакомого клуба. Килгрейв, озорно ухмыльнувшись, открыл дверь и выбрался на холодный воздух. Фелл появился следом, забрав у водителя из бардачка что-то, оказавшееся забытыми очками. Автомобиль уехал, больше не разделяя спутников. Один из них так и замер с аксессуаром в руке, языком тела не особенно выказывая переживаний, но глазами постреливая не без задней мысли. Второй приблизился, готовый к любой реакции. Видеть напоминание о срыве самому было мучительно. Что подумал его ангел, увидев свой драгоценный подарок на полу? Сердце сжалось. Нет, не время для прошлого — оба кивнули без слов. С благодарностью обретя утраченное доверие и обещая себе его однажды заслужить, мужчина без промедления вернул деталь на законное место, даря ангелу в ответ небольшую ободряющую улыбку. — Все преступники возвращаются на место преступления, да? — Ничему не удивляйся, Килгрейв. И если ситуация выйдет из-под контроля… бросай меня и спасайся сам. — Ты хотел сказать: «Защити меня своей неодолимой мощью, о милый Килгрейв, ведь ты, какое совпадение, можешь управлять людьми и, таким образом, в случае чего легко и непринужденно сообразишь на двоих «долго и счастливо», да простит нас Шекспир?» Отличный план, я в деле. Хмурая гримаса Фелла разбавилась веселым фырканьем, признавая логику собеседника. Можно не умирать сегодня никому ради разнообразия. Секьюрити придержал им дверь. Пахло свежим ремонтом, кругом прогрессировал знакомый фиолетовый, будто кто-то нарочно реставрировал и умножал его прихоти, разве что людей было на порядок больше, да и второй этаж при деле. Вместо барабанной установки и прочих музыкальных инструментов на сцене была сооружена вип-зона с мягким п-образным диваном и перегородками с трех сторон. Килгрейв некстати вспомнил свои слова про «оргии». И постарался придать лицу уверенность завсегдатая, на всякий случай держась поближе к Феллу. Тот вовсю улыбался гостям, держа курс прямо к возвышению. Присутствующие же, за исключением охраны, поглядывали на них из-под масок и вели себя на удивление спокойно. Никто не рвался к кудрявому идолу с религиозным огнем в глазах, да что там, некоторые даже головы не повернули, наслаждаясь беседой друг с другом. Несколько знаков охране, те передали распоряжения по рации. Килгрейв шагнул в это подобие алькова, стараясь не поднимать в голове обычное значение этого слова, глотая слюну. Опять мысли заводили его куда-то не туда. Мужчина сначала осторожно присел на диван, а затем, не удержавшись, все-таки на нем развалился. Было ли тому виной желание щегольнуть статусом или открывшийся вид, не понять. Да злодей и не пытался, позволив неугомонным ногам занять как можно больше места. Фелл же замер впереди, у микрофона. Будто повинуясь неслышному приказу, собравшиеся начали стекаться в центр, оставляя места и незаконченные разговоры. Килгрейв почувствовал дежавю, сверля взглядом тыл хозяина вечера. Только вот в отличие от сна, эта центральная фигура стояла неподвижно. Статно. Настолько спокойно, что негромкая музыка сама собой стихла, а все взгляды без исключения примагнитились к сцене. Даже воздух возымел вес, и мужчине отчаянно вдруг захотелось увидеть лицо его ангела. Его безжалостного карателя и единственного спасителя. Шальные взгляды зачастили на нем самом. И, оказавшись частично под защитой надежной спины, маленький мальчик в теле мужчины имел дерзость испытывать слишком многое, чтобы променять это на место в толпе. Он заочно простил своему ангелу все. Какой-то неповоротливый зверь мостился в груди, будучи законченным словом, делом. Мужчина по-новому взглянул на толпу по обе стороны от спины ангела. Оклик умер в горле: от Фелла, медленно взявшего слово, в один момент не осталось ничего. — Не странно ли, что я еще имею Подобие и облик человека, Что я живу? Но скорбь — наставник мудрых; Скорбь — знание, и тот, кто им богаче, Тот должен был в страданиях постигнуть, Что древо знания — не древо жизни*. С тем же успехом тишину могло пробить вступление церковного органа. Степенные фразы изливались из единственной трубы хором звуков на выдохе мощных, нечеловеческих легких. Килгрейва мелко трясло. Благоговейный ужас, обуявший его, не шел ни в какое сравнение с прошлым разом. Не массовое