Чудной наместник Сяо

Ибо пришел только на закате следующего дня. Жаркий вечер медленно таял, оставляя после себя влажный раскаленный воздух, но в личных покоях Сяо Чжаня, окруженных пышно-цветущими садами, было свежо и пронзительно тихо. Сяо Чжань сжал пальцами черный гладкий камень для игры в вэйци и, не глядя на Ибо, сделал ход. Драгоценный камень лег на пересечение тонко-прочерченных линий с тяжелым гулким стуком, резко, слишком громко ударил о лакированную поверхность доски и разбил давящую тишину. Партия в вэйци, которую он разыгрывал в течении нескольких последних часов, как и всегда, помогала отвлечься и успокоиться, и Сяо Чжань, думая исключительно о правильности своих ходов, вел тяжелый затянувшийся бой с самим собой. Не обращая внимания на Ибо, он окинул гобан долгим задумчивым взглядом и, зачерпнув из деревянной чаши молочно-белый мраморный камень, одним взмахом уничтожил все преимущество, которое выгадал прошлым ходом для партии черных. Ибо напряженно следил за его руками, и стоило Сяо Чжаню вновь опустить черный камень, неожиданно подхватил белый и, сев напротив, положил его на гобан. Он выжидающе поднял голову, но Сяо Чжань, не проронил ни слова и только поджал губы. Он посмотрел на раскинувшийся черно-белый узор ничего не выражающим взглядом, а потом ответил на ход Ибо. Эта партия в вэйци не была похожа на бесчисленное множество предыдущих, которые они сыграли друг с другом. Сяо Чжань ходил слишком быстро, стремительно опуская камни на гобан и те, невысказанным гневом, жестко и сильно ударяли о поверхность старого дерева. Всего лишь за час они провели десяток партий. Обычно расслабленный и веселый во время даже самой трудной игры, сейчас Сяо Чжань не улыбался и не щурил лукаво глаза. Он не давал форы, играл в полную силу и всего за десяток ходов умудрялся получить такое преимущество, что Ибо раз за разом был вынужден признавать свое поражение. Ибо дышал учащенно-быстро, из последних сил стараясь сохранить спокойствие, но Сяо Чжань видел, как тяжело ему это дается. Страдая излишней горячностью и пылом во время игры, ему всегда было сложно оставаться хладнокровным. Ибо терпеть не мог проигрывать и сейчас воздух между ними потрескивал и накалялся, а напряжение росло с каждым провоцирующим ходом Сяо Чжаня, с каждым быстрым и тяжелым ударом черного камня о гобан. И когда Сяо Чжань, сделав несколько обманчивых ходов, вдруг безжалостно и грубо в один миг разбил всю стратегию Ибо, между ними что-то треснуло и раскололось. Зло выдохнув, Ибо резко выпрямился, перехватывая запястье Сяо Чжаня с зажатым между пальцами камнем, и отвел его руку в сторону. Он тяжело дышал, а потом разжал пальцы и вскочил на ноги, собираясь уйти, но Сяо Чжань вдруг поднял голову и холодно сказал: — Сядь и закончи игру. — Нет, — выдохнул Ибо едва слышно. — Трус, — равнодушно бросил Сяо Чжань, и лицо Ибо тут же вспыхнуло злостью и гневом. Сжав челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки, он медленно опустился напротив Сяо Чжаня и поднял белый мраморный камень. Они продолжали играть даже после того, как стало очевидно, что у Ибо не осталось и единого шанса. Разгром по очкам так стремительно увеличивался, что Ибо было физически больно смотреть на гобан. Но стоило ему опустить последний камень, как Сяо Чжань молча провел рукой, нарушая черно-белый, сверкающий в лучах закатного солнца, узор и сказал: — Еще раз. — Достаточно, — прошипел Ибо, выхватывая чашу прямо из-под рук Сяо Чжаня. Он глубоко вздохнул и повторил снова, уже тихо и твердо: — Достаточно. Сяо Чжань поднял голову, окидывая его пристальным взглядом и вдруг, прищурив глаза, насмешливо переспросил: — Достаточно? Я скажу, Ван Ибо, что на самом деле достаточно, — зло процедил он, через плотно сжатые губы. — Достаточно держать меня здесь, ничего не объясняя. Достаточно играть со мной в свои непонятные игры. Достаточно говорить, что любишь. Я сыт по горло своим назначением, этой всеми забытой провинцией и тобой, Ван Ибо! Он выдохнул последние слова прямо Ибо в лицо — они сами на заметили, как оказались стоящими друг напротив друга, яростно сжимая кулаки и тяжело дыша. Ибо был бледен, как тонкий лист пергамента. Он открыл рот пытаясь что-то сказать, но потом вдруг закусил дрогнувшую губу и посмотрел с таким отчаяньем и болью, что у Сяо Чжаня на мгновенье перехватило дыхание. Он напряженно замер, судорожно выдыхая, и резко отвернулся, отходя к окну. — Я не играю с тобой. И я не хотел, чтобы так получилось, — хрипло выдавил Ибо за его спиной. Сяо Чжань ничего не ответил. Он стоял, скрестив руки на груди, пытаясь успокоиться и невидящим взглядом смотрел, как сумерки медленно опускаются на сад, а потом вдруг тихо сказал: — Когда мне было семнадцать, я впервые влюбился. Эта любовь… Была невозможна, мы знали об этом с самого начала, но все равно не смогли устоять. Он должен был жениться. Брак был уже согласован, невеста выбрана, дата назначена. У нас было всего несколько месяцев, прежде чем я лично увидел, как самый желанный мне человек навсегда уходит. Мне казалось тогда, что нельзя испытать большую боль, но я ошибался. Наши семьи всегда были очень близки, и мы продолжали постоянно встречаться. Быть рядом, видеть его, слышать его… Было просто невыносимо. Мне казалось, что какой-то злой рок, не иначе, продолжает нас сталкивать вместе. Он предлагал остаться любовниками, но я не хотел: это было слишком унизительно, противоречило всем моим принципам, и все же я... Я сдался и согласился. Наша связь длилась чуть больше года и с каждой новой встречей я чувствовал, как все глубже и глубже опускаюсь на самое темное дно, но раз за разом не мог отказать ни себе, ни ему. Однажды, мы чуть не попались: кто-то из его семьи, я тогда так и не узнал кто именно, решил нанести ему не оговоренный заранее визит и мне пришлось переодеться слугой и выпрыгнуть из окна. Если бы хоть кто-то узнал меня — это был бы грандиозный скандал. Я не мог рисковать ни своей репутацией, ни уж тем более репутацией моей семьи. Я случайно попался, — его слуги приняли меня за вора, но все же, избитому палками, перепачканному в какой-то грязи, мне удалось сбежать, — Сяо Чжань грустно улыбнулся, и чуть помолчав снова сказал: — Эта любовь была как слишком жаркое солнце. Она иссушала меня, выпивая до капли и в конце концов я принял решение уйти. Сначала я думал, что нет ничего больнее, чем видеть, как тот, кого ты любишь навсегда связывает себя с другим человеком. Потом, что еще больнее продолжать быть так близко и вместе с тем так далеко от него. Но самым тяжелым, в итоге, оказалось сказать нет. Сказать нет тому, кого ты любишь и кто любит тебя. Ибо стоял, замерев за его спиной и казалось даже не дышал, а Сяо Чжань не оборачиваясь, покрутил на пальце кольцо и продолжил говорить: — Я думал тогда, что никогда больше не смогу полюбить снова, но через четыре года встретил одного человека... Это была как тихая песня, как легкий бриз после яркого солнца. Он был прекрасным мужчиной, я восхищался им, я был уверен, что не достоин ни его великодушия, ни его доброты, ни его чистоты, но… Он умирал. Эта любовь была как мимолетное касание, легкое и нежное. Через полгода, когда его время было совсем на исходе, мне оставалось только несколько коротких встреч. Мы не могли раскрыть наши отношения, и он умирал на руках своей семьи, вдали от меня. В их глазах я был всего лишь одним из множества друзей: посторонним и лишним. Возможно, это странно, но, когда я вспоминаю его сейчас… Мне грустно, но вместе с тем спокойно и светло. Это как улыбка сквозь слезы, как отблески солнечного света на пасмурном небе. У меня осталось несколько книг и десятки стихов, посвященных мне, — он был