Душевное смятение

      Вечер с подругой, на который пришлось согласиться только ради того, чтобы не сойти с ума окончательно, Шани провела в состоянии удушающей скуки, единственной панацеей от которой оказалась бутылка из-под вина не самого лучшего качества. Бедуника рассказывала про очередной роман с каким-то практикующим хирургом, который выставил ей счет после ужина да еще и отправил одну в ночь без сопровождения петлять до дома, потому что его матушка оказалась против незванных гостей, а рыжеволосая медичка активно делала вид, что данная увлекательная история ей интересна куда больше, нежели лижущий зад белый кот, сидящий на ближайшем подоконнике. — И почему ты его не бросишь? — Наконец спрашивает Шани, когда Бедуника соизволила наконец завершить свой насыщенный пикантными деталями рассказ. — Ты что, с ума сошла? Он богат, у него есть титул! А какой у него большой… Шани сидит, подперев рукой голову, и в ее глазах читается неприкрытое изумление. Ладно бы такой ерундой страдала какая-нибудь селянка, но тут девушка из хорошей семьи, а все туда же. — Богатства и титул абсолютно не гарантируют тебе счастья в браке. К тому же, если он сейчас не дарит тебе даже цветочка, ты считаешь, после свадьбы бриллианты рекой польются? — А что ты мне предлагаешь? — Кривит губы Бедуника, допивая остатки вина. — С бандитом каким-нибудь связаться? Шани замирает, так и не донеся чарку со спиртным до губ. Выгнал бы один хорошо знакомый ей разбойник девушку в ночь, зная, какие опасности могут поджидать ее на улице? А стал бы мелочиться на ухаживания, подсчитывая каждую монету, что потратил на свидании? — А когда ты уже найдешь себе кого-нибудь? — Переключается Бедуника на подругу, подавшись вперед так, что теперь Шани и еще парочке столиков был виден почти полностью немалых размеров бюст в глубоком разрезе. — Или ты все сохнешь по тому ведьмаку? — Я не сохну по Геральту, это раз. — Медичка недовольно хмурит брови, бросая косой взгляд на двух парней, что решительно направлялись к ним с весьма довольным видом. — А два — спрячь добро, нас могут не так понять. Но спохватилась реданка слишком поздно, ибо оба ухаря уже подсаживались за их столик, попутно интересуясь не нужны ли таким красоткам кавалеры. Бедуника, захмелевшая и извечно полигамная, сразу заметила золотые кольца у парней на пальцах, отчего челюсть девушки едва ли не упала прямо на пышный бюст. В отличие от своей подруги, которая уже проклинала и этот вечер, и эту таверну, и все на свете. Разговор не шел. — Отчего такая красавица грустная сидит? — Спрашивает тот что присел к Шани, улыбаясь во все тридцать два, и уже касается рукой тонкой талии, проводя ладонью вверх и чуть вбок, к груди поближе. Девушка кривится. Эти прикосновения не обжигают страстью, они не заставляют коленки дрожать против воли, а борода наверняка колючая и будет лишь мешать во время поцелуев. Все не то. — Не суть. Домой мне пора. Ты как, идешь? Бедуника таращится на подругу как на умалишенную, вовсю флиртуя с другим лихачем, что рукой лазил уже даже не в районе груди, а гораздо ниже. — Не тревожься, мамочка, я и без тебя справлюсь. — Даже не сомневаюсь. Реданка кладет свою часть за вино на стол, перешагивает через лавку и почти доходит до выхода, как назойливый и несостоявшийся ухажер догоняет ее, хватая за руку. — Чего ты такая злая? Давай, пошли! Отдохнем, посидим. Препинания, происходящие на глазах у всех посетителей таверны, длятся довольно долго, пока наконец корчмарь не решается вмешаться, вытащив дубинку из-под прилавка. Больше никто даже ухом не ведет, включая весело гогочущую Бедунику. Шани буквально выбегает на улицу, чувствуя, как злость неприятно тормошит нервы. В голове проскальзывает мысль, что будь там кое-кто знакомый, и это даже не Геральт, то он точно вступился бы и осадил наглеца, но эти поползновения оправдать того, кто сам не прочь закинуть девку на плечо, девушка гонит прочь. Она возвращается домой поздно, измотанная чисто морально, нежели физически, и первое, на что падает ее взгляд — ветка рябины, которая вот уже где-то неделю стояла в вазе в центре стола, радуя глаз и теребя душу. Когда Шани берет в руки мелок, ее посещает мысль выкинуть его в окно, дабы лишить себя соблазна творить глупости, но она утешает себя тем, что просто хочет извиниться за проявленную на предыдущем недо-свидании грубость, и совсем не сбежать в призрачную реальность от той повседневности, что вдруг стала так утомлять и причинять дискомфорт. Девушка читает слова призыва, и снова ничего не происходит. Травы медленно тлеют в курильнице, свечи почти сгорели до основания, а она все сидит на полу, встречая рассвет с его первыми лучами. — Витольд, ты слышишь меня? — Шепчет она почти что сквозь сон и в итоге не выдерживает, так и заснув на полу в центре круга, окутанная маревом благовоний и утренней дымки.

***

      Свадьбу гуляют с размахом, торжество в самом разгаре, когда Шани открывает глаза, вновь очутившись в знакомом ей месте, но к счастью уже не в Грязницах. Однако ее никто не замечает, все идут мимо, будто девушка самый что ни на есть призрак, петляющий между гостями в ожидании хотя бы чьей-нибудь реакции. Ничего не происходит, никто даже не оборачивается ей вслед, а она сама уже ищет среди пирующих знакомое лицо, яркий кунтуш да залихвацкие повадки, принадлежащие только одному знакомому ей человеку. И она находит его. Он сидит на небольшом возвышении для музыкантов, чинно распивая вино и не спуская с рыжеволосой гостьи глаз, будто с самого начала завидел ее да все ждал, когда она подойдет. Шани идет, краснея точно маки на лугу, чувствуя себя полной дурой. Подойдя к Витольду, она смущенно тупит взор, ковыряя башмачком почву под ногами и оправляя подол своего выходного платья. — Я… Уф. — Девушка сцепляет руки за спиной, на мужчину так вовсе глаз не поднимает, решительно находя точку опоры где-то на уровне его сапог, и дышит загнанно, будто бежала всю дорогу от Оксенфурта до места проведения свадьбы. — Я хочу извиниться. Все произошло так неожиданно, так сумбурно… — Да, — мрачновато констатирует Витольд, поцеживая вино, — лучше и не скажешь. — Прошу, не перебивай, мне и без того тяжело. — Вид у Шани такой виноватый и такой несчастный, что невозможно не поверить в искренность ее извинений, но на одном лишь «прости» реданка останавливаться не собирается, решив прояснить свои чувства не только для мужчины, но и для себя тоже. — Понимаешь, два образа — тот, что со свадьбы, и тот, что из деревни, — разятся на контрасте слишком сильно. Я никак не могу сопоставить их в одном лице, и это заставляет меня бежать, грубить, что угодно, ведь я никогда раньше не испытывала ничего подобного! Витольд слушает внимательно, тоже не глядя на девушку, а куда-то в землю, по которой топтались на месте маленькие башмачки той, что нарушила его покой при жизни, а теперь тревожила дух после смерти, чему покойный фон Эверек даже не противился. — Мне кажется, что кроме тебя мне даже поговорить не с кем. Мир вдруг сузился до дома и круга на полу, к которому я обращаюсь с одной лишь целью — вызвать тебя. — Шани краснеет пуще прежнего, произнося эти строки, и даже подумать не может, с каким стыдом будет вспоминать сказанное утром. — А когда мы встречаемся, то не знаю, чего ожидать, ведь, опять же, эти два образа одного и того же тебя… — Так, хватит. — Решительно