Ананкаст

Он пришел в себя на кушетке, прижатый пластиной фиксатора. Белые стены тут же напомнили ему о детстве, всплыв со дна памяти рыхлой медузой. Расклеившись ядовитой склизкой массой меж пальцев. Тот же запах хлорки, те же звуки приборов. Он снова оказался в своем самом частом кошмарном сне. Беспомощный, с иглой боли, медленно расползающейся по венам. Карие глаза сквозь отвращение скосились на капельницу, прикидывая время. Нет, бесполезно. В пустой операционной не было ничего, кроме оборудования и его кушетки. Чего-то серьезного с ним еще не сделали. С ангелом, вероятно, тоже — размышлять дольше значило потерять решимость действовать, сдать позиции страху. Сперва надо было выбраться. Нашли ведь время гады для своих клишированных планов. Килгрейв усмехнулся. С побегом проблем не будет, стоит только позвать тюремщика. Ему даже рот не заклеили. Вдруг динамики из-под потолка заговорили незнакомым голосом: — Ну вот мы наконец-то встретились, мистер Томпсон. Кевин. — Мы знакомы? — хрипло спросил пленник, ерзая в тесной ловушке. — Не лично, но я уже довольно давно наблюдаю за тобой, Пурпурный Человек. И хочу заметить, твои способности весьма впечатляющи. Неудивительно, что тобой заинтересовались сильные мира сего. Но их здесь нет. Теперь здесь только мы. — Где Фелл?! Он вам зачем? — не вытерпел Килгрейв. Микрофон по ту сторону зашуршал, будто кто-то на миг прикрыл его ладонью, после чего связь восстановилась. — Я бы мог соврать, что взял его лишь в качестве гаранта твоей сговорчивости, Кевин. Но в делах предпочитаю быть исключительно честным. У меня и на него есть планы. Возможно, мне удастся убить двух зайцев одним выстрелом? — И кто ты такой, чтобы вести со мной дела? Килгрейв еще некоторое время пытался дергаться, расшатать зажим, но был слишком вымотан, чтобы разорвать даже бумажный скотч, куда там стальной крышке, удерживавшей его на клеенчатой подстилке под наклоном. Мужчина надеялся хотя бы на продолжение разговора, но собеседнику, видимо, надоело. Злодей, посчитав некоторое время секунды, медленно обмяк, пользуясь шансом отдохнуть и почти мгновенно погружаясь в дрему. Во снах ему грезились обрывки видений, какие-то десерты, запах грозы и свист дельфинов. В прелой, душной пустыне бежала белая лошадь. Он чувствовал пот на ее шкуре, чувствовал прилипший песок к крупу. Распаренная лошадь неслась в замедленном времени, и будто стояла на месте в бессменном пейзаже. Она не могла убежать. Бежать было некуда. Накрапывал дождь. — Время для снов прошло, Кевин. Карие глаза подслеповато смотрели на маску химзащиты, из-за которой доносились слова. — Я доктор Козлов, — сообщил тот самый недавний собеседник в окружении еще нескольких таких же костюмов и пары человек охраны в противогазах. — И с не преувеличенной гордостью тебе признаюсь: теперь все позади — ты в надежных руках, подопытный «сорок восемь». Мы в самой ближайшей, не сомневаюсь, перспективе поможем друг другу: я тебе — избавиться от горькой несправедливости мира и собственного прошлого, а ты мне — привести человечество в светлое будущее. Замечательный план, ты так не считаешь? — Просто охуенный, — зевнул, соглашаясь, Килгрейв, прикрывая глаза назад и тщетно пытаясь поймать ускользавший мираж. — Попрошу выбирать выражения, — старчески кашлянули за тонированным щитком. — Впрочем, у нас еще будет время для надлежащего воспитания. Шприц-пистолет вонзил иглу в шею пленника. Килгрейв перестал следить, прошли ли часы или же минуты. Он не мог определить, был ли это все еще проклятый понедельник, или он всю жизнь провел здесь, в этих стерильных стенах без единого окна. Его будили и усыпляли четырежды, заставляли говорить, показывали надоевшие кадры из детства, что-то спрашивали. Злодею было плевать. Единственным сожалением стали потерянные очки. Похоже, безвозвратно. Он оставался в своей одежде — пыльной, затасканной, пережившей столько же, насколько та выглядела. Но пленник не видел ее, лишь чувствовал запах своего пота и натиравший копчик песок. И он был лучше клеенки — что угодно оставалось лучше больничной робы, в которую его пока, по счастью, не облачили. Микроскопические резервы сил к чему-то побуждали, о чем-то напоминали. Хотелось спать. Беспробудно, беспрерывно. А затем проснуться и обнаружить ангела на своей груди, ну или себя на его, тоже неплохо. Едва ли до невольного пациента доходили абстрактные и прочувствованные речи заведующего лабораторией Залк. Название ни о чем не говорило. Однако было гораздо больше признаний в раздражительности похитителя, нараставшей с каждым пробуждением злодея. Человек напротив щелкнул диктофоном, начиная очередной допрос. — Производится контакт номер девятнадцать. Назовите свое имя, пациент. — Кевин