известным поэтом и иногда я думаю, сколько еще книг и стихов он бы смог написать, если бы смерть не забрала его так быстро. Когда он умер, ему было столько же, сколько мне сейчас. Сяо Чжань прикусил губу и немного помолчав, добавил: — Еще через два года… Мне тогда только исполнилось двадцать четыре и почему-то казалось, что все плохое должно остаться позади. Как же я ошибался, — горько выдохнул он. — Моего последнего любовника убили у меня на глазах. В моей спальне, в моей постели. Из ревности ко мне. Мой отец… Я не знаю, что делал бы, если бы не он — я был просто не в себе. Все случилось так быстро, и я плохо помню, что было после. Отец… Я так благодарен ему, он замял скандал, ни один человек не узнал о случившемся. А потом я решил… Я решил, что… Достаточно, — Сяо Чжань обернулся и слабо и ломко улыбнулся. — Я запретил себе чувствовать и решил никогда — никогда больше — не переступать эту черту. Но потом, Ибо, появился ты и сейчас мне кажется, что никогда раньше я не любил по-настоящему. Я едва могу вспомнить те прошлые чувства. Они как выгоревшие на солнце страницы книг, блеклые и выцветшие по сравнению с тем, что я чувствую к тебе. Это чувство… Я не могу совладать с ним, оно сильнее меня, и нет ничего слаще и ничего больнее, — Сяо Чжань замолчал, а потом совсем тихо и горько добавил: — Я обещал себе: никогда больше, но нарушил свое слово и, посмотри, где я оказался. — Сяо Чжань... — прошептал Ибо, делая шаг вперед и протягивая руку, но Сяо Чжань отпрянул и зло выкрикнул: — Не подходи! Ибо вздрогнул и остановился, тяжело дыша, а Сяо Чжань закрыл на мгновенье глаза, а потом посмотрел на Ибо холодно и жестко и хрипло сказал: — Не смей говорить мне, что достаточно, а что нет. Ты будешь играть и проигрывать столько раз, сколько я посчитаю нужным. Пока я сам не скажу — достаточно, — выдохнул он и лицо Ибо дрогнуло. Он молча смотрел на него, но Сяо Чжань отвел глаза и обхватив себя за плечи, негромко сказал: — А теперь убирайся. Ибо упрямо покачал головой, но глаза Сяо Чжаня зло и опасно прищурились. Он указал рукой на дверь и повторил резко и громко, чеканя каждое слово: — Пошел вон! Ибо нахмурился, раздумывая несколько долгих секунд, — Сяо Чжань видел, как недовольно поджались его губы, но потом он опустил голову, сдаваясь, и сделав несколько неуверенных шагов назад, развернулся и стремительно вышел. Стоило двери закрыться за ним, Сяо Чжань с тихим стоном упал на кровать, закрывая лицо руками. Глаза страшно пекло, но слез не было — только одна сплошная боль, сильная и острая. Он не знал, сколько времени провел в собственной темноте, когда услышал быстрые легкие шаги, а еще через мгновенье чужие пальцы обхватили его запястья, отводя от лица руки и притягивая ближе, утыкаясь лбом в висок, обнимая. — Я не могу уйти, — прошептал Ибо на ухо Сяо Чжаню. — Не могу. Пожалуйста, разреши мне остаться.

***

— Господин наместник, вы спите? Сяо Чжань вздрогнул, открыл глаза и резко сев на постели, потянулся к лампе. — Нет, не зажигайте, — тут же обеспокоенно сказали совсем рядом, перехватывая его руку. Голос был очень знакомый, но спросонья Сяо Чжань не мог понять, кто находится в его спальне. — Ци Пэйсинь? — прошептал он, стараясь разглядеть темный силуэт, склонившейся над кроватью. — Да, это я, — тихо ответил его личный слуга и подойдя к окну, слегка приоткрыл ставни, пропуская в покои тусклый и блеклый свет наливающейся луны. — Одевайтесь. Я выведу вас отсюда, — сказал мальчишка едва слышно. Сяо Чжань, удивленно замерший, тут же подскочил на кровати, путаясь в простынях, но вдруг остановился и неуверенно спросил: — Что будет с тобой? Они поймут, что ты помог мне. — Никто не поймет, — качнул головой Ци Пэйсинь. — Меня никто не видел, но у нас мало времени. Если вы хотите бежать, то немедленно одевайтесь. Сяо Чжань, стараясь передвигаться