обрывает девушку Витольд, оказываясь вдруг совсем рядом с ней, слишком близко, слишком быстро. — Кажется, я понял. И знаешь что? — Что? — Тихо повторяет смертельно побледневшая медичка, с лица которой вмиг слетела вся краска. — А вот что. Он целует ее пылко, жадно, будто в последний раз, обхватив девичье лицо ладонями, слишком мозолистыми и грубыми для такой нежной кожи. Но она не вырывается, не бежит и даже начинает отвечать, когда Витольд вторгается в горячий плен ее рта, в то время как его пальцы уже запутались в ее рыжих локонах, мягкость которых он столь давно ассоциировал со струящимся шелком. Он целует ее с таким упоением, обхватывая припухшие губы зубами, уводя чужой язык в бешеную дикую пляску, что даже не замечает, как уже снова оказался в сидячем положении, а Шани — между его ног. — Девочка моя, — низким, полным желания голосом басит Витольд, ведя носом по тонкой лебяжьей шее, отчего у девушки по коже пробежали мурашки, — скажи мне, чего ты хочешь, и я исполню любое твое желание. — Любое? — Немного глупо, совсем по-девчачьи хихикает Шани, положив ладони на крепкую мужскую грудь. — Ну, в пределах разумного, конечно же, все-таки мои возможности немного ограничены. Витольд смотрит на нее так, так никто из прежних любовников. Это не дружеское участие Лютика, не странная отстраненность Геральта, всегда будто бы витавшего мыслями и чувствами где-то далеко, вовсе не с ней, и уж тем более не животное вожделение какого-нибудь отморозка в корчме. Этот мужчина смотрел только на нее, любовался, разглядывая каждую черту, стремился не только удовлетворить свои желания, но и позаботиться о чужих, хотя Шани могла поспорить, что предложи ему сейчас пойти на сеновал, он побежит рысаком, подхватив счастливицу на руки. Однако терпел, медленно, но верно пробираясь руками под юбку, а сам делал вид, что готов просто к светской беседе или манерной прогулке под луной. А Шани очень хотелось просто поговорить. — Пойдем прогуляемся? Медичка ждет отказа, ждет, когда этот разбойник разрушит это волшебное чувство окрыленности и прямо заявит о своих потребностях, а потому искренне удивляется, когда Витольд соглашается и, взяв ее за руку, ведет на свежий воздух. Она рассказывает ему о своем вечере, о том наглом засранце из таверны, о подруге, которая предает уже не единожды, и о людях, что молча глазели на то, как ее буквально тащили обратно сесть за стол, и невольно снова вспоминает ту ночь в избе, отчего по коже снова бегут мурашки, но уже не от желания, а иного рода волнения. И Витольд будто чувствует это, сам весь напрягается как струна и, развернувшись к спутнице лицом, впервые просит прощения за не самое приятное первое знакомство. Выходит коряво, ведь он не привык извиняться, объясняться; он нервозно трет шею, приглаживает чуб, то и дело откашливается, старается отшучиваться, и со стороны, наверное, должен выглядеть глупо, но не для Шани. — О, лучше бы ты мне снова по голове огрела, чем стоишь вот так и молчишь! — Под конец говорит он, встав руки в боки. — Скажи что-нибудь, я ж сейчас считай что душу перед тобой открыл как ни крути. — Я думаю, что стоит отпустить прошлое. — Реданка улыбается, немного сконфуженно и не сразу, одобряюще взяв руку мужчины в свою. Тот тоже улыбается в ответ, но широко и, как всегда, самодовольно, тотчас притягивая девушку ближе и слегка наклоняясь к чужому лицу. — В знак того, что ты окончательно меня простила, я требую поцелуй от прекрасной дамы. Шани лукаво усмехается, оглядываясь по сторонам, и указывает на одну из девушек, что проходила мимо них, даже не замечая. — Эта дама подойдет? — Это даже не призраки, как мне ее целовать