龙生九子

Хуайсан бежит так быстро, словно вся нежить поднебесной гонится за ним, и, лишь оказавшись в собственных покоях, он с тихим всхлипом падает на кровать, скидывая верхние одеяния. Хуайсану пятнадцать, и всё, во что он верит, рассыпается прахом. Слова, произнесённые Минцзюэ сейчас, вырывают из груди рыдания и крики — представляя, что с братом и вправду случится что-то непоправимое, младший господин Не вновь утыкается лицом в крепко сжатые над головой кисти. — Молодой господин, прошу вас, не плачьте. Когда мягкий и учтивый, возникший совсем рядом голос прерывает рыдания, Хуайсан узнает в говорящем одного из своих учителей. — Молодой господин, я уверен, Чифэн-Цзунь говорит так не со зла. Он лишь сильно переживает за вас и ваше обучение, ведь вы наследник великого клана! Наставник улыбается тепло и искренне, и тревоги Хуайсана понемногу расходятся, а слова брата, застывшие в мыслях жутким предречением, теперь теряются меж наставлений учителя. Чужая ладонь ведёт кисть плавно и неспешно, пока пальцы юного господина Не удерживают край тонкого бумажного холста. — Учитель, не слишком ли бледный хвост у этой птицы? Чернила, кажется, совсем засохли! — Погодите, молодой господин, я принесу вам новые. Нет нужды пачкать ладони. Вечер опускается на Нечистую Юдоль незаметно, и наставник почтительно склоняется перед сидящим, заставляя Хуайсана наконец оторваться от созерцания расписного полотна. Младший господин Не, заметив, что собеседник собирается покинуть покои, спешно останавливает того, удерживая чужую ладонь в своей. Учитель стар, и хорошо разбирается во многом, и уж если и говорить о подобном, то точно с ним! — Учитель, скажи! Есть ли кто-нибудь, кто нравился тебе так, что сердце гудит? Наставник непонимающе глядит на того, а затем смеётся — по-доброму и просто, вновь склоняясь к Хуайсану. — Милый господин, так было, когда я впервые встретил свою супругу, если вы толкуете о любовных чувствах… Но, позвольте же узнать, кому отдаёт свое громкое сердце юный господин? — Не Хуайсан! Словно гром средь ясного неба, голос Минцзюэ обрушивается на беседующих, заставляя мигом отпрянуть друг от друга. Хуайсан испуганно глядит на возникшего в дверях брата, