Душевное смятение

      Шани никогда не могла назвать себя трусихой, вздрагивавшей от каждого шороха или писка маленькой мышки в углу. Слишком много ужасов она повидала на своем недолгом веку, чтобы уступить страху, который сейчас постепенно начинал контролировать не только ее тело, но и разум, вселяя уверенность в собственной слабости и глупости. Зачем она сделала это, зачем вызвала дух? Чувствовала ведь, что кроется за этими странными, столь знакомыми поцелуями и касаниями, однако поддалась эмоциям и сама же ввязалась в самую дурацкую авантюру в жизни. Здесь нет никого, кто мог бы прийти ей на помощь, как и когда-то в деревне, лишь она да этот паскудник, что едва ли имел хотя бы один благородный помысел в своей голове. Он стоит слишком близко, смотрит слишком откровенно, и этот взгляд такой голодный и такой жаждущий, что девушка не может побороть себя и невольно краснеет. — Вот мы и снова встретились, душа моя. — Чего тебе нужно от меня? — Едва шевелит губами Шани, отступая от вполне себе материального духа, который уже протянул к ней руки, чтобы сгрести в объятия. — Мне нужно? — Разбойник усмехается и делает шаг по направлению к девушке. — Если мне не изменяет память, это ты решила свидеться вновь, разве не так? — Я… я не знаю, зачем это сделала. Это была ошибка, глупая блажь! Витольд наступает, и в его взгляде читается что-то дикое, неукротимое, точно зверь идущий за добычей. Шани собирается бежать, но поздно осознает, что та реальность, куда она попала, не подчиняется ее контролю и спастись попросту негде. Это уже не пустое ничто, а все те же Грязницы, что и много лет назад, та же проклятущая изба и скрипучая лавка с проеденной молью периной. К глазам подкатывают предательские слезы, и девушка с трудом сдерживается, чтобы не разреветься, как когда-то, находясь в полном смятении и состоянии абсолютной беспомощности. — Признаться честно, ты первая девица на моей памяти, которая огрела меня кувшином за проявленную мной нежность и такт. — Витольд кладет Шани ладони на плечи и скользит ими вдоль дрожащих рук, обхватывая за запястья и прижимаясь вплотную. — Я еще долго искал тебя после той ночи, хотел увидеться. Чертовски ты задела меня, причем не только кувшином. Голос Витольда какой-то нервозный, а от его шуточек у медички лишь душа холодеет. Она чувствует жар, исходящий от сильных рук, что уже легли ей на талию, от широкой загорелой груди, виднеющейся через распахнутый кунтуш, и невольно по ее телу пробегает дрожь, которая еще больше усугубляет нарастающий панический страх, твердящий лишь одно: «беги». — Почему я? — Спрашивает Шани, отворачиваясь, когда губы мужчины оказываются столь близко от ее щеки. — А разве ты не достойна любви? Не достойна чужого желания и страсти? Это не любовь, хочется сказать девушке, но вряд ли Витольд вообще ее слушает. Объяснения с женщинами в принципе не его конек, ведь ни разу за свою жизнь ему не приходилось столь упорно бегать за кем-то, и ни разу птичка, попавшая к нему в сети, не стремилась из них настойчиво ускользнуть. Но повторять эпизод с деревней он не хочет, только не после свадьбы, не после ее визита к нему с признаниями, а потому отстраняется и складывает руки за спиной. — Пойдем прогуляемся? Шани удивленно глазеет в ответ и на какое-то время просто немеет, но до дрожи неприятная обстановка избы из прошлого вызывает слишком гадкие воспоминания, чтобы там оставаться. Витольд выходит наружу, а реданка идет следом, держась на таком расстоянии, чтобы иметь возможность избежать возобновления тактильного характера общения. Идти куда-то в мире странных грез и иллюзий рядом с этим бандитом кажется абсолютным кошмаром, но на перекор самой себе и своим принципам девушка делает то, за что любой другой дурочке уже покрутила бы у виска. — Это мой сон? — Наконец спрашивает она. — Ты в моей голове? Они идут по Грязницам, где кроме них нет ни души. На небосклоне плавно протекают мимо кучерявые облака, а яркое солнце будто бы успокаивает, отгоняет хмурные настроения прочь, но пересилить себя и слепо довериться Шани не может, а потому на местные красоты обращает минимальное внимание, держа спутника в поле