Томпсон. Запись включалась не впервые. Его испытывали, тщась заставить использовать способность. Но, в отличие от Джессики, действовали умнее. Провоцировали вопросами, пытались копаться в его голове вооруженной назойливостью сотни оводов — брали не нахрапом, измором. — Вы признаете вину в совершенных преступлениях? Для записи: демонстрируются снимки, приложенные к делу, с первого по шестой. Имитировали допрос, хотя лаборатория была явно подпольной, и никого из представителей закона тут попросту быть могло. — Нет. — Как вы прокомментируете показания очевидцев и предполагаемых жертв? Для записи: показания были просмотрены подозреваемым на отрезке два-точка-семь контакта «четыре». — Клевета. — Скажите, мистер Томпсон: допускалось ли против вас насилие, в том числе сексуального характера, в детском возрасте? Опишите ваши отношения с матерью. Снова. Они делали это снова, зная, что он терпеть не мог ни обстановку, ни тон, ни вопрос, ни мозгоправа — намеренно оставленного с ним наедине без химзащиты. И запись — какая к черту запись, когда со всех сторон торчали камеры? Да он же сам не сидел за столом, а был скован кушеткой! Вокруг головы были настроены приборы, считывавшие показания и передававшие их куда-то за непрозрачное стекло кукловодам. А колебания, точно компас, направляли вопросы все более самодовольного «психолога». Декорации иногда менялись, на нем побывали всевозможное датчики, в перерывах между сеансами сновали «космонавты» со шприцами и планшетами. Ему дали сходить в туалет, но даже это не стало шансом для злодея. Он крупно попался. И в итоге все то, что он пережил, чему стал свидетелем и с кем — знакомцем — привело лишь к этой дурацкой кушетке и дурацким вопросам на потеху обыкновенного самодержавного безумца, коих в Нью-Йорке десятки. И похуже ведь видали! Вот так посредственно окончится его путь? Ей-богу, в Хельхейме остаться было бы не так позорно. Где старик ошивался все это время? Следил? Принимал наркотики? Их делал? — Самые положительные, — улыбнулся Килгрейв. — У меня было замечательное детство. — Вам знаком термин «патологический лжец», мистер Томпсон? — Долго продлится эта беседа? Я устал, — протянул пленник. — Боюсь, у меня достаточно вопросов, — скупо отвечали ему. — И сменщиков. Мы пойдем по следующему кругу, как только закончим с первоочередным списком. Ввиду ваших особенностей нам предстоит долгий путь к правде. Надеюсь лишь, со временем вы станете сговорчивей. Пока что невербальные сигналы и данные сканирования не обнадеживают. Но нам ни к чему торопиться, верно? Килгрейв, переживший самые бессмысленные и неприятные часы в своей жизни, представил себе недели в этом аду. Годы. — Кто меня сдал? — Образцы песчаной породы с вашей одежды не имеют ни одного совпадения с таковыми на Земле. Вы подтверждаете свою связь с инопланетным вторжением годичной давности? — Кто меня сдал?! Отвечай! Казалось, даже камеры моргнули. Повисла липкая тишина. Был почти слышан взволнованный топот по ту сторону стекла, шепотки, гудение компьютеров, считывавших его мозг. — Я не обладаю этой информацией, — деревянно ответил собеседник. — Ну так убейся об стол, бестолочь. Человек замер. А затем ударил лбом в железную поверхность. Еще, еще, снова. Лязг алюминиевой столешницы, глухой стук впечатываемого в нее черепа с ритмичностью метронома — когда-то давно, еще неделю назад психотика отпускало только таким образом. Он с наслаждением вдохнул, растворяя панику в старом-добром удовольствии звуков его дирижерства и медного аромата звериной добычи. Кислород ударил в мозг, как наркотик, придавая сил чертовски уставшему телу. Повеселело, полегчало. Просто заставить их, только поймать без «намордника» — и они его. Он выложит алую ковровую дорожку к Феллу их трупами. И они еще успеют к ужину. Кровавые брызги остались на фотографиях, когда полуживого интервьюера вытащили из допросной. Килгрейв смотрел прямо в экран, не видя, чуя страх инстинктом древней хладнокровной твари. Кристально чистым разумом выводя: они хотели, они получили. Действие должно смениться. Но кто же все-таки подписал себе смертный приговор? — Это сделала я. Непрозрачное стекло утратило внешний слой. Теперь было видно, что помимо Козлова в комнатушке потеснились еще четверо. Но среди них Килгрейв замечал только одно лицо. Его губы медленно скривились, заставляя ассистентов, следивших за аппаратурой, суетиться и окликать начальство. — Джессика. — Привет, Килгрейв. Смотрю, ты снова в строю. Что, не помогли ласки твоего голубка? А как он клялся, как божился, что ты не станешь, — впалые глаза осунувшейся Джонс были непроницаемо черны. И веселы. Усмешка придавала ей поистине зловещий вид. — И далеко ты его не увез — что ж, тем хуже для тебя. Или