Неприкаянные

После обеда Сенджер молча вручил «гостю» свой телефон с набранным уже номером Низама, и позволив ему лично, а не в пересказе со своих слов, услышать придуманный «Старым волком» план дальнейших действий, сам ушел в комнату. Там, засев за ноутбуком, дальнейший час он посвятил каким-то странным манипуляциям не особо похожим на нормальную работу за компьютером. Когда Мелик-шах, закончив разговор, зашел в комнату, то быстро сообразил по сменяющимся стремительно на черном экране белым строчкам кодов, которые Сенджер набирал, не глядя, с какой-то совсем уж нереалистичной скоростью, что сейчас омега что-то взламывал. Как оказалось удачно, потому что в какой-то момент со своего места на кровати мужчина заметил краем глаза, что чёрный экран сменился какими-то документами и фотографиями. Сенджер пролистал их медленно, внимательно вчитываясь, потом выключил ноутбук и, кашляя время от времени громко и поводя затекшей спиной, ушел на кухню пить кофе. Там он задержался подозрительно долго, настолько, что альфа не удержался даже от любопытства пойти проверить, чем он занимается, и в итоге застал хозяина квартиры спящим, уронив голову на стол. Тонкие пальцы левой руки крепко сжимали ручку кружки с остывшим, так и не выпитым кофе. Мужчина потянулся осторожно рукой и коснулся едва ощутимо ладонью чужого лба. Лоб был просто раскаленным. Мелик-шах почувствовал себя несколько неловко. Он вполне допускал мысль о том, что Сенджер мог заболеть по его вине, потому что если бы вместо того, чтобы возиться с раненым незнакомцем пол ночи, а потом оставшуюся ее часть в бессоннице коротать на холодной кухне, чудной мальчишка мог просто, едва придя домой, принять душ, выпить лекарства и горячий чай и лечь спать. Может абсолютно здоров он на утро бы не был, но чувствовал бы себя точно лучше. Сенджер спал, как убитый, лёжа головой на столе и даже ладонь не подложив под щеку, чтобы было мягче. Он шумно дышал через приоткрытый рот, время от времени облизывая едва уловимым движением потрескавшиеся пересохшие губы, и швыркал порой забитым носом. Жёлтый свет кухонной лампы делал его лицо мягче, сглаживал грубый рельеф впалых щек, торчащих болезненно скул, шрамов, и сейчас омега выглядел совсем ребенком, словно был погодком, а то и младше, его девятнадцатилетнего сына. Мелик-шах тяжело вздохнул. Невольно он сжалился и решил в конце концов, что вполне сможет, даже будучи раненым, поднять на руки и отнести в комнату на кровать это «чудовище» весом с недокормленного (очень сильно) барана. Однако стоило ему только попытаться забрать из руки омеги кружку, как тот весь взвился и неизвестно откуда выхватив явно не кухонный нож, приставил лезвие к чужому горлу. Зрачки Сенджера так сильно расширились, что теперь и без того тёмные глаза казались полностью черными, а впалая грудь под тканью мешковатого свитера лихорадочно вздымалась, словно после бега. Какая-то болезненная заторможенность сквозила в его движениях и взгляде. Он ни не хотел опустить нож, он будто не мог этого сделать. Сознанием Сенджер всё ещё был где-то там, на войне, и сейчас испугался, потому что инстинкт подавил здравый смысл, и он подумал, что у него пытаются забрать оружие. Мгновения спустя, конечно, его мозг уже понял, что все в порядке, но тело, скованное ступором, все никак не могло расслабиться. Мелик-шах недолго пребывал в недоумении. Он довольно быстро сообразил, в чем дело, и сделал первое, что пришло ему в голову — поднял руки и бросил негромко: — Спокойно, командир, я свой! Это простое действие возымело поистине потрясающий эффект. Сенджер мгновенно расслабился и убрал нож. И вот только сейчас осознанность вернулась в его глаза. — Не трогай меня, когда я сплю! Особенно руки! Инстинкты иногда сильнее меня, я мог тебя и убить! — придя в себя, выпалил Сенджер вроде и раздраженно, но одновременно как-то даже смущённо, словно то, что сейчас случилось, в какой-то степени было проявлением