зрения. — Наверное. Я в этом понимаю куда меньше твоего белобрысого дружка. — Не сдерживается Витольд, отчего-то чувствуя, чем именно закончилась та свадьба, которую ему пришлось покинуть. Если, конечно, этот ведьмак не конченный идиот. — Я только знаю, что ты хотела увидеть меня, а я тебя, но вообще предпочел бы местечко поинтереснее, чем эти сельские мотивы. Какое-то время они идут в полной тишине, нарушаемой лишь пением птиц, и всякий раз, как Витольд бросает взгляд на Шани, ей хочется бежать от страха и краснеть от смущения. С последним она справляется вполне прекрасно, заливаясь румянцем от кончиков ушей до самой шеи, на что разбойник лишь усмехается, порой нервно приглаживая пятерней чуб на голове, точно как подросток на первом свидании. Ему бы ее в траву повалить, нашептать всякого в ушко, чтоб та покраснела аж до самых пят, но таких эпизодов в жизни было хоть отбавляй, а сейчас чуть поодаль напряженно вышагивала пугливая лань, которую не то что слова, а взгляд вгонял в краску. Но то, что эта лань владеет скальпелем вероятно также виртуозно, как и кувшином, разбойник понимал, да и не хотел неволить, раз уж сама судьба выписала второй шанс. Они выходят на поляну, залитую солнцем и обильно поросшую луговыми травами, приветливо встречающую гостей благоухающими ароматами жимолости и клевера, что мягким ковром стелился под ногами несмело шагающей девушки и ее спутника. Шани, видя то ли наигранную обходительность Витольда, то ли его искреннее желание произвести лучшее впечатление, немного расслабляется и чисто случайно бросает взгляд на рябину, что росла неподалеку. Этот взгляд, разумеется, ловит Витольд. — Все еще делаешь из нее бусы? — Спрашивает мужчина, зацепившись за наконец наметившуюся тему для разговора, и шагает целенаправленно к дереву. Он бы ей про все рассказал, про жизнь свою, про мечты и даже уже поросшее мхом разбойничьих воспоминаний детство, но к сожалению только дерево подворачивается под руку, а потому приходится использовать то, что есть. — Ты запомнил? — Слегка удивленно отзывается Шани, скрещивая руки на груди. Геральт тоже запомнил, да толку-то? Но поностальгировать вдоволь девушке не дают, и уже преподносят веточку с изящным поклоном, как может только истинный дворянин. Медичка неуверенно принимает подарок и тоже кивает в ответ, хотя понимает, что не на такую благодарность рассчитывает ее настойчивый ухажер. — Я все помню, красавица моя. — Басит Витольд, вновь одарив реданку таким взглядом, от которого к щекам снова предательски прилила кровь. — Тут надо бы сопутствующий поэтический отрывок зачитать, да только мне на память приходит лишь охальщина одного трубадура, которого я как-то слушал в дешевой придорожной таверне. Скулил, сволочь, аж сдохнуть захотелось, но, признаю, не без таланта парень. — Уж не про Лютика ли ты говоришь? Так и завязался разговор. Они сидели все под той же рябиной, постепенно наращивая обороты общения, и Витольд зря времени не терял, подсаживаясь все ближе к собеседнице, пока наконец его ладонь будто бы случайно не накрыла ее. Шани замерла. — Прости. — Будто бы искренне признав вину оправдывается фон Эверек, примирительно вскидывая руки. — Трудно удержаться, когда рядом такая красавица сидит. — Твои комплименты попахивают подхалимажем. — В голосе Шани проскальзывают нотки довольства, который такой мужчина, как Витольд не может пропустить мимо ушей, и она слегка улыбается, но все же отсаживается чуточку дальше, все еще держа в руках сорванную для нее веточку рябины. — И всегда ты так? — Как так? — Как сейчас, как на свадьбе? Как в… Этого разговора невозможно было избежать, хотя приличного ответа так и не нашлось. Витольд чувствует себя полным ослом и понимает, что сейчас спугнет девушку, но отчего-то кажется, что вранье она раскусит тотчас, и решает выложить все, как есть. — Набеги редко заканчиваются чем-то приличным, знаешь ли. И то, как все обошлось, это еще самый хороший исход. Да, тебе это отвратительно и тебе не понять такой жизни, но мы не такие звери, как можно представить, и, поверь, если бы я тогда не перебрал, то возможно просто отпустил бы тебя да и все. — Возможно? — Вскидывает