как можно тише, вынул из-под половицы ключ и, открыв сундук, достал темное ханьфу Ци Пэйсиня. Все его личные одежды были чересчур заметны и привлекали слишком много внимания. — Это мое, не так ли? — задумчиво пробормотал мальчишка, внимательно рассматривая ханьфу. — Так и думал, что это вы украли его. Щеки Сяо Чжаня вспыхнули и зарделись смущением. — Я оставил тебе свиток Чжао Мэнфу в благодарность, — неловко пробормотал он, отводя взгляд. — Эту мазню? — недовольно пробурчал Ци Пэйсинь. — И что мне с ней делать? Лучше бы оставили деньги. Сяо Чжань пристыженно вздохнул, пылая ушами: — Прости, я не подумал. Ты можешь продать его… Он… На самом деле, достаточно ценный. — Не буду. Я решил оставить его себе, — проворчал Ци Пэйсинь, отворачиваясь. Он выглядел, как обычно, угрюмо и недовольно, но Сяо Чжань вдруг понял, что его слуга был немного смущен. — Вы готовы? — спросил Ци Пэйсинь, протягивая Сяо Чжаню небольшой мешок. — Возьмите, тут вода и немного еды и идемте. Он схватил Сяо Чжаня за руку и потянул за собой. Приоткрыв дверь, мальчишка обернулся и беззвучно выдохнул одними губами: — Только тихо. Очень тихо. Сяо Чжань кивнул. Он был весь напряжен, как тонкая струна гуциня, понимая как никогда ясно, что другого шанса у него не будет. Ци Пэйсинь вывел его из резиденции через небольшую дверь в стене, отворив ее заранее стащенным ключом. Он хотел идти дальше, но Сяо Чжань неожиданно остановился и решительно покачал головой: — Нет, дальше я пойду сам. Ты и так сделал для меня слишком много. — Но вы же не знаете, куда идти, — растерянно прошептал Ци Пэйсинь. — Укажи мне направление. — Господин наместник… — Я справлюсь, — ободряюще улыбнулся Сяо Чжань, хотя его сердце лихорадочно билось, а все звуки вокруг от сильного напряжения, неожиданно стали слишком громкими и резкими. Ци Пэйсинь тяжело вздохнул, но спорить не стал: — Хорошо. Видите те горы? — он махнул рукой, указывая на север. — Вам нужно добраться к их подножию, там находится деревня, откуда я родом. В ней вы сможете взять лошадь. — Спасибо, — выдохнул Сяо Чжань. — Прошу, прими мою благодарность. Если вдруг меня поймают, я никогда не скажу, что ты был тем, кто помог мне. — Не стоит… Не стоит благодарить, — хрипло ответил Ци Пэйсинь, смотря себе под ноги. — Вы хороший человек… Они просто не знают об этом. Думают, что вы такой же. — Такой же? — удивленно переспросил Сяо Чжань, но Ци Пэйсинь вдруг взволнованно обернулся на стену и отступил в тень деревьев, увлекая за собой Сяо Чжаня. — Там кто-то есть, — прошептал он. — Уходите, иначе будет поздно. Сяо Чжань кивнул, но не успел он сделать и пары шагов, как вдалеке послышались едва различимые голоса. Ци Пэйсинь грязно выругался себе под нос, и схватив Сяо Чжаня за рукав ханьфу, потянул за собой. — Нет, не туда, — прошептал он, отступая все дальше от стены. — Я проведу вас через город, потом уйдете в лес. Ци Пэйсинь бежал очень тихо и очень быстро. Они петляли по пустым переулкам, избегая широких улиц и площадей, то и дело замирая и прислушиваясь к чужим шагам. Ночь отступала и в предрассветный час город оживал, просыпаясь. — Стойте, — вдруг выдохнул Ци Пэйсинь, стоило им вынырнуть на улицу: проулок заканчивался тупиком и им нужно было перейти ее, но он схватил Сяо Чжаня за плечо, отступая назад. — Там стража. Они ищут вас. Сяо Чжань прищурил глаза, стараясь рассмотреть, что происходит на другом конце улицы, и быстро попятился назад, но было поздно. Несколько стражников смотрели прямо в их сторону. Ци Пэйсинь резко толкнул Сяо Чжаня за выступ дома и прошептал: — Я отвлеку их. Не высовывайтесь! — Нет! — тихо вскрикнул Сяо Чжань, но Ци Пэйсинь не стал слушать, бросившись назад по переулку. Сяо Чжань зажал себе рот рукой, с ужасом наблюдая, как двое стражников быстро нагнали его, хватая и выворачивая руки. Мальчишка брыкался, но получив