слабости. — Не трогай! — повторил он зло. — Я просто хотел перенести тебя на кровать, — отозвался Мелик-шах спокойно. — Откуда мне было знать, что ты так отреагируешь? — Головой надо было думать! И вообще, я не невеста тебе, чтобы на руках меня носить! И я не ребенок, сам могу позаботиться о себе! — огрызнулся Сенджер, но быстро остыл. — Ладно… — продолжил он хмуро. — Я пойду спать. Если что вдруг случится, буди, но осторожно! Лучше голосом, но если голосом нельзя, то пни, я не знаю, или сдерни с кровати, ущипни, главное, упаси тебя Аллах, за плечи меня трясти или что-то вроде того. Держи дистанцию! Я плохо тебя знаю, спросонья могу принять за врага, — предостерег Сенджер и добавил напоследок: — Если у меня будут кошмары, не вздумай будить! ***** В этот раз Сенджер спал очень беспокойно. Просто как в воду глядел, когда говорил про кошмары. Возможно, все дело было в высокой температуре, от нее ломило тело, и болела голова, вот он и не мог никак найти себе места, но судя по тому, что время от времени омега принимался что-то неразборчиво бормотать встревоженно, всё-таки причина была иной. Хотя, правдой могли быть и оба варианта: Сенджер вполне мог бредить из-за жара. Все предупреждения из разряда: «не подходи», «не трогай», «будь осторожен» Мелик-шах всерьез не воспринял. Любопытство пересилило в нем природную осторожность, и поэтому альфа, подобравшись как можно ближе, а именно присев на край чужой постели, наблюдал теперь внимательно за хозяином квартиры, за тем, как тот выгибается немного судорожно, мотает головой из стороны в сторону, словно кто-то невидимый бьёт его по щекам, дышит тяжело, приоткрыв рот, как выброшенная на берег рыба, и бормочет порой что-то неразборчиво бледными сухими губами. «Такой красивый, — вдруг подумал Мелик-шах невольно, — но такой… — мужчина осекся на мгновение, подбирая нужное слово, — холодный. Не характером, нет, характер у него огонь, а вот сердце изо льда…» Это странно, но Сенджер действительно казался ему красивым. Было что-то определенно стоящее внимания в его странной внешности. Мелик-шах, спроси его кто-нибудь — что именно, ответил бы, наверное, что у его нового знакомого потрясающе красивые глаза, совершенно невероятные, огромные, миндалевидной формы, оттененные нездоровой синевой и словно немного воспалённые, черные глаза с янтарно-медовыми переливами в глубине радужки, окруженные веером пышных длинных ресниц… Вот только сейчас Сенджер спал, и, спрашивается, на что альфа смотрел тогда, если глаза были закрыты? Можно было бы ответить, что на губы. Красивые губы, что отрицать. Пухлые, как у редкой девушки. Если приглядеться, то на нижней, которая выпирает слегка, можно заметить шрам, возможно, кто-то рассёк ее кулаком в драке, ну или ее зацепило осколком. А может все дело было в шее: в том, насколько она тонкая, изящная, и даже шрам ее не портит, или в трогательно выпирающих ключицах. Или всё-таки в волосах? Волосы-то тоже красивые. Стоило бы, наверное, признать, что Сенджер в принципе был довольно хорош собой. Да толку, если характер у него скверный? Сенджер опять завозился беспокойно на постели. Возможно, ему снилось что-то плохое, а может быть, и догадка эта пришла к альфе только сейчас, его попросту морозило. Судя по тому, как вздрагивало порой мелко чужое худощавое тело, догадки эти были верны. Мелик-шах, в котором проснулся внезапно отцовский инстинкт, потянулся уже было за одеялом, собираясь укрыть это недоразумение ходячее, которое даже не удосужилось, для своего же удобства, расправить постель, но омега заметался опять на кровати, его свитер задрался немного, и мужчина замер невольно, рассматривая с любопытным прищуром крупный застарелый шрам на чужом животе. Тогда, в душе, Мелик-шах не мог не заметить того, что у спасителя его очень много шрамов, но как-то не до того было, чтобы рассматривать их, а сейчас заняться все равно было нечем. Осторожным движением мужчина подцепил край чужого