думал, не найдется управа? Нашлась. Люди. Неугомонные, постылые, жалкие. Будто зацепленные крючьями, уголки губ злодея застряли, опущенные вниз, в окончательном отречении от всего общего, что роднило его с бывшей зазнобой. Способной пойти на сделку с кем угодно, изменить себе и всей супергеройской пропаганде, чтобы лицемерно свершить месть. Поступить так, как должно, на благо большинства? Бред собачий. Герои нежизнеспособны. — Не делай такое лицо, Килгрейв. Или ты думал, что имеешь право безнаказанно убивать и калечить? Что тебя оставят в покое после всего, что ты сделал? Оглянись… Здесь ты родился — здесь и подохнешь, как положено врачебной ошибке. Одним уродом станет меньше. — Давайте не будем горячиться, мисс Джонс, — отодвинул ее от микрофона Козлов. — Ты сделал большой шаг, Кевин, — по-отечески похвалил старик, перехватывая трость. — Большой шаг для многих в этой лаборатории. Ты сомневаешься, это естественно. Помнишь того полицейского, которого ты заставил прыгнуть с балкона? Он обратился ко мне за помощью, за силой. Ты вынудил его, и я пошел навстречу, но предупредил о последствиях. Блокатор же несовершенен. Но ты… Ты поможешь моей формуле, нет, выведешь ее на новый уровень! Как удивительна порой судьба! Яд в нужной пропорции становится отличным лекарством. А злодей — идеальным оператором для идеального солдата. Впустите Симпсона. Показался тот самый парень, почти взорвавший его. Заодно с домом, что должен был стать их с Джессикой гнездышком. Каким же Килгрейв был тогда слюнтяем. И теперь он даже чувствовал благодарность этому недалекому вояке за покушение на себя. К чертям ту халупу. Было удивительно другое: как же тот выжил, причем дважды? Похоже, на этот раз его хвост везения оторвался. Образцовый коп с фигурой под стать Капитану Америке беспокойно стоял в холщовом комбинезоне, напоминавшем продвинутую смирительную рубашку. Его голубые глаза были воспаленной сеткой капилляров, а зрачки расширены. — Адреналиновый наркоман по мою душу, я польщен, — оценил пленник. — Теперь вы будете устраивать показательные бои фриков? Уильям Симпсон снова дернулся в руках конвоиров, брызжа слюной сквозь стиснутые зубы. — Что ты, Кевин, — огорчился доктор Козлов. — Я бы никогда не стал заниматься подобной бессмыслицей. Ты должен помочь ему. Успокоить его. — А может, натравить его на ваше хрупкое стеклышко? Это я всегда с радостью, — ухмыльнулся Килгрейв. Показатели запищали прямо в микрофон. Да, адреналин самого злодея наверняка подскочил, заставив старика стиснуть трость. — Не думай, что подобный вариант не был предусмотрен, — посуровел он. — Вот только тогда мы будем действовать по-плохому. Ты же помнишь, Кевин, что твоего друга тоже держат здесь? Рано или поздно докторишка все равно бы затронул эту тему. Вспомнил про козырь. Подавил, а затем уже без всякого стеснения делал с ним что угодно, кормя обещаниями одной рукой, а другой втихаря пытая ангела. Злодей на его месте поступил бы так же. Датчики запищали громче. Кевин Томпсон уже смотрел в набыченные глаза подопытного, рвавшегося из дюжих рук с остервенелостью растравленного бойцовского пса. Стоило поддаться в одном — и пленник погиб, зверь в нем погиб, а ангела он так не спасет. На того тоже были планы. Килгрейв чуял свой шанс, был прирожденным азартным игроком, но сделать эту ставку оказалось так страшно, так невыразимо страшно. — Я все-таки рискну, — выдохнуло чудовище. Зашипело невезучему псу со всей злостью, на которую хватало уставшего тела: — Разорви их на куски, Билли. Джонс с особой жестокостью. Ведомый сорвался с поводка. Конвоиры были обезврежены в первые секунды. Тела рухнули на пол, но среди них безумца уже не было. А секунду спустя первому удару подвергся экран. Пошла трещина, другая, стекло было довольно толстым, прочным, но бешеному напору поддавалось даже оно. Все случилось слишком быстро. Не ожидали, обманулись видимостью контроля — лица по ту сторону доставляли удовольствие уже сами по себе. Джессика вздрагивала с каждым ударом, напрягши бицепсы, старик до белых костяшек сжимал набалдашник своей трости, ассистенты даже не пытались сбежать. Все до единого были прикованы глазами с искаженному ненавистью лицу и его ожесточенным, животным попыткам. И когда до заветной свободы оставалось совсем немного, кто-то додумался нажать на нужную кнопку. Симпсона сотрясло мощным ударом тока и он свалился на пол без чувств. — Данных для исследований достаточно, — отрапортовал кто-то из помощников. — Вы говорили, что такого не повторится! — воскликнула Джессика. — Видимо, все-таки придется по-плохому, — поиграл желваками сухой старик. — Нет, он не безнадежен, в отличие от… Везите его в главную операционную. Вот действие и сменилось. Он форсировал