убийство было посланием Ада. Не страшное перерождение в вонючей жиже на грани бреда и смерти. Этот голос, читавший по памяти печатные строчки. Нечто ходило сквозняком по лицам, сердцам, холодом остывших простыней к спине бросая в дрожь и пот. Оно смотрело в душу. А голос продолжал говорить уже ненужные фразы, и так вкладывая смысл прямо в мозг. — Науки, философию, все тайны Чудесного и всю земную мудрость — Я все познал, и все постиг мой разум, — Что пользы в том? — Я расточал добро И даже сам встречал добро порою; Я знал врагов и разрушал их козни, И часто враг смирялся предо мной, — Что пользы в том? — Могущество и страсти, Добро и зло — все, что волнует мир, — Все для меня навеки стало чуждым В тот адский миг. Голос затих. Тишина, тяжелая, как буря, раскатом донесла последние звуки до стен и разбила. Оратор молчал, молчание лежало у его босых ступней мертвым китом, тонуло китобойным судном в головах его слушателей. Ангел скорбел. И каждый в этом зале скорбел вместе с ним, такой же немой и потерянный. Но ни в чьем сочувствии тот не нуждался. Откровение кончилось. Забил колокол из динамиков**. Запел нежный девичий голос под глухой щелкающий ритм. Запел, стремясь ввысь, обесточивая последние источники света, гася диоды сцены, погружая зал во тьму. Люди отмерли в этой темноте, шевелясь в ожидании. Килгрейв не дышал. Ударившая тяжестью ритмичная электронная музыка и заигравшие по танцующим в такт телам зайчики клубных прожекторов попросту обескуражили мужчину. Он вцепился пальцами в сиденье, думая, что пол под ним проваливается. Или он едет крышей. Но Фелл, уже на полпути до дивана, успокоил его мягкой улыбкой. В полутьме она выглядела зловеще. Хозяин вечера устроился рядом с Килгрейвом, кутая его в собственный аромат, и торопливо принялся объяснять: — Я концентрирую способность, чтобы продлить эффект! — попытался перекричать гремевшую музыку Фелл. — Но человеческая психика не приспособлена к такой интенсивности, большую часть вложенной энергии все равно нужно куда-то девать! Лучше всего прямо на месте! — И ты устроил из своей масонской ложи подпольный танцевальный клуб? — крикнул в удивлении злодей. — У меня большой опыт в терапиях, мой дорогой! — рассмеялся Фелл. Килгрейв почувствовал себя дураком. Он смотрел на солидного мужчину в костюме, который, пользуясь анонимностью, крутился и махал руками, как ребенок, неуклюже притоптывая. Да и остальные гости не сдерживались. Кто посмелее, зажигал на всю длину конечностей, какой-то старичок совсем пошел в отрыв, бросив в толпу трость и шляпу; кто пообщительней, кооперировался в танцевальные ансамбли, кто-то просто периодически тряс головой в такт, кто-то умудрялся даже в такой шумихе о чем-то болтать. Люди веселились, хотя улыбок за масками не было видно. Они не думали о репутации, о графиках, деньгах. Могли быть преступниками, лицемерами, предателями. Но были равными в этом зале — невинными, безликими, живыми. Они все беззаботно резвились под присмотром своего гривастого пастыря. Музыка была подобрана так удачно, что самого вынуждала отбивать ступней ритм. Килгрейв бы, может, в другой раз и скользнул в толпу, но сейчас глаза его стремились не туда. Они завороженно рассматривали курносый профиль, блестящие в переменчивом свете глаза. Фелл, заметив взгляд, повернулся к нему, приподняв брови. Злодей улыбнулся, прося читать по губам. Он тихо произнес, надеясь, что ангел разберет его бормотание: — «А там овечек смирный лев На пастбище хранит — Сменив на слезы прежний гнев, Он овцам гово…***» И замер, видя, как расширились в страхе серые глаза. Он схватил Фелла за плечо, предупреждая панику, но тот справился и сам, торопливо взмахнув рукой. Килгрейв не понял, что он сказал не так. Специально же искал того автора, листал его труды в поисках, чем бы впечатлить ангела. Опять хотел одно, а получилось… — Ты слишком… — придвинувшись, хотел было ответить Фелл, да только слов подобрать не сумел. — Слишком… Мужчина, хоть и не понял, что ему пытались сообщить, но настроение уловил, примирительно покачав головой. Его желание сократить дистанцию до нуля вскипело с неистовством. На грани действия. С губ сама собой слетела глупая шутка: — Если так выглядит рай, ангел, то я готов уверовать. Шутка, которой он очень затем гордился. Взгляд серых глаз выдал не меньшую ласку, почти страсть, смешав в животе бабочек, лягушек и отчаянно извивавшихся ужей впридачу к восторгу и ужасу Килгрейва. Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше, но он предпочел трусливо счесть взгляд игрой света или воображения. И где же его самоуверенность, когда шанс сам идет в руки? Там же, где был он сам не больше часа назад. Он утонул в ангеле. В таком сильном и слабом, настоящем и ненастоящем, добром, потустороннем, желанном. И эти качества спутника распаляли до температуры плавления, делая из самомнения жалкую лужицу. Он подобрался к червоточине слишком близко. Таков «эффект макаронины»? Да уж, одной конкретной макаронине сейчас было не до астрофизики. А ведь им здесь торчать еще долго. Килгрейв попытался сложить ноги хотя бы друг на друга, но делу это не особенно помогло, а сидеть оказалось еще неудобней. Ситуация вдруг стала совершенно не смешной. Тем более, самому Феллу уже подали книгу, очки и закрепили рядом на спинке дивана переносную лампу. Судя по толщине экземпляра, вечеринка грозила затянуться часа на три, и никаких от- и развлечений для самого злодея не предвиделось. Оставалось только глазеть на островок спокойствия. Килгрейв, впрочем, так бы и пялился, позабыв про себя, но Фелл вдруг оторвался от чтения и похлопал по своим коленкам. — Так будет удобнее, не находишь? — уловил мужчина слова и не понял их смысл. Так не понял, что едва нашел отвалившуюся челюсть. — Диван коротковат, не разминемся, — попробовал снова Фелл, уже менее уверенно. Не заметив подвижек, вздохнул. — Килгрейв, ноги. Килгрейв скинул ботинки, посмотрел на свои недостойные ноги в разномастных носках, а затем на престол, который им предлагали, в тихом ужасе. Но, рассудив здраво, понял, что улечься сейчас на это мягкое бедро головой будет чересчур даже для бывалого наглеца вроде него. Пришлось подчиниться. Некоторые неудобства восстали с новой силой, почуяв запретное тепло под ступнями. Однако Фелл щекотливости ситуации не разделял. Едва дождавшись, пока друг утрамбуется, он просто водрузил поверх руки с книжкой и достиг своей собственной нирваны, установив с помощью немудреной подставки печатный текст на комфортный для зрения уровень. Кажется, в нахальстве у Килгрейва появился достойный соперник. Злодей фыркнул, расслабившись. Тело наконец угомонилось, оставив только смутное сожаление о несбыточном. Как он умудрился уснуть в этом шуме, грозилось стать загадкой недели. Только после этого Килгрейв вспомнил вчерашний день и удивление исчезло. Вечеринка все еще продолжалась, но музыка стала явно тише и спокойнее, а половина гостей отдыхала за столиками или барной стойкой. Фелл все еще читал, не сменив положения ни на дюйм. Вот почему затекли ноги. Мужчина подумал, приподнялся на локте, снова подумал, будто подстегнутый сформировавшейся за время сна идеей, да и рывком сел, прерывая занятие Фелла. Пятки впились в дернувшееся бедро, пока авантюрист подтягивал зад ближе. Англичанин сперва оценил суматоху лишь движением бровей, а затем терпеливо убрал книгу. Килгрейв так и остался за согнутыми коленями, ловя чужую руку и мягко сжимая ее в своих. Он собирался с силами, и друг не торопил его. И даже не просил убрать с себя потяжелевшие конечности. — Ангел, — хрипло начал мужчина, но накопленное мужество покинуло его голос, обернувшись шепотом, — я тебя не боюсь. Собеседник смотрел на него во все глаза, не до конца еще, видать, отойдя от чтения. Очки съехали на кончик носа — и чужие, и собственные. Килгрейв неловко продолжил, поглаживая бинт: — Не знаю, против ли ты конкретно сравнения с пернатыми, их слащавости, или, наоборот, жестокости, но для меня это значения не имеет. Мне нравится все. — Ты говоришь опасные вещи, Кевин, — медленно произнес Фелл. — Серьезно, Фелл. Я сделал свой выбор так же, как ты сделал свой. Кудрявый мужчина молча смотрел на него, раздумывая. И Килгрейв честно ждал его ответа, все менее уверенно держа ладонь. Наверное, ее следовало отпустить. Наверное, он все-таки ничего не понял. — Повтори свои слова, Килгрейв. Лампа мигнула, отбросив тени усталости на серьезном лице. Ладонь в руках потяжелела, будто налившись свинцом, а сил в чужой спине вдруг стало так мало, так безнадежно мало… — Ты мой ангел, Фелл. И я тебя не боюсь. Серые глаза проследили за каждым движением губ, говоривших последние слова. Взгляд заострился, скользнув вверх и внутрь, в зрачки, в душу, но быстро исчез. Фелл отстранился, аккуратно отнимая руку и сдвигая ноги с колен. — Это значит «нет»? — спокойно осведомился злодей. — Береги свои слова, пока не окажемся дома, — ответил англичанин, оставив сиденье, а на нем — очки. Он встретил охрану короткой фразой, бросая взгляд поверх своих гостей. Глубоко вдохнул и замер, а затем длинно выдохнул, шумно, с судорогой. Кто-то вскрикнул, кто-то свалился на пол. — Сотри им память обо мне, Килгрейв. Сейчас. Злодей, неспешно встав, поравнялся с ним. Он узнавал и не узнавал своего ангела, но перемена ему нравилась. Что-то надвигалось. Что-то очень серьезное, захватывающее, правильное. Потому мужчина с едва ли сочувствием провел глазами по всем этим несчастным. Несчастным на этот раз не по его вине. — Вы отправитесь по домам, как после лучшей вечеринки в вашей жизни, — произнес он. — Вы забудете обо мне и об А.З. Фелле, о его личности, сближении с ним и привязанности к нему. Вы едва знаете этого человека. Вы свободны от него. Он не знал, сколько силы вложил в слова, подобрал ли их для приказа верно, но надеялся, что этого хватит. Меньше всего он хотел подвести. Охрана также подверглась воздействию и отправилась на выход. Напортачил? Стоило вернуть? Но его спутник не печалился по их уходу. Возможно, даже это он просчитал. — А если не сработает? — Мне будет очень их жаль, — без единой эмоции откликнулся Фелл, шагая со сцены вниз. Обернулся. — Ну как, все еще уверен, что хочешь со мной на небеса? — Спрашиваешь, — усмехнулся Килгрейв, скользнув следом. — Значит, все-таки домой? Больше не боишься Джессики? — Боюсь, — все тем же тоном высказался Фелл. — Но приоритеты изменились. «Из-за моих слов?» — удивился злодей. Чужие глаза блестели по-особенному тихо, знакомой скорбью, пролившейся в одиноком монологе. Сердце качало кровь, в машинном зале мелового замка раздавался мягкий скрип дерева, стук противовесов, ровный плеск жидкости. Щелканье металла, летящие хлопья снега на серые надгробья. Горящий на холоде горизонт, вмерзший в плотные тучи. Циановые лозы, льнущие к остывшему за ночь каменному исполину, мелкие муравьи между швами плит. Парение в пропасти, ни начала, ни края, ни начала, ни края. А мимо идут, бредут прокаженные нестройной толпой. Ползет густой ихор по прозрачным венам. Струится по впалому боку кровь, капает прямо в белый пепел по одной тяжелой капле на каждый болезненный, шумный вдох. И тишина срывается в кричащий, жестокий, тесный бой миллионов без щитов и мечей, холодит хрустальный звон пения потерянных на самом дне этой многорукой, многокрылой бесстрастной — и страстной — борьбы. Вместо ошметков плоти золотистая пыль или сухой лед, и смешалось все, что только можно было представить, в одном обоюдном желании вытеснить, доказать, отстоять. Бесцельное, нечеткое движение преображенных в рой или разряжающуюся молнию, обрушение тверди, растяжение пространства до предела. Кругом вспышки, энергия выбрасывается, поглощается, отталкивается, будто праздничными фейерверками, а на лицах остервенелая боль. Боль в проткнутом боку. Боль в тыльной стороне ладони. Боль в собственных, разрывающихся на около-ничто частицах. Килгрейв стоял в гостиной, открывая глаза золотисто-красному полумраку. Вечному полумраку в его прекрасной темнице. Дужки очков давили на виски и лоб, став поднятым забралом шлема. Он чувствовал ангела краем зрения, когда тот вышел из-за его плеча, складывая пальто и пиджак на спинку кресла. Почему не на вешалку? В голове изживала свой плач скрипка под вечный, неотступный хор. Упали клавишными звуками последние слезы. Чьим был этот взгляд в небо? Чьим все это было? — Ангел, — позвал мужчина. — Так каков твой ответ? Фелл обернулся. Дернулся, будто с костылем между телом и волей, оказываясь ближе. Все ближе, решительно, без чувств. Килгрейв попятился от этой отчужденности, попятился — тогда, на кухне, пустота была приемлема. То была его смерть. Но жизнь не терпит пустоты. — Как, — выдохнул кудрявый мужчина, когда злодей уткнулся лопатками в стену. — Как я могу дать тебе ответ? Он замер в двух шагах от своего друга. — Как я могу быть уверен, что это твои слова? Что это не плод моего воображения или способности, заставляющей окружающих боготворить меня? Что ты не говоришь то, что я хочу услышать? Действительно, как? — Я не… не знаю, — пролепетал Килгрейв. Он прекрасно понимал, о чем его спрашивали. Хотел бы не понимать. Хотел бы и сам заставить этот мир дать ему хоть что-то настоящее. И Фелл думал о том же. Он стремительно шагнул вперед: — Убеди меня, Килгрейв, — с жаром взмолился он. — Убеди, прошу тебя, убеди, позволь мне — ни о чем больше не посмею, — его протянутая ладонь провела пальцами в дюйме от чужой щеки. — Я умоляю тебя… — Но как?.. — задрожал Килгрейв, пытаясь сладить с собственным дыханием, оставившим его. Тонко всхлипнул: — Как я могу?.. Его вид поверг Фелла в смятение, тот заторопился, заметался на одном месте, в одной позе, в непреодолимом футе от чужой невыносимой боли, которой не мог сопротивляться. Не за двоих. Он дышал, пока глаза жадно глодали худое лицо, будто в последний раз, зная что-то. Скривленные тонкие губы попросили поделиться. Чем бы это ни было. Фелл сдался, накренившись вперед, поддался чужому притяжению, держа последние крохи равновесия на самых мысках. — На самом деле, — он нервно облизнул пересохшую губу, — есть один способ. — Что угодно, — вырвалось из приоткрытого рта. Больше не было смысла ни тянуть, ни отговаривать. Alea jacta est. Остро, как от боли, англичанин втянул воздух и выдохнул лишнее. Долой, становясь еще живее, чем был. Напряжение начало стекать с его мышц, с лица, выпрямляя до железной устойчивости, военной выправки тело, задирая подбородок. Опуская плечи. Килгрейв подумал, что хуже уже и быть и может. А потом ангел сделал последний шаг вперед. Оперся рукой возле головы мужчины, потерявшего всякие ориентиры, сбившегося, вжавшегося в стену — единственное, что не надвигалось на него. Зажатого слоем воздуха, как самым надежным поручнем. Фелл медленно, очень медленно приблизил лицо, но когда Килгрейв уже готов был почувствовать на себе дыхание вожделенных губ, замер. Здоровой рукой аккуратно снял очки, цепляя на боковой светильник. Вернулся, склоняясь к уху: — Так далеко я еще не заходил, — многообещающе понизился его голос, посылая вибрации по телу. И спонтанное, приятное предвкушение начало собираться внутри, переплетаться, удесятеряться, заявляя о себе. Каждая секунда — словно безболезненный укол, онемение, как от судороги, понемногу, но везде. Несуществующее давление на тело усилилось, только поддевая смутными догадками разогревающиеся нервы. Предвкушение было личным. Опасным. Пути назад не было. Если что-то пойдет не так… Но Фелл дышал невыносимо. На ухо, тихонько, рвано, со всем невысказанным, что искрило между ними. Его тепло, его присутствие в каком-то дюйме шевелило волоски, терлось об кожу вмиг загрубевшей одеждой, манило соседствующим теплом — в паре сантиметров и слоев плотной ткани лежало его спасение. Его рай. Килгрейва сотрясло в первый раз. И тело, безвольно совершившее движение, наткнулось на свой ограничитель. Ударилось о невидимое, мягкое, бесплотное. Встревоженное и возбужденное, плавное, подвижное. Неостановимое. Прижимающееся по всей поверхности, однородно льнущее, ласкающее, игриво подобравшееся вплотную. Мужчина понял, что не хочет назад. Он желал лишь, чтобы у этого океана был свой прилив. Фелл крупно выдохнул, царапая стену. Килгрейв обнажил шею, улучив момент его слабости. — Ты сводишь меня с ума, — на грани бредового шепота вибрировал голос его мучителя у самой разгоряченной кожи. Обезумевшего точно так же, как сам истязаемый — он никогда не был в этом одинок. — О мой дорогой, мой… Давление начало прокатываться волнами, задавать медленный, до унизительного размеренный темп. Хотелось дернуться, извиться, коснуться. Бесплотное давило, наступало, как ледник, так тесно, так сладко, обнимая, облизывая упругостью каждую косточку, каждое ребро, затягиваясь туже в пах, подхватывая мошонку. Да, прямо сквозь ткань — оно проходило насквозь, слава богам, и в горле Килгрейва попросился наружу скулеж, заставляя закусить губу. Ласкающая