несколько тяжелых оплеух, замер, зло смотря исподлобья. — Где он? — спросил один из стражников и Сяо Чжань вздрогнул от того, как болезненно застонал Ци Пэйсинь. — Отвали, Хэ Пэн, — просипел мальчишка и тут же получил резкий удар под ребра. — Отпустите его! — крикнул Сяо Чжань, делая несколько стремительных шагов из своего укрытия. Коротко замахнувшись, он ударил мужчину, удерживающего Ци Пэйсиня. Удар получился не столько сильным, сколько внезапным и чужие руки дрогнули, на мгновенье разжимая хватку и выпуская мальчишку. Ци Пэйсинь дернулся, выворачиваясь ужом, но его тут же схватили снова, и в этот же миг Сяо Чжань почувствовал, как жесткие и сильные пальцы сжимаются на его плече. — Отведите господина наместника назад в его покои, а мальчишку к Исюаню, — сказал кто-то из стражников, стоило им оказаться за стеной резиденции Сяо Чжаня. Ци Пэйсинь все это время отчаянно ругался и шипел, стараясь вырваться, но получив несколько грубых тычков под ребра, затих. — Нет, — неожиданно сказал Хэ Пэн, подходя ближе. — У нас приказ найти наместника Сяо, про него, — Хэ Пэн качнул головой на Ци Пэйсиня, — не было сказано ничего. Он повернулся к упрямо поджавшему губы мальчишке и изучающе посмотрел на него. — Мне кажется господину наместнику нужен урок. — Хэ Пэн, уймись, — сказал кто-то негромко, но Хэ Пэн поднял голову, одним взглядом — злым и опасным, обрывая все возражения. Хэ Пэн был лучшим среди них — ловким и быстрым, а еще очень злопамятным, и никто не решался с ним спорить. — Дай мне лук, Ван Жун, — вкрадчиво сказал он, на глазах у испуганного, смертельно побледневшего, Сяо Чжаня, накидывая на шею Ци Пэясиня веревку и приматывая ее к стременам лошади. А потом Хэ Пэн вдруг вложил лук в дрожащие пальцы Сяо Чжаня и весело протянул: — Вы должны понимать, господин наместник, что несете ответственность за каждого, кто решит вам помочь. В следующий раз, прежде чем что-то сделать, подумайте о последствиях. — Хэ Пэн помахал стрелой перед его лицом и улыбнулся. — Но сейчас я дам вам один шанс. Будьте осторожны, не попадите в мальчишку или в лошадь, иначе она понесет. Сяо Чжань замотал головой, отступая. Ци Пэйсинь был слишком далеко и его испуганное лицо дрожало и расплывалось перед глазами Сяо Чжаня. — Нет, — прошептал он, делая еще шаг назад, но Хэ Пэн лишь скучающе обронил: — Я считаю до десяти, а потом заберу стрелу. Сяо Чжаню казалось, что он соскальзывает в какую-то непроглядную черную пропасть. Прикусив до крови губу, непослушными дрожащими руками он натянул тетиву и замер, не решаясь отпустить. Он знал, что не сможет: Ци Пэйсинь был слишком далеко для его глаз и для его рук, много лет не держащих лук. Не чувствуя боли, Сяо Чжань сильнее стиснул зубы и тонкая алая капля скользнула вниз по его подбородку и в этот же миг, чьи-то пальцы сжались на его локте, отводя чуть дальше и приподнимая вверх. — Стреляй, — шепнул Ибо, другой рукой выравнивая и чуть смещая дугу лука. — Сейчас. И Сяо Чжань разжал пальцы, выпуская стрелу. Острый наконечник коснулся веревки, пронзая тугие сплетенные нити и разрывая их. Сяо Чжань опустил трясущиеся руки, чувствуя, как кровь гулко шумит в ушах, а земля дрожит и прогибается под его ногами. Ибо отступил назад, отпуская, а потом безжалостно и холодно сверкнул его клинок и Хэ Пэн, не издав ни звука — ни вскрикнув, ни прохрипев — рухнул на землю. Сяо Чжань вздрогнул и попятился: осознание, что сейчас произошло ускользало от него, а Ибо, вдруг снова оказавшийся рядом, взял его за руку и потянул назад, увлекая за собой. Сяо Чжань несколько раз судорожно вздохнул и прошептал, с трудом проталкивая через непослушные губы одно единственное слово: — Зачем? Ибо обернулся, посмотрел внимательно и печально и просто сказал: — Не все могут справиться со своей болью, рано или поздно она бы убила его. Я сделал это безболезненно.