события, снова пошел ва-банк, и ничему его прошлое поражение не научило. Вошли новые охранники, даже дисциплинированнее прежних, выученные сторожить двор, пускай все за забором горит. Наверняка тоже на таблетках, как вяло подумалось Килгрейву. Он сделал ставку — и проиграл. И теперь из-за него… Злодея бы трясло, но он оказался для этого слишком надежно зафиксирован. Его даже не усыпляли. Назревало что-то очень нехорошее, крутившееся колесиками неполноценного гроба по коридорам с исчерпавшим свои шансы на счастливый конец злодеем внутри. Встреченный персонал как один был в химзащите. Все продумали гады. Пленник прикрыл глаза, извиняясь перед ангелом, совершенно растеряв боевой запал, лихо решивший за двоих в камере. Что он наделал, зачем вообще подпустил к себе тогда глупое создание? Впрочем, Килгрейв всегда был эгоистом, тут нечему удивляться, как нечего и горевать. Такова судьба злодея: тонуть и тянуть за собой на дно окружающих. Даже тех, кого бы он предпочел спасти. Особенно их. Его каталку довезли до первого коридора с окнами — но вели они не на улицу, а в другое помещение. Злодей удивился, замечая только стены через окна второго этажа обзорной площадки. Что же такое там затевалось? Лязгнул подъемник, спуская ко входу замершего в своем футляре Килгрейва, от резкой хватки предчувствия попытавшегося сжаться и спрятаться под пластину, как черепаха в панцирь. Озноб пробирался все глубже внутрь, распуская под кожей морозные узоры. Автоматические двери разблокировались. Согретый за жалобно дрожащей грудью воздух испуганно вырвался облачком пара. Скрип колесиков по плитке и редкие встряски не могли отвлечь от собственной способности видеть. Зрение, которое дало бы уверенность любому живому существу, главный источник информации был для Килгрейва безнадежно испорчен. Осквернен, проклят — иначе не могло быть. Но он не мог от него отказаться по старой привычке. Кушетку развернули к центральной обзорной, боком ко второму подопытному. Кушетку, но не голову пленника. Двери без ручек сомкнулись, оставляя наедине, отрезая какие-либо звуки. Но глотавший холодный воздух злодей не слушал, зрения ему хватало с лихвой. Его ангел был в точно таком же плену. В той же одежде, внешне невредимый. Но глаза были скрыты под повязкой, а рот сквозь нервные судороги лицевых мышц умудрялся что-то бормотать. Обычно бледная кожа раскраснелась пятнами, затмевая даже свежую царапину на челюсти; блестящий пот лихорадочно дергавшегося в тисках тела сыростью доходил до самого мужчины. Килгрейв не мог думать, детали сливались, мозг запоздало пытался выставить блок, потому что знал: не оправится. — Ангел, — слабо позвал злодей. Конечно, его не услышали. — Ангел, ты слышишь меня? Что они с тобой сделали? Его слова достигли ушей, но не тех, кому предназначались. — Мистер Фелл был чуть менее сговорчивым, чем мы рассчитывали, — включилась связь в динамиках, вещая голосом доктора. — И… да, что такое, девочка?.. Ему затараторили, слишком громко, и захваченный микрофоном звук эхом раздался в операционной. — …четыре попытки суицида, две комы, один эпилептический припадок! И это не говоря о том, что дюжина охранников начала изъясняться на незнакомом нам языке, а ведь они находились в смежном с объектом секторе! Люди отказываются работать, доктор, такое наша страховка не покрывает! — Они знали, что идут на риски, когда подписывали контракт! — возмутился старик. — Мы и так сделали все, что могли! Доза транквилизаторов свалила бы лошадь, а ведь мы давали ее после нормотимиков — подобная комбинация в таких пропорциях летальна для любого в этом зале! А он до сих пор в сознании! — Поэтому вы решили затем добавить опиаты и посмотреть, что выйдет? Думаете, я купилась на ваши попытки это скрыть? — вмешавшийся третий голос принадлежал обозленной Джессике. — Не хочу лишний раз напоминать, что я дал вам шанс, мисс Джонс. Предоставить отчет, сколько сотрудников и оборудования пострадало, когда он взял вас под контроль? Я пытаюсь извлечь из присутствия этого… существа здесь хоть какую-то ценность. — Вы сделали… Что вы сделали? — наконец прорезался голос ошарашенного злодея. — Что вы с ним сделали?! — Ты сам все слышал, Килгрейв, — отозвалась Джессика. — Доктору не понравилась его добыча. И то, во сколько она ему обошлась, посмеявшись над попытками собой манипулировать. — Уберите ее от микрофона! Кевин, послушай, — уже гораздо спокойнее произнес старик. — Мне самому неприятна сложившаяся ситуация, однако теперь для тебя появилась мотивация, не так ли? Ты можешь помочь своему другу! Принуди его к послушанию, и тогда, обещаю, мы начнем наше знакомство сначала. Килгрейв убил бы его своими руками, если б мог дотянуться. Но сейчас речь шла не о чокнутом