его сила была эфемерна и реальна до последней капли предэякулята, впитавшегося в натянутую ткань трусов. И больше, чем расстегнуть врезавшуюся в эрекцию ширинку, мужчина хотел лишь одного. Коснуться. Коснуться-коснуться-коснуться, податься вперед, сорваться и подмахивать в чужие бедра, вбиваться в пах, бессильно втираться в живот, раствориться под покровами, ощутив сперва ткань, пропитанную насквозь ими обоими, а затем нежную, неповторимо пахнущую кожу. Килгрейв готов был стонать, молить, он готов был на все. Их общий тихий стон потонул друг в друге — на границе слышимости, сдавленный. Сдавленный член дернулся в гладкой хватке, в глотке и лоне бесформенного — ауры, нутра, воли, естества. Это было продолжение его живого запрета, огромное, ласкающее гибкими, активными ложноножками перегруженные нервные узлы, медленно вздрагивающее по всей длине и в обхвате, сильное, да настолько, что подкосившиеся ноги уже не были нужны. Объятый с трех сторон, засасываемый, разморенный теплом дышал в унисон со своим неприкосновенным обладателем, своим полноправным хозяином и одновременно инертной, потакающей в любой прихоти вещью. Мощью, бормочущей о своем поражении, бездушно, бессмысленно. Потерявшись в наслаждении. Если бы только тот захотел коснуться, если бы не брезговал — Килгрейв не мог думать дальше, пульс грохотал ушах, стиснутые зубы ныли, от удовольствия и резких ритмичных вдохов голова кружилась, а ласковый эфир плотно, жадно доил его, неустанно хотел и безжалостно брал, отдаваясь без оглядки. Этот эфир был вывернутым наизнанку, гостеприимно разверзнутым остовом чужеродного, для утех плоти не предназначенным. Но Фелл отдал ему все. — Как же ты красив, — шептал он на ухо севшим, сломавшимся от тонкости голосом. — Как же ты дьявольски, блядски красив. Ты… И будь Килгрейв проклят, но он слышал, как его совершенный, рассудительный Бог при этом хныкал.И звуки чужой беспомощности стали последней каплей для сошедшего с ума от страсти, содрогающегося тела, уже не шевелившегося в стальных тисках. Оно не могло вынести больше переполняющего, пожирающего, растлевающего своим немыслимым объемом экстаза, и его закоротило, лишив разрядки. А в довершении, как в насмешку, фантомное тепло защекотало на доведенной до крайности влажной чувствительной головке, разрезав нервы по швам. Мужчина застонал, закричал в голос, дергаясь, как изломанная кукла. Дыхание, присутствие Фелла было так близко, рядом, но ничего, кроме безумия, терзаемый бурей не вымолил. На его глазах выступили слезы, пока вибрирующая мягкость массировала живот, гладила бедра, и неспособность пошевелиться только множила, нагнетала удовольствие до боли. Его выглаживали, вынимали душу, тесно погружали в себя без остатка, наверх на уже несостоявшийся исход, и этого было слишком много. Гонимое, запертое в онемевшем теле удовольствие, разлетающееся каплей, бьющее в одну точку, медленно уничтожало его. А еще было слишком много сорванных вздохов над ухом, дрожи в чужих плечах, в руках, будто близость для самого желанного существа на свете была пыткой, и это только возбуждало — превышая все лимиты. Порочно, насмешливо проходясь пальчиком по бесполезно дергавшемуся, запертому стволу, баловало яички, поджавшиеся, готовые. Но прервать пытку ему не позволяли. — Я не могу… — в затмении попытался мужчина, прося лишь об одном милостивом поцелуе, и не смог выговорить. От отчаяния застонал: — Больше… дай мне, пожалуйста… Фелл низко и бессвязно что-то пробормотал, ткнулся лбом куда-то в стену с глухим звуком, ставя ноги чуть шире. Очнулся, но только горестно тряхнул головой, задев кудряшками щеку Килгрейва, которого прошило насквозь. Еще пару таких раз точно повредят ему позвоночник. Да он и не против раствориться в этой сосущей бездне мелким крошевом. Будто горячими пальцами, прошлись бесплотные толщи по его бокам, пока настоящие пальцы медленно, ограниченно скрылись из виду. На миг Фелл отстранился — неготовому Килгрейву показалось, что он прямо сейчас умрет — после чего вжикнула молния, распахнув ворота для его спасения. Ослабившийся натиск скомандовал телу, и то дернулось вперед с отчаянной надеждой… но встретило лишь пустоту. Мужчина в ярости, в слезах вскрикнул, прижатый