***

Через несколько дней Ибо положил на стол перед Сяо Чжанем листы пергамента и кисть для туши. — Ты давно никому не писал, — сказал он тихо, бережно касаясь, выбившейся из высокой прически, пряди Сяо Чжаня, и заправил ее за ухо. — Что, если я не хочу писать? — спросил Сяо Чжань, поднимая на него глаза. Ибо посмотрел в ответ прямо и спокойно: — Ты должен. Я не могу допустить, чтобы здесь появились посторонние люди. А они появятся, если ты не будешь писать, как прежде. Сяо Чжань изучающе прищурил глаза, скользя по бесстрастному лицу Ибо, но кисть все же поднял и покрутив ее в пальцах, сказал: — Я хочу иметь возможность покидать мою резиденцию. — Хорошо. Если пообещаешь мне не сбегать и не отправлять письма. Сяо Чжань тяжело вздохнул и, опустив голову, ответил: — Не стой за спиной. И налей мне чаю. Все эти дни, не в силах сидеть без дела и стараясь себя хоть чем-то занять, Сяо Чжань снова вернулся к работе. Он дал на пробу несколько распоряжений, будучи уверенным, что их проигнорируют, но все они, к его удивлению, были исполнены. Проверяя границы дозволенного, Сяо Чжань выяснил, что ему все также запрещалось выходить за пределы своей резиденции и отправлять письма без ведома Ибо, но во всем остальном он был волен делать то, что считал нужным. Еще одной маленькой победой Сяо Чжаня было возвращение Ци Пэйсиня к своим прежним обязанностям в качестве его личного слуги. Он выторговал его назад у Ибо, поклявшись не использовать мальчишку в своих целях, не передавать через него письма и записки и не пытаться бежать. И, как и любой другой благородный господин своего времени, Сяо Чжань скорее навсегда бы остался в провинции Чуанься, чем нарушил бы свое слово. Загоревшись идеей дать Ци Пэйсиню чуть больше возможностей, Сяо Чжань начал учить его читать, писать и играть в вэйци. И если к первым двум вещам Ци Пэйсинь, хоть и с недоверием, но все же отнесся благосклонно, то игру в вэйци избегал всеми возможными способами, однако, все его уловки безжалостно и неумолимо разбивались о лукаво прищуренные хитрые глаза Сяо Чжаня. — Умение играть в вэйци, — повторил он в очередной раз, помахивая веером, — откроет тебе множество закрытых дверей. — Это каких же? — с подозрением спросил Ци Пэйсинь. — Увидишь, как только сможешь продержаться против меня хотя бы четверть часа, — улыбаясь ответил Сяо Чжань. Ци Пэйсинь застонал и уронил голову на скрещенные руки. — Это невозможно. — Ну-ну, не теряй силу духа, разве не этому тебя учит вэйци? Это главное, что определяет победу и поражение, — тихо сказал Сяо Чжань, задумчиво смотря на гобан. — Даже из самой сложной ситуации всегда есть выход... Например, ты можешь походить вот сюда, — он указал в правый верхний угол и тепло улыбнулся, увидев, как сосредоточенно запыхтел Ци Пэйсинь, разглядывая черно-белый узор драгоценных камней. Был и еще один человек, который каждый вечер занимал свое место по другую сторону его гобана. Раз за разом проигрывая, он только упрямо поджимал губы и приходил снова и снова, молча опускаясь напротив. В один из дней, тяжело вздохнув, Сяо Чжань пододвинул к Ибо чашу с черными камнями и скупо сказал: — Один. Раньше Ибо всегда брал фору в три или четыре камня, — этого все еще было недостаточно, чтобы играть на равных, но взять больше он отказался. Один — было ничтожно мало, но Ибо тут же вскинул голову и выдохнул «спасибо» так благодарно, будто Сяо Чжань пообещал ему все сокровища мира. Когда очередная партия была закончена, и они, раскладывая по чашам, молча собирали камни, их пальцы на мгновенье коснулись друг друга и несколько коротких вздохов Сяо Чжань не мог заставить себя отодвинуть руку. Это случайное прикосновение обжигало, заставляя трепетать и пылать его слабое влюбленное сердце. Ибо поднял голову, внимательно вглядываясь в лицо Сяо Чжаня, а потом медленно передвинул руку, накрывая ладонью его запястье. Они напряженно посмотрели друг другу в глаза и вдруг одновременно поднялись на ноги, сталкиваясь лбами и соприкасаясь губами. — Я так жалок, — выдохнул Сяо Чжань, когда они рухнули на кровать, не отпуская сцепленные руки. — Я люблю тебя, — сказал Ибо в ответ, целуя жадно и страстно. Они перекатывались на постели, не в силах оторваться друг от друга, сминая простыни и целуясь так, как будто это был их единственный и последний раз. — Останься, — прошептал Сяо Чжань в губы Ибо. Он думал, что не сможет уснуть, так быстро и отчаянно билось его сердце от того, что Ибо лежал рядом, переплетя их пальцы. Но сон, спокойный и манящий, легкой поступью шагнул в его спальню, зазывая и уводя с собой в царство несбыточных видений и нереальных зыбких вещей.