ученом. Карие глаза снова нашли кудрявую голову, задравшуюся на звук, будто повязка никак не мешала отравленному химией телу видеть. Губы шевелились, но уже чуть осмысленнее. Жар чужой лихорадки, по ощущениям усилившейся, заставлял волоски на коже вставать дыбом. — Черт бы вас побрал всех, идиотские рожи, — обреченно прошипел злодей. Но спасти ангела нужно было прежде всего. — Ангел. Успокойся. Ты слышишь меня? Успокойся. Его умоляющий взгляд и вся мощь сверхспособности, которую он вложил в приказ, предсказуемо не возымели силы. Ну конечно, они же ведь это уже выяснили. «Безопасны друг для друга». Непечатная брань разочарованного злодея наверняка свернула в трубочку уши затаившегося на своей обзорной вышке старика. Но раздался другой голос — по-видимому, детектива оттуда так и не убрали. Как говорится, держи врагов ближе, чем друзей. — Дайте мне еще один шанс, в этот раз я точно смогу… — ее униженный тон не вязался с характером привычной гордячки. Знатно же ее Фелл потрепал. Килгрейв испытал внеочередной прилив сил, наслаждаясь тем, что из них двоих он все-таки был ангелу нужнее. Но воодушевление быстро спало: тот медленно погибал рядом, а он нашел, на что отвлечься! — Одного шанса было достаточно, — отрезал Козлов. — Как видите, даже у нашего нового знакомого не получилось. Что ж, иного выхода нет. Если животное не вылечить — его надо усыпить. Не смотрите на меня так, дорогая, вы сами продемонстрировали, насколько губительно его влияние. Он неконтролируем и нестабилен, а содержать его невыгодно и попросту бессмысленно. Вдобавок, армии США нужны солдаты, не фанатики, так что теперь его лучшая роль — дать нам последний, самый ценный опыт. Чтобы объездить дикого жеребца, его нужно сперва сломать. — Что ты несешь, старик! — закричал Килгрейв. — Ты не можешь убить его! Прокричал и сам себе не поверил. Конечно, может. А раз работает на правительство, ему ничего за это не будет. И голос свидетеля-убийцы, по-хорошему, самого заочно приговоренного к смертной казни, был пустым звуком. — Его пример покажет тебе, Кевин, что в этих стенах для меня нет ничего невозможного, — жестко сообщил доктор. Закусил удила, добавляя: — Потеря научит тебя быть послушным. Смирение — первый шаг на пути к искуплению. В операционную вкатили тележку с препаратами. Безликие исполнители приговора, остановившись в нескольких шагах от пациента, начали молча смешивать последний коктейль, втягивая в шприц убойной дозой. Текучим приговором. — Нет! — забился Килгрейв. — Ну же, ангел! Анге-ел!!! Пожалуйста, очнись. Очнись! — «Ангел»? — удивленно раздалось в динамиках. — А что, поэтично, — пробрало старика на философию, распространяясь задумчивостью поверх злодейских криков. — В нем и правда есть что-то такое — что-то внутри. Некая мудрость за пределами приборов. Наши предки-алхимики веками неустанно гонялись за таинственным пятым элементом, но кажется, будто нашел именно я, да еще и в научном двадцать первом веке. Поразительно. Эфир. Палач в химзащите пощелкал по шприцу, сбивая каплю с иглы. — Зеф!.. Зефрам! Ариэль! Пожалуйста, — задыхался под жавшей грудь пластиной злодей. Взмолился, обратившись уже к Козлову: — Мы же спасали вас! Я спас ваш чертов мир! — Избавившись от, по-вашему мнению, «недостойных» жизни за ужином? Понимаю, Кевин. Знавала как-то история подобного спасителя. Впрочем, все мы пытаемся оправдаться выдуманным благим делом, это свойственно людям. Так в своих глазах даже отпетые злодеи предстают героями. Килгрейв качал головой, отчаянно сглатывая ледяную слюну, кашляя охрипшим горлом. Он ничего не мог. Больше ничего. Спасенный мир был фальшивкой, эти люди не заслуживали пережить свой Апокалипсис. И в итоге он потерял ради них, из-за них, как утратил Фелл когда-то. — Я подвел тебя, ангел, — прошептал он, малодушно глядя в повязку беспамятного друга. Большим они так и не успели стать. Ненависть танцевала с горем безумную пляску. — Так подвел. И даже отомстить не смогу. Я уйду за тобой следом, слышишь? Бормотание лихорадочного стало громче, отчетливей — кожа была нездорового красного цвета, казалось, нагревалась даже сталь. — Я прощаю, прощаю… Нельзя, не в этот раз… должен. Прощаю. Прощаю… — исторгали уста отрывистые фразы. Даже перешагнув грани допустимого, пределы собственной оболочки, ангел продолжал сдерживать погибель, продолжал защищать, гореть лишь изнутри, в себе. Охрана, стоявшая у входа, вдруг нескладно забасила молитву, а палач пошатнулся, заозирался, схватился за глаза, отбросив на тележку шприц. Второй врач кинулся помогать, вколол ему что-то свое. — Приступайте немедленно! — от старческого крика динамики зашипели. — Прощаю! — ответно, от сердца вскрикнул умалишенный Фелл, безошибочно находя фигуру Козлова