несбыточным вновь, еще более бережно, еще более надежно. Он ненавидел, хотел кричать, биться, бодаться, убить, но и слова связать не мог. Он зажмурился, приоткрыв рот — вдыхать носом уже не было сил. Его губы жаждали прикосновений, его тело жаждало плоти, алкало грубости, синяков, меток, эгоистичных финальных толчков, развязки — бессильным грозящим ревом. — Анге-ел!.. Зов будто разбудил Фелла. Он вздрогнул, от неожиданности чуть не коснувшись животом мигом одобрительно застонавшего Килгрейва, принявшись взамен торопливо его утешать: — Дорогой мой, милый, тише, чш-ш, — ожившая здоровая рука провела в какой-то половине сантиметра над плечом, пока язык не давал покоя, а губы истязали гиперчувствительное ухо, и только лишь дыханием, — ты не знаешь, как ты прекрасен, как соблазнителен, как чертовски горяч… Признания лились ядом, тогда как ладонь скользила над плечом. Чуть ближе, чуть дальше, чуть заходя теплом на шею, едва не касаясь большим пальцем линии челюсти, приучая к себе. Упругий кокон по всему телу пришел в новое движение, уплотняясь, сокращаясь, пока слова горячили истерзанную душу, открывая какой-то совсем глубинный, нетронутый центр удовольствия. Язык с нажимом проходился по нему без нужды в касании. Все острее, точнее, необратимо, искренне. — …терпелив, умен, проницателен, невыносимо трогателен, пленительно грациозен. Я никогда не мог отвести от тебя глаз… — Гмпх! — несчастно откликнулся Килгрейв. Его колотило. Он медленно терял сознание, раздавливаемый сверху, затягиваемый снизу, разломанный, расчувствовавшийся до утраты себя. Он достигал пика за пределами своего сознания, уже где-то в Фелле, сам выворачиваясь наизнанку, тектоническим движением сталкивая их неподъемные воды. Обращая в невероятной высоты девятый вал, угрожавший накрыть их обоих. Но он был так далеко… — Еще, еще, еще!.. — зашипел парализованный, извиваясь внутри. — Я никогда ничего(никого) так не хотел, — низко вибрировал голос Фелла, начиная терять человечность, дробясь эхом. Рука замерла. — Мне так стыдно, ты такой запретный, такой… Агонизирующее в сладких судорогах тело ответно застыло, легкие заполошно хватали воздух, по внутренностям расходились первые волны, незначительные, быстрые. — Если я твой ангел, — тяжело, шумно прохрипели ему, — то ты мой демон. Мой восхитительный… Рука сдавила плечо — неожиданно, горячо, сильно. И Килгрейв провалился под этой тяжестью, под неземным наслаждением настоящей плоти, хотя тело протестовало, не поддавалось, едва распробовав, но уже переполнившись через край. Исторгнув не меньшую страсть, излившись одним безрассудным, свободолюбивым толчком. Пачкая чужие брюки, пройдясь щекой по щеке, отпрянувшей, проигравшей. Килгрейв не слышал ничего, оглохнув от переизбытка, от крика самого его существа. Оргазм длился, и длился, и длился. Он не знал, сколько продолжалось его пребывание за пределами слепящей реальности, и одновременно в ней, удерживаясь все той же крепкой хваткой. Горячая ладонь будто горела огнем, не обжигая размякшее плечо по никому не известной причине. Припаяв беглую душу к слабой оболочке на долгие секунды. Лишь после их окончания мужчина начал чувствовать остальное тело, еще не в состоянии шевельнуться или размять ноющие мышцы, борясь с маслянистой, снотворной негой. А пальцы все держали его. Удовольствие срикошетило от них, поглотило и сделало частью своей расслабленности. Своего всемогущества. Фелл следил за ним, и в половину не такой опустошенный. Килгрейв пересекся с ним взглядом. Ладно, может, он никогда не скажет того, что собирался. Но тогда он заплачет, стоит моменту их наивысшей близости кончиться — завоет от боли, ведь неизвестно, что хуже: заслужить это неземное хотя бы на струну или не заслужить до конца. Слеза скатилась по щеке, когда безвольное тело притянули к себе. Отменяя мысль, запрещая. Замещая сухим, бодрящим теплом, родным запахом, нежным принятием. Без компромиссов. Килгрейв, едва вернувший ощущение реальности, оказался снова в ловушке собственного обожающего трепета, выдыхаясь. Он понял, что имел в виду Фелл. Конечно, как же он мог забыть, сейчас заходясь дрожью, уже опустошенный до капли, до изнеможения. Умудряясь при этом чувствовать что-то