свитера и потянул за него медленно вверх. «Ох как все запущено! Ребра, похоже, ломаные, — подметил Мелик-шах невольно, — и в живот несколько ранений, наверняка из-за этого и с желудком проблемы, и с почками, да со всем остальным, ничего ведь не остаётся без последствий, — вернув свитер на место, он потянулся к воротнику, но его вдруг перехватили крепко за запястье. Всё-таки спал омега очень чутко, даже слишком. Повезло ещё, что в этот раз он очнулся сразу вместе с пробуждением, а не как в прошлый раз. — Потерял что-то? — спросил Сенджер не то действительно спокойно, не то с хорошо скрытой враждебностью, Мелик-шах так и не смог этого понять. — Пульс хотел проверить, уж слишком ты на мертвого похож, когда спишь, — отозвался мужчина, поддерживая игру. — Я всегда много ворочаюсь во сне — это раз, а во-вторых, пульс выше измеряют, чем там, где ты искал изначально. Так что твоя ложь совершенно неубедительно звучит! — А я сначала думал о бедренной артерии, но потом решил, что как-то неловко будет в штаны тебе лезть. Сенджер вдруг усмехнулся и, тряхнув головой, сел на постели. — Честно скажи, — протянул он задумчиво, — ты что же, хочешь меня? Да или нет? — Честно отвечу, — Мелик-шах поднял на собеседника холодный, абсолютно серьёзный, без тени лжи или насмешки взгляд, — хочу. Но трогать не стану, даже если сам предложишь. В этот раз уже Сенджер не выдержал и рассмеялся хрипло. — По-твоему я похож на того, кто предложит? — осведомился он, когда успокоился, щурясь раздраженно и даже враждебно. — Ты сам сказал, что воевал, жил с альфами, стеснения в тебе ни капли, а значит, наверняка у тебя было множество любовников. Думаю, девственности ты лишился лет в пятнадцать где-то, может даже не по своей воле, поэтому рано разочаровался в мужчинах, а потом спал с ними без особых принципов. Сенджер слушал молча, кивая едва заметно и неприятно улыбаясь криво уголком губ. — Ты честный, но умом не блещешь, интуицией тем более, — бросил он хмуро, когда альфа замолчал, — в людях не разбираешься от слова совсем! Я рано разочаровался в людях, в этом ты прав, и в том, что в подростковом возрасте меня домогались, прав тоже, а во всём остальном… — омега наклонился ближе к чужому лицу напротив и, опустив руку собеседнику на плечо, в которое тут же впился больно пальцами, тревожа рану, продолжил: — Я не из тех людей, которые покоряются обстоятельствам! Я бы скорее умер, чем позволил надругаться над собой, унизить себя! Я дрался всегда до последнего, нападал первым, запугивал, унижал и подавлял, и за это меня уважали и боялись. Я никогда не добивался ничего через постель! Я до двадцати лет был моралистом, каких поискать ещё надо! И девственности, раз это так тебе интересно, я лишился в двадцать три года, с мужчиной, с которым собирался обручиться, а вторым и последним альфой моим был мой законный муж! Вот такая вот она, правда. Так что, мой тебе совет, — Сенджер оставил наконец в покое чужое плечо, — впредь не делай поспешных выводов о людях, у тебя это плохо получается! — Прости, мне не стоило говорить тебе этого. — Ты извиняешься? — омега вскинул удивлённо брови. Сейчас он выглядел действительно растерянным, правильнее даже будет сказать обескураженным. — Почему тебя это так удивляет? Что, ты тоже неправильные выводы делаешь о людях? — усмехнулся Мелик-шах коротко. — Решил, наверное, что я эдакий сноб высокомерный, который на людей смотрит, как на грязь под ногами из-за своего богатства, так? — Да ни к чему мне теории строить о том, что же ты из себя представляешь, — отозвался равнодушно Сенджер, пожимая плечами. — Я вижу, что ты не мразь, хороший человек, нагловатый разве что, но это потому, что с детства привык к власти. Да, язык у тебя острый, но так ты пытаешься самоутвердиться, стать хозяином положения, ведь здесь ни твои деньги, ни твой авторитет не значат ничего, и тебя это вводит в смятение, а ты очень не любишь, когда что-то идет не по-твоему, тебя это