бровь Шани, тряхнув копной рыжих волос, точно как норовистая кобыла, на которую пытаются накинуть тяжелое седло. — Значит, мне еще и повезло, я радоваться должна? — Ох, черт тебя возьми, женщина, не накручивай! — Витольд буквально роняет лицо в ладони, усиленно растирая ими лицо. — Что б меня черти драли. Я ж не то хотел сказать! — А что же хотел? В голосе девушки нет ненависти, но и тепла там мало, однако тот факт, что она все еще не вскочила и не бежит сломя голову, разбойник разценил как добрый знак. Тем не менее, терпеливость никогда не была сильной чертой Витольда, как и смирение, а потому откровенная холодность, будто бы даже с издевкой, так и подначивает его самого сорваться на грубость. — Да я не принц на белом коне, тут спорить глупо, но уж поверь мне, за всю нашу скотскую жизнь мы с братом не сотворили и половины из того, что выдают благородные князья из знатных родов! — И многих князей да благородных господ ты видел? — Достаточно, чтобы судить. — Слегка напряженным тоном говорит Витольд, похрустывая пальцами, на которых носил крупные кольца из чистого серебра. — И знаю, что прячется за этой ширмой сраной благопристойности, которую они стараются всем демонстрировать. — А что скрывается за ширмой твоей благопристойности? — Не удерживается от колкости Шани, которой ожидает вывести Витольда на искренние эмоции, заставить его сбросить фальшивую маску благочестивости и куртуазности, которую он столь решительно носил всю прогулку. И ей это удается. Разбойник вскакивает на ноги, злобно ударив кулаком по бедру, и выдает витиеватую тираду из ругательств да грубости, неизвестно направленной конкретно против Шани или против мира в целом. Темные глаза горят огнем, на лице заходили скулы, и девушка понимает, что в таком состоянии он и убить способен, не то что затащить какую-то несчастную в избу. Казалось бы, маски сброшены, но Витольд, отойдя от медички подальше, дабы не совершить в порыве ярости какую-нибудь глупость, не собирается просто так сотрясать воздух, и решает, что церемониям пора уже подойти к концу. — Как же, сука, легко судить со стороны! Как же всем легко обвинять! Ты сама, девочка, когда-нибудь знала лишения? У тебя отнимали все самое ценное в жизни, то, что принадлежало тебе по праву? Вряд ли, ибо куколки, которые знают, что такое нищета да трудности, работают не скальпелем, а ртом. А в чем я виноват? В том, что не хотел превращаться в сраного свинопаса? — Витольд активно жестикулирует, размахивая руками, а его лицо искажено гневом, но он не делает даже попытки приблизиться к девушке, направляя всю клокочущую в нем ярость на ближайшие предметы, такие как маленькие камушки, которые он поддевал ногой и отшвыривал в злобе от себя подальше. — Считаешь, я всего-лишь засранный головорез из переулка? Что я ни на что не способен, кроме как девок на сеновал волочь? Да я не знаю, как подойти к тебе, с какой стороны, а ты все смотришь на меня, как на дерьма кусок! — Ну прости, что не бегу к тебе в объятия, теряя башмачки на ходу. — Цедит Шани, поднимаясь на ноги. — А это ты мне тоже подарил, как способ задобрить? Витольд смотрит на ветку рябины, что девушка держала в руке, и нервно сжимает кулаки. Шани перепугалась не на шутку, проклиная свой слишком длинный язык, который распускает именно в присутствии этого лихача с чубом, так и подначивающего ляпнуть что-нибудь едкое, а ведь она даже не знала, как вернуться из этого сновидения, грозившего превратиться в ночной кошмар. Ожидая удара, нападения, очередной попытки изнасилования, реданка пятится, но зря — Витольд даже и не думает идти за ней. Бросив на девушку последний раз полный сожаления взгляд, он удаляется, уходя все дальше и дальше к горизонту, пока его статную широкоплечую фигуру не заливает яркий солнечный свет, озаривший и Шани, поначалу фактически ослепив. Она просыпается с первыми петухами, резко вскочив на кровати. Дома, одна. Никаких намеков на присутствие кого-то постороннего. Устало выдохнув, медичка сокрушенно трясет головой, протерев глаза после сна, и тут ее взгляд падает на пол, где у кровати, вероятно упав с одеяла, лежало ничто иное, как ветка спелой рябины…