***

Сяо Чжань с сожалением провел пальцем по тонким страницам учетной книги. Тщательно выведенные иероглифы были смазаны тушью, которую Сяо Чжань, всегда внимательный и аккуратный, случайно разлил в тот самый вечер, который не любил вспоминать. Все документы государственной важности обычно несколько раз переписывались, однако, как ни старался, Сяо Чжань не смог найти других списков последней переписи населения провинции Чуанься. Он хотел поручить заменить несколько испорченных страниц, но единственное, что ему, извозившись в пыли старых архивов, удалось найти — устаревшие данные, которым было четырнадцать лет. Обычно перепись проводилась раз в десятилетие и было немного странно, что бывший наместник Ван Юнксу решил начать этот тяжелый трудоемкий процесс на год раньше. Сяо Чжань задумчиво посмотрел на пожелтевшие запыленные страницы старых архивных книг и вдруг прикусил губу — какое-то неясное, мимолетное и хрупкое, предчувствие тронуло его сердце. Он пытался отыскать Ван Ибо в новых документах, — не было смысла использовать устаревшие, давно не используемые, списки и все же, движимый смутной мыслью, Сяо Чжань распахнул книгу, быстро перебирая страницы и скользя пальцем по четко-выведенным иероглифам. Эта перепись была проведена еще до того, как наместником стал господин Ван Юнксу и Сяо Чжань старался вспомнить, кто был его предшественником, но память подводила его: это было слишком давно, больше десяти лет назад. А потом рука Сяо Чжаня дрогнула, а сердце на мгновенье замерев, взволнованно и быстро забилось. Ибо — юный господин Ван, сын наместника Ван Бао, предшественника Ван Юнксу — числился в старой переписи. Был даже указан его возраст — десять полных лет. — Но как это возможно? — прошептал Сяо Чжань, взволнованно прижимая холодные пальцы ко лбу. На момент, когда проводили новую перепись Ибо должно было быть девятнадцать и, быстро посчитав его сегодняшний возраст, Сяо Чжань на мгновенье неловко прикрыл глаза, — он и предположить не мог, что старше Ибо на целых шесть лет. — Если Ибо есть в старых списках, то должен быть и в новых, — пробормотал Сяо Чжань и вдруг потрясенно замер. — Если только… Если только… Он резко вскочил на ноги и бросился в архив. Судорожно перебирая старые документы, Сяо Чжань потратил несколько часов, прежде чем, наконец, не нашел то, что искал. Опустившись прямо на пол, он подогнул ноги и медленно открыл книгу мертвых. С целью подсчета суммы налогов, раз в десять лет в каждой провинции проводили новую перепись населения. Для столь тяжелого и трудоемкого процесса, списки обновлялись достаточно часто, но все же этого было недостаточно. Каждый день рождались и умирали, уезжали и приезжали новые люди и все эти данные, на основании которых потом и считались конечные суммы, аккуратно и скрупулезно вносило множество чиновников в соответствующие книги учета. Ровно пять лет назад, за несколько месяцев до того, как была проведена новая перепись населения провинции Чуанься, имя Ван Ибо тонким росчерком кисти было вписано на не знающие жалости и сострадания белоснежные страницы книги мертвых.