злит и даже пугает. Вот и все. — Вот так просто? — Именно, — отозвался Сенджер невозмутимо. — Я бы тебя нанял, вот честно! — усмехнулся мужчина, качая головой. — Мне твоя прямолинейность очень импонирует. — Тебе денег не хватит, чтобы мою прямолинейность оплачивать! — отрезал Сенджер коротко. — И сколько ты берешь обычно за свою работу? — Всегда по-разному, но у меня есть три правила, — парень подтянул к себе край одеяла и, прищурившись задумчиво, продолжил: — Первое — я не работаю с людьми, которые со мной торгуются, пытаясь сбить цену, или наоборот повысить ее, чтобы показаться круче. Второе — я беру ровно столько, сколько людям жалко будет отдать, но они готовы будут мирится с такой ценой, потому что им нужен именно я, ведь они в отчаянии. И третье — я не работаю с клиентами, на которых не смог бы из-за личной симпатии взять заказ буквально в ту же секунду, как нас перестанет связывать контракт. Ты хоть и противный, но мне нравишься. Поэтому я и слышать ничего не хочу о работе с тобой! — Выходит, что ты всегда работаешь с подонками? — уточнил Мелик-шах, вскинув вопросительно бровь. — Рабо-тал, — поправил его Сенджер тут же, закубливаясь в одеяло, словно гусеница в кокон. — И да, ты прав. Только вот всех этих клиентов находил Низам. Мне оставалось только выбрать, с кем буду работать я, остальных брали на себя другие наемники. Нас оооочень много было, — закончил омега, зевая. — Хотя, конечно, я поболее других знал всю подноготную нашей замечательной организации. — И вот зачем тебе все это понадобилось? Не понимаю, — отозвался хмуро Мелик-шах. — Молодой, красивый, умный, с деньгами. Вот чего тебе не хватало?! — Какой же ты всё-таки занудливый иногда! — Сенджер закатил раздраженно глаза и, чихнув простуженно, отрезал раздраженно: — Нравилось мне, ясно?! — И что же тебе нравилось? — упрек и какая-то странная, непонятная омеге тоска проступили в чужих глазах. — Убивать людей нравилось? Терять друзей, в окопе грязном трястись от холода и недосыпа… Это нравилось? — Адреналин нравился, — парировал Сенджер, щурясь враждебно. — Сильным и власть имеющим себя ощущать нравилось, полезным своей стране нравилось быть, ведь по контракту я с террористами воевал, нравилось чувствовать себя частью чего-то большего, частью отряда, семьи из друзей, ближе которых и быть не может, а не просто одиноким, никому не нужным сиротой из детского дома, за которого ни заступиться никогда было некому, ни вернуться: к родителям там, пусть и непутевым, родне какой-нибудь, не к кому было, потому что они на кладбище все лежат. — Но разве лучше все в итоге обернулось? — Мелик-шах отвел взгляд, хмурясь и неловко пожимая плечами, но всё-таки продолжил: — Друзья твои мертвы, и ты остался один, никому ненужный, больной, озлобленный на весь свет, с испорченной сломанной судьбой. Жаль мне тебя. Сенджер взвился весь резко, словно бы его током шарахнуло, мускулы на его лице напряглись, зрачки сузились, губы поджались, побелев, а затем он выдавил наконец тихим очень злым голосом: — Ещё раз пожалеешь меня, задушу, как цыпленка! — Я помочь тебе хочу, — подчеркнуто спокойно ответил Мелик-шах. — Себе помоги для начала! — огрызнулся омега, впрочем как-то вяло. — Нашелся помошник, тоже мне… Сам за дверь выйти не может, пока не явиться его «армия», а ещё кому-то вознамерился помогать! Когда там, кстати, Низам будет здесь? Скоро, надеюсь, потому что мне тошно уже от твоей физиономии! Мелик-шах посмотрел на часы и ответил, пару секунд потратив на подсчёты в голове: — Через два часа. Низам сразу пришлет людей, как только… — Как только они решат жёстко и радикально твои проблемы, — закончил за собеседником Сенджер. — Я давно в этом бизнесе, и Низама знаю достаточно давно, чтобы понимать, что без дела он не сидит. Кстати, — поинтересовался омега, сменив гнев на милость, — не поделишься, что вообще произошло? Вчера мне как-то не до того было, а сейчас все равно уснуть не усну, а заняться