прикажешь? — Фыркает Витольд, глядя на селянку. — Тем более, что мне интересна лишь одна конкретная дама. Предательский румянец, казалось вовсе не покидающий ее щеки, снова полыхает огнем, и Шани встает на мысочки, дабы просто чмокнуть разбойника в щеку, почти что по-дружески. Но с Витольдом по-дружески не получается, он целует мягко, без того напора, что в первый раз, однако его руки, что снова лезли под женскую юбку, выдают намерения своего обладателя с потрохами. — Ты обещал мне прогулку. — С легким укором напоминает Шани, когда наконец сама отстраняется от чужих слегка обветренных губ. Она не хочет спешить, не хочет, чтобы все опять пошло коту под хвост, и надеется на понимание, заглядывая в чужие, темные от желания глаза. — А я и иду гулять, но кто ж тебе сказал, рыбка моя, что в процессе нельзя и поцеловаться, а? Они гуляют точно как подростки, держась за руки, потому что так Витольд мог наслаждаться хотя бы какими-то тактильными ощущениями, не желая пугать девушку, явно не настроенную на нечто большее. Он смотрит в ее красивые, печальные глаза, блестящие в лунном свете, точно два больших озера, и план как развеселить ее приходит сам собой, ведь музыканты все еще играют, и никакой Господин Зеркало на этот раз не явится, чтобы испортить праздник.  — Не откажите ли вы, моя леди, в танце своему покорному слуге? Шани смеется, приседая в легком реверансе, и позволяет увлечь себя в ритм резвого мотива, который потом, как и тогда на свадьбе, изменился на медленный и чарующий, располагающий к непозволительной близости. Она чувствует странное томление внизу живота, когда горячие руки опускаются ей на бедра, и ее прижимают к крепкому мужскому торсу, обжигая голодным алкующим взглядом. — Скажи, а ты когда-нибудь любил? Витольд как-то нервно усмехается, тряхнув чубом, и вмиг становится серьезным, столь непохожим на обычного себя. — Сложно сказать, птичка моя, ибо моя жизнь не располагала к историям про прекрасную принцессу, где я был бы доблестным рыцарем, хотя, как по мне, все это дерьмо собачье и наивная брехня. Но мой брат любил, правда счастья ему эта любовь не принесла. Шани хочется столько спросить, о столь многом узнать, но в теле вдруг поселяется странное ощущение, будто она становится легкой, как пушинка, а Витольд снова тем бесплотным призраком, которого не в силах коснуться смертный. — Что происходит? — Не знаю! — Разбойник хватает ее за талию, прижимает ближе к себе, но девушка исчезает на его глазах, а вместе с ней тает и он сам. — Шани! Шани! — Шани! Медичка открывает глаза, вскочив с пола с криком, и почти сталкивается лбом с сидящей рядом Бедуникой, что ожесточенно трясла ее за плечо. Разбудили. — Ты даже дверь не закрыла, захожу, а тут ты стонешь во сне, лежа на полу! Круги тут какие-то нарисовала… Чем ты занимаешься вообще? А я ведь к тебе с новостями, мой хирург… Удар каким-то свитком по лицу оказался неожиданным и вполне ощутимым, фактически повалив незваную гостью на спину. Шани, с растрепанными волосами и чистой злостью на лице, выглядела настолько непривычно и настолько пугающе, что Бедуника резво вскочила на ноги, пятясь к выходу. — Да что с тобой? Ненормальная! — Пошла вон! Долго упрашивать подругу не пришлось и вскоре та уже бежала по улице, то и дело оборачиваясь назад. Слухи пустит, думает Шани, но ей на то уже наплевать. Она закрывает дверь и тотчас приваливается к ней спиной, медленно съезжая на пол, прижав колени к груди. Ей хочется смеяться и плакать одновременно, хочется снова зажечь свечи и вернуться туда, где остался он, где ей было так хорошо, но она дает себе слово подождать до наступления сумерек. И лишь наступает ночь, она вновь чертит круг…