еще. Удовольствие, очарование, привязанность, принадлежность, защиту. Его разгромили, снова. Новый оттенок на палитре, которой не предвиделось конца. Ведь прикосновения только усугубляли единение — усиливали уже переросшее предел в геометрической прогрессии. И произойди контакт по всей поверхности секундой раньше — по изошедшим импульсами нервам — и… Ладонь гладила подмерзшую по сравнению с остальным телом спину, совершенно не помогая мыслительному процессу. — Погоди, — трепыхнулся Килгрейв. — Погоди… А… а как же ты? Вспомнил, называется. Нега разбавилась страшным подозрением, ударившим горечью под дых, по все еще чувствительному. И жуткая догадка подтвердилась — его ангел лишь мягко прижался к нему, тихонько потеревшись щекой о ткань рубашки. — Это не для меня. «Не для…» — не поверил ушам Килгрейв, обмирая. Ему хотелось одновременно стиснуть до боли своего глупого ангела и вырваться из объятий, чтобы хорошенько встряхнуть, наорать на него и вытрясти эти слова, выбить сами мысли и вылечить от их причины раз и навсегда. — Я все решил, — мягко выдохнул на ухо Фелл. Отрезал, не дав даже попытаться. Все-таки… Все-таки не было ни единого шанса взять больше, чем ему позволили. Сердце заныло, к собственной досаде, на фоне все еще преобладающего удовольствия. Злодей был вынужден проглотить свое несогласие, ведь некоторые уроки он усвоил даже слишком хорошо. И если такова цена… — Я понял. Фелл не выглядел убежденным, хоть и смолчал. Килгрейв был с его сомнением согласен: никто не говорил, что он отступит. Что не запомнит и не выждет достаточно, чтобы вернуться к этому разговору в один прекрасный день. Он получит все или умрет в попытках. — Так что, я прошел испытание? — не удержался от доли горьковатой иронии мужчина, неловко отстраняясь. — Ты превзошел все мои самые смелые надежды, — искренне улыбнулся Фелл, немного смущенно, но радуясь перемене темы. — Ты… ты заставил меня приложить все усилия. Я имею в виду, действительно все. Если это не иммунитет, то я даже и не знаю, что может им быть. — Я, конечно, не иммунолог, но… Кхм. Усилия, говоришь… Так что, значит, все те словечки, брошенные в пылу страсти — неправда? — ухмыльнулся, дразнясь, Килгрейв. Он чувствовал себя обязанным отыграться, хоть мелочью, зацепить хоть чем-то. И он справился. Чужие щеки запылали, как маков цвет. Злодей усмехнулся, сравнение его ангелу прекрасно подходило. Он смотрел на чужую алеющую нерешительность, нежные, правильные черты лица, сверкающие глаза, воздушные кудряшки, мягкую фигуру; на пятнышко своей спермы, пометившие девственно-чистые штаны, понимая: вот так выглядит чистейший опиум. Какое испытание он мог пройти? Он же изначально, сам по себе, хуже любого сталкера, любого фанатика. А теперь еще и вкусил запретный плод. Что с того, что может связно мыслить, имитировать в перерывах независимость? Чудак книгочей. А может, виртуоз самовнушения. С любым из вариантов Килгрейв был согласен. Фелл, хоть и раскрасневшись, выглядел донельзя серьезным. Он очень ответственно выпрямился, сжимая руки в кулаки: — Не думал, что был настолько неочевиден, — крылья носа на миг раздулись. — И готов повторить каждое слово прямо сейчас, если ты сомневаешься в моей искренности. Килгрейв был попросту физически не в состоянии для второго раунда в данный момент, о чем недвусмысленно намекнул, кивая на доказательство сего, запечатлевшееся в районе чужой ширинки. Казалось, Фелл покраснел еще сильнее. Казалось, засмеяться в этот момент было бы кощунственно, поэтому злодей стерпел, с сожалением провожая своего ангела взглядом до спальни. И даже не своей, что послужило причиной для лишь более сожалеющего вздоха. Все кончилось, едва начавшись, если свериться с часами. Впрочем, само событие, это спонтанное, страстное взаимодействие, подобие секса, — нет сам секс был только подобием этого — вымотало донельзя, будучи на деле изнурительным марафоном. Или самой горячей, неописуемо потрясающей прелюдией, о которой он даже помыслить не смел. Не ждал, не надеялся на чудо, внутренне готов был отступать, терпеть, снова ждать. Уговаривать и заботиться, даже забыть о самой идее после единственного четкого «нет». А тут… «Все усилия», надо же. После такого и впрямь стоило привести себя в порядок.