больше нечем. Мелик-шах сначала нахмурился удивлённо. Потом кивнул молча своим каким-то мыслям и, устроившись удобнее на кровати, на месте, которое освободил для него услужливо Сенджер, отодвинувшись ближе к изголовью, заговорил наконец: — У нас с Саббахом давно война идёт, но в этот раз он перешёл все границы. В моем же главном офисе, во время заседания, устроил на меня покушение. Подослал людей своих, переодетых в форму охраны. Омега коротко рассмеялся неприятным тихим смехом. И, прищурив, как кошка, свои огромные, окружённые от недосыпа и болезни глубокими черно-желтушными тенями глаза, выдал: — Саббах — профессионал, каких поискать, но вот есть у него одна большая проблема… — Сенджер выдержал многозначительную паузу, достаточно короткую, впрочем, чтобы разговор не стал попахивать откровенной театральщиной, и продолжил: — Он любит все слишком усложнять. Провести своих людей в твой офис, для чего и фальшивые пропуска нужны, и подготовка долгая с тщательным изучением плана здания… это ведь все очень сложно и при этом малоэффективно. Гораздо логичнее и проще было бы посадить в ближайших зданиях пару хороших снайперов и снять тебя, когда бы ты выходил из своего офиса. По крайней мере я бы сделал так, — закончил Сенджер. В ответ на что Мелик-шах деловито осведомился: — Может всё-таки подумаешь о том, чтобы на меня работать? Мне нужны люди вроде тебя. — Вроде меня — это какие? — уточнил Сенджер до обидного незаинтересованным тоном. — Умные, способные самостоятельно принимать решения, немного безумные и очень сильные. Мне нужны просто лучшие из лучших, и Низам сказал, что ты такой, а я верю Низаму. — Я не тот, кто тебе нужен, — отозвался Сенджер хмуро, пряча почему-то взгляд. — Тебе нужен тот человек, каким я был раньше. Но этот человек давно мертв, как бы пафосно это не звучало. Мелик-шах не сказал ничего, но по его взгляду парень понял, что альфа ждёт продолжения его откровений. Ему ничего не оставалось, кроме как продолжить. — Скажу без лишней скромности, я был раньше прекрасным человеком, таким хорошим, каких мало, честно, — омега криво усмехнулся, — великодушным, набожным, совестливым, я умел четко видеть грань между жизнью и своей работой, я был отчаянным парнем, не боялся ничего, верил, что я непобедим и всесилен… — Сенджер замолчал ненадолго, прикусил нервно до крови губу. — А потом жизнь превратила мое великодушие в жестокость, мораль размылась настолько, что даже среди убийц, которыми мы были, меня считали психом, поражение разбило вдребезги мою уверенность в себе, набожность… — молодой человек хмыкнул и покачал головой, так и не закончив предложение. — На этой войне я потерял все. В том числе и веру. Я видел и делал сам такое, что после этого сложно очень продолжать верить, что там — он вскинул резким нервным движением руку, указывая куда-то вверх, — есть кто-то. А если и есть, то наверняка ему на нас плевать. Все так любят говорить о высшей справедливости, но правда в том, что мы считаем справедливостью не то, что действительно справедливо, а то, что справедливо именно в нашем понимании. Для меня высшей справедливостью после всего того, что я делал, и что делали со мной, было бы пустить себе пулю в лоб. А бог… — закончил Сенджер хмуро, — я думаю, что если он и существует, то он просто создал нас и наблюдает за нами, как за лабораторными крысами. Плодитесь и размножайтесь, убивайте друг друга, если захотите, творите ужасные вещи и оправдывайте себя моим именем, делайте что угодно, потому что мне все равно… Можно сколько угодно обманывать себя, но я привык быть реалистом. Потому что, блять, — неожиданно Сенджер повысил голос, отчего невольно Мелик-шах вздрогнул, — я видел, как умирали невинные дети, просто потому, что кому-то хотелось ещё туже набить долларами свой кошелек; я видел, как люди убивали других людей ради удовольствия, чтобы насладиться чужой агонией; я видел, как умирали, или отправлялись за решетку достойные