за стеклом, даже лишенный зрения. Или облеченный в плоть херувим изначально был устроен иначе. — Я умоляю вас!.. — сорвалась в своем далеком бою за стеклами второго этажа Джессика, когда адреналиновые бойцы не дали ей напасть на замешкавшегося доктора. — Взгляните на себя, Джонс! — хрипло каркнул тот. — Взгляните, что он творит! Он слишком опасен, чтобы его изучать, чтобы элементарно оставлять в живых! Это угроза не городу, но человечеству! Цена за подобную мудрость слишком высока, а вы — вы живое тому доказательство! Станете и дальше рваться — он никогда не отпустит вас! Этот ангел пал! И Джессика затихла. Килгрейв нервно расхохотался, надеявшийся до этого неизвестно на что. — Потому он никогда бы не выбрал тебя! — зло прошипел он, скалясь бешеной ухмылкой. Жар ангела, такой близкий, болезненный, срывал с него остатки человечности и здравого смысла. — Ты никогда не пойдешь на то, на что готов я, никогда не умрешь с ним, за него! Он мой, всегда был моим!!! Голова ангела начала дергаться, сумасшедшие, припадочные движения бились внутри пластины, дрожали даже веки под тканевой повязкой. По полу прокатилась слабая, едва заметная тектоническая волна. А затем новая, затряслись предметы на алюминиевом поддоне. Зазвякали о стенку лотка стеклянные ампулы, замигал свет. — Я п-прощаю вас… всех, — речь запиналась, челюсти стукались друг о друга, едва различимые последние отголоски сознательности покидали Фелла предсмертным посланием. — Я прощаю… сложно… должен… он учил, смог… И я… должен. П-покайтесь, и вам… п-простится. — Ангел! — не то на шипение, не то на крик сорвался Килгрейв. — Ты слышишь меня? Нгк, я тут, ангел! Я тут, с тобой! Все будет хорошо! — Ничего не… будет, К… К-к, д-дорог… дрг… Тряска пола прекратилась, хоть злодей совершенно не заметил этого. Его ангела колотило, каждая клетка хотела сгореть, а каждая молекула белка — свернуться, но их удерживали тающей на глазах силой, и это было противоестественно, это сводило тело с ума, а тело душу, и все продолжало плавиться в лихорадке безумия. Изо рта Фелла пошли пузыри пены, потекла слюна, зубы клацнули, но так не по-человечьи, так неправильно, что Килгрейва на миг охватил первобытный страх. — Чего же вы ждете, сейчас! Сейчас, или будет поздно! — кричал из динамика старческий голос. Игла с дрожащей рукой на шажок придвинулась. Будто страшась близости финала, где-то совсем далеко, откуда не должно быть слышно, зарокотало знакомое знамение. Еще недавно, вот только воспоминание назад оно билось в небе Асгарда, соединяя несломанное — но в этот раз рокот обрел для злодея смысл. Гром обрел интонацию, обрел рычащую, гневную волю в небесах, что была теперь даже здесь, невидимая, но слышимая. Она бесчинствовала, плавя отводы, сотрясала землю, а та вторила. Вторила гудящим стоном: нечто, запертое под поверхностью, билось рогами в своды своей темницы, ревя, кроша штукатурку. Мигая светом в холодном зале, опаляемом жаром боли и парким сумасшествием. Пол ходил ходуном, сыпался потолок, лопалась плитка. Обескураженные люди застряли между двух стихий, едва держались на ногах, шатаясь, борясь с настойчивым, посекундно одолевающим желанием бежать из эпицентра хаоса. Но человеку была назло подарена свобода воли. Вооруженная смертоносным орудием рука занеслась для боязливого, последнего рывка. Дрожащая конечность в прорезиненной перчатке, ее маленькие отростки, столь тщательно слепленные, продуманные, с удачным противопоставлением для собственного созидания — им дали все, но они предсказуемо потянули свои лапы к большему; чужому, прекрасному и светлому, кудрявому, беззащитному… Тело, подобное тушке палача человеческое тело опротивело запертому, скованному, беспомощному. Его выворачивало, извивало при виде противной глазу картины; он хотел дотянуться, прыгнуть, впиться зубами в угрожающую его ангелу невежественность с зажатым в ней орудием казни — инстинкты орали, рефлексы стирали кожу в кровь, звериное отчаяние отгрызало себе лапы. Прочь из капкана, прочь! Это было безвозвратным, последним мигом. В котором все предавалось ничему, сыпалось ломкой костью к остальному праху, подергивалось плесенью, а реальность шла рябью человеческих ошибок. Узурпаторов чужой судьбы, несовершенных, незрелых. Но это их наказание, не ангела. Не ангела… Ангела может встретить лишь он сам. Кадык заходил по горлу, злодей, вечный и самозваный злодей, тонущий в коллапсе, вперился в белый потолок, глотая ужасно сухой воздух, подернутый горько-сладким гневом. Его любимыми духами, что напоминали ему запах первой грозы и совершенства. Отвратительной, презренной слабости, сосущей под ложечкой. Пахло недосягаемостью, завистью. Восхищением. Раболепием. Силой. Чудовище глотало воздух, обдирая горло, глотало жизнь слаще родниковой влаги, и не видело, и не слышало, и не чувствовало. Оно все было головой, и где-то — легкими. Вытянутой мышцей, пытавшейся ухватить побольше, страстно, жадно. Напитываясь гневом, заново открытым, неизменным испокон веков допингом, своим собственным и безраздельным адреналиновым стимулятором. Любимой отравой, что в погоне за новой дозой требовала сворачивать горы — и он сворачивал. И весь мир был его тормозом. Огонь стал кроваво-красным. Лопались тонкие чешуйки экзувии, лопались закаменевшие мигательные перепонки, расплываясь на глазах кровью. Чудовище больше не чувствовало рук — и не нуждалось в них. Монстр терялся под одеждой, скатывался вниз по наклонной, маленький, будто червяк. Шлепнулся на пол. Брюшко ощутило вибрацию, ощутило больше, чем просто встряску земли. Человеческий сапог был близко, запах врага был близко, а перед глазами стояла кровавая пелена и пятна. Изо рта вытекла капелька лавы. Прожгла дыркой бетон, ударяя паром по носу. Но звук, кричащий, вибрирующий со всех сторон, неприятный, злящий — отрезвил. И запах ангела был нечист, тот был болен. В опасности. Большего старому демону не было надо. В один раскрученный смерчем миг человечество и его предтеча обрушились коллизией двух неравных сил. Хрустнули замешкавшиеся тела под вымахавшим чешуйчатым брюхом, без того красным от позабытой ангельской хвори и наказания за людскую ошибку. Крики шумной вибрацией разбивались о бронированную чешую, прочную, как ядро звезды. Сминалась сталь, разлетались инструменты по углам, но свободное пространство стремительно исчезало под множащимися змеиными кольцами. А голова аспида, жаждущего мести, медленно поднималась над месивом и буйством своего бесконечного тела, торжествующе становясь на один уровень с глазами врага. Беспокойные кольца у хвоста навеки отрезали от посторонних глаз мечущегося в лихорадке ангела, на всякий случай прижимаясь к горячей стали вплотную. Пряча. В его владения незамедлительно ворвались первые теплокровные, плюясь из своих палок комочками свинца. Броня выдержала удар, кольца скользили, отбивая их рикошетами, но скорость роста отнимала слишком много сил — все же невозможно сотворить что-то из ничего. Пара мелких чешуек отскочила, сочась кровью. Змей зашипел, новое кольцо извернулось из-под остальных, раздавливая зазевавшихся. Много поверженных — не зря он предпочел атаку защите. Вдогонку беглецам полетела кипящая сера, плавя двери. Завыла сирена, врубая аварийный красный свет в погасшем здании, раздражая нос рептилии, сбивая ее, теряя момент, когда маленькие теплые враги начали скрываться в темных коридорах. Но он их не отпускал. Он выплюнул новую порцию жидкого огня, разъедая стекло, однако, все же, недостаточно быстро. Змей с размаху ударился мордой, снова, пробил, поцарапав осколками морду. Разочарованно зашипел, находя лишь пустоту. Или нет? Одна маленькая фигурка осталась стоять на развороченной площадке, почему-то не воспользовавшись шансом. Маленькая мягкая мышка, сочная… Вертикальные щелки чуть расширились. Непонятно. Он ведь никогда не ел мышей, по обыкновению предпочитая сладкие плоды сговорчивых деревьев. А от этого фрукта у него явно будет несварение. Свежие, еще влажные перепонки однократно моргнули, маленькие ноздри выпустили тонкую струйку дыма, обдавая им нерасторопную жертву, а затем убрались, позволяя бежать. Им было не до ошибок прошлого. Они почуяли настоящую опасность. Из крохотных решеток вентиляции пошел клубами яд. Газообразный, но тяжелый, низкий — аспид в ужасе развернул все тело, разжимая нечаянно стиснутые хвостовые кольца. Оцарапанная морда ткнулась в пластину, считая минуты, пытаясь понять обмирающим сердцем, что же убьет его ангела быстрее: внутреннее или внешнее. Тот не заметил прикосновения, не заметил змеиного дыхания, похожего на небольшой ветерок. И монстр ничем не мог помочь, не мог спасти. Но не мог и сдаться. Кольца заскользили друг под друга, уплотняясь, змей искал рычаги, замки, но не преуспевал, теряя преимущество в гонке с летучим человечьим злопамятством. Отчаяние, как хлесткая пощечина, взбеленили последнее терпение. Он зашипел что-то, но больше для себя, чем беспамятного ангела. А затем решился — напружинился, раскрывая пасть с гигантскими клыками, а затем одним точным движением вонзил их по обе стороны от ангела под пластину — на одной лишь вере, что не заденет. Но его вера была сильнее других. Множественные мышцы напряглись единым строем, морда потянулась назад, шурша брюхом, лязгая чешуей, не жалея себя, упираясь в противоположную стену совсем не змеиным расчетом. Крышка заскрипела шарнирами, зашипела пневматикой — из сорванных клапанов пошел газ, смешиваясь и чуть разгоняя подбиравшийся ядовитый, а затем пластина смялась и отлетела рывком, выламывая оба клыка. Чудовище истошно зашипело, царапая обломками нёбо. Оно поймало свалившееся кипятком тело бережно подставленным брюшком. Сгрудилось вокруг стеной, пряча под собой, развеивая мордой яд, гоня его по кругу. Самому монстру он не был страшен. Но долго так продолжаться не могло. Очередной хлопок молнии сотряс здание, а ведь они были под землей — теперь рептилия могла осознавать свое положение четко. Легче от этого не стало. Кольца сжимались плотнее, пытаясь сделать непроходимый купол над нежно хранимым ангелом, что обжигал змеиное брюхо, будучи на грани. Что угодно, лишь бы выиграть еще немного времени в крошащейся бетонными осколками западне. Но ради чего? Какое счастье, что змеи никогда не умели задавать вопросы. Молчаливые, гадкие, любопытные, бесхитростные. Они были гнездом и глазами, питомцами и оружием, прототипом и производной. И одна-единственная змея, отдыхавшая в беспробудном сне стали, подчиняясь зову праотца, ожила над чашей-сувениром, с которой владелец не смог расстаться даже после переезда в Санктум Санкторум. Она была проста, неся свое кусачее послание раззявленной пастью в единственном за недолгую жизнь прыжке. Перед мордой огромного аспида раскрылся портал. Брюхо с драгоценной ношей заскользило по самому широкому кольцу, спуская на него бессознательное тело. Змей, не мешкая больше ни секунды в окутывавшем и сгущавшемся зловонии, скользнул в лазейку. Довольно медленно, к слову, но расчет был верен: свой обожаемый груз он так и не потерял. *** Тело, ставшее неповоротливым, мешалось. Аспид был благодарен, когда с него сняли ангела, потому что боялся его попросту раздавить. Даже голову держать становилось все труднее, а портал все принимал хвостовую часть, и схлопнулся, когда монстр уже думал, что его тело никогда не закончится. Он очутился на свежем воздухе, где-то в горах. Площадь едва ли вместила его всего, а морда тут же заскользила следом за отнятым добром, прощая похитителя только инстинктом, признававшим в нем неоспоримое начальство. Едва ли отставая и меньше шипя из-за этого. — Приведи себя в порядок, — бросили ему. Приказ прозвучал характерной вибрацией в голове, не фразой. Что-то было не так. Он не мог пройти в дверь. Он не понимал речь. Чудовище, уставая, высунулось наружу, оглядывая кольца — но видя лишь разнородные пятна, очертания. Это зрение было неправильным, он не мог ощупать глаза, страх сковал, задвигались перепонки, начал рассеиваться где-то в непреодолимой глубине чужого убежища родной запах. Раздражение от непонимания было так велико, что морда зло ударилась об камни, а затем почти упала на собственную спину, или хвост; кто знал, где начиналось одно, а заканчивалось другое. Решение должно было найтись, и точно не во сне. Слишком холодно. А ангел в тепле… Ангел! Змея встряхнулась, взглянула на себя, напрягая скромный мозг, натуживая память и почти силком вырываясь из родной оболочки назад — в старую форму, болезненно сжимаясь на обледенелом полу вновь до размеров человека. И тот, кто теперь был в его пределах, предпочел не вспоминать корчи этой метаморфозы. Он стряхнул с сотворенной одежды слизь, покачнулся с пятки на носок, разнашивая и так сидящие второй кожей ботинки из змеиной кожи. Повесил на кармашек жилета сотворенные очки, больше не пряча глаза — обыкновенные карие. Вдохнул холодный воздух. Вспомнил. И стремглав понесся вслед за магом. Его пятки бухали по коврам и старинному паркету, а направление давало лишь чутье безошибочным сонаром. Демон шел по следу своего ангела, не промахиваясь с поворотом, не ошибаясь дверью. Но он не слышал возни, хозяин не хлопотал там вовсю, спасая жизнь. А затем нелюдь ворвался в комнату. На кровати лежало его драгоценное чудо, не шевелясь, а дьявол замер подле, поджав губы. Не глядя. — Ангел… — тяжело выдохнул, бросаясь вперед, демон. Падая на колени рядом с телом, нащупывая руку. — Ангел. Маг молча покинул комнату, оставаясь без внимания. Ведь ангел не дышал. Остывал. Демон смотрел в бледнеющее лицо, кусая губы, не обращая внимания на собиравшиеся на глазах слезы. Он сжимал безвольную ладонь, кривясь от досады, от бессилия, от неприятия поражения. Но сил и правда не осталось. И напряженная спина сдалась, расслабилась, горбясь, склоняясь к уложенной на постель руке, утыкаясь в нее лбом. Сухие рыдания сотрясали древнего змея, и лишь его шумное дыхание оседало паром на чистых простынях без капли жизни. Утекала она и из уст твари, поправшей все законы, превозмогшей все, кроме чужого поражения. Вытекла последней каплей сладкого яда, хоть было уже поздно. Затерялась в белых ситцевых складках единственно верным зовом. Безответным, безутешным. — Азирафель.