люди, а всякие моральные уроды продолжали счастливо жить; я сталкивался с матерями, которые, родив детей, выбрасывали их, как мусор, обрекая на смерть, и знал людей, которые мечтали о детях, но так и остались бездетными. И пусть меня громом убьёт прямо сейчас, прям на этом месте, — закончил Сенджер почти криком, — если во всем этом есть хоть капля справедливости! Хоть капля! Мелик-шах так и не нашелся, что ответить. Он представил невольно, что перед ним сейчас его сын, его Топар, представил, что это он задает ему все эти ужасные вопросы, говорит эти жуткие вещи, против которых он, Мелик-шах, в свои за сорок лет, не может и слова сказать в опровержение, и ему стало страшно. — Забудь, что я говорил, — бросил небрежно Сенджер, будто прочтя его мысли. — Если думать обо всем этом, можно с ума сойти, а оно тебе нужно? Пусть вопрос был и риторическим, Мелик-шах было собрался дать на него ответ, но вместо этого спросил: — Что такого произошло с тобой, что ты таким стал? Сенджер повел неловко плечами и ответил тихо: — Наверное, поворотным моментом для меня был день, когда погиб мой отряд, и я понял, что не всесилен, что и я могу потерпеть поражение. Я потерял друзей, потерял любимого человека, потерял смысл жизни. Я узнал за неделю до, — голос омеги дрогнул жалобно, — что жду ребенка, собирался завязать со всем этим, как и мой альфа. Мы планировали пожениться, построить себе дом в поселке Куюджак. Там рай на земле, — пояснил Сенджер в ответ на непонимающий взгляд, — лавандовые и розовые поля на километры вокруг, — омега прервался, подбирая слова. — Но я согласился на последнюю миссию. Мы подумали, что это будет хорошим заработком напоследок. — Сенджер замолчал. Молчал он так долго, что Мелик-шах, хотя и догадался уже давно, что было дальше, все равно спросил, чем же все закончилось. — Мы выполнили нашу миссию, но не смогли эвакуироваться вовремя, попали под обстрел, — выдавил Сенджер с трудом, словно каждое слово причиняло ему боль. — Я впервые почувствовал себя таким бессильным. Мои люди умирали, а я ничего не мог сделать, не мог никому помочь. Посмотри на меня, — попросил он внезапно с кривой болезненной улыбкой, — перед тобой человек, который, погнавшись за большим, потерял все, что имел. Ещё в то утро я чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Я любил и был любим, я был богат, я ждал ребенка… Подумай только, это ведь шанс на миллион, что после того, сколько раз я был ранен, весь изломан, болел, травился ядом, у меня мог быть здоровый ребенок, но он был. И я потерял даже его, не из-за того, что был ранен в том бою, не из-за травм, нет. Это был выкидыш из-за стресса. Если бы я только смог взять себя тогда в руки и перестать истерить, подумать о ребенке, а не о себе, — Сенджер продолжал говорить, и в голосе его звучали неприкрытые ничем гнев и боль, — если бы не погнался за большими деньгами, отказался от той миссии… Ты думаешь, что я ненавижу весь мир, но на самом деле, если я кого и ненавижу, то это себя. Я не стану работать на тебя, потому что мне больше ничего не нужно, тебе нечего предложить мне, потому что я просто ничего уже не хочу, — закончил Сенджер и замолчал, закрыв руками лицо. — А если я найду, чем тебя привлечь, ты согласишься? — спросил Мелик-шах тихо, но ответа так и не дождался. — Ты пытался когда-нибудь убить себя? — неожиданно даже для себя задал он пришедший ему вдруг в голову вопрос. — Дважды хотел, но оба раза струсил. Я поклялся себе, что третий раз, если он будет, будет последним, — всё-таки ответил Сенджер, и сердце Мелик-шаха сжалось в такой тоске от его слов, что больше вопросов он задавать не осмелился. В тот день они больше не разговаривали, даже когда приехал Низам с толпой телохранителей. Только когда Мелик-шах уже собирался выйти из квартиры, он повернулся, замер на пороге, и несколько бесконечно долгих секунд они смотрели молча друг на друга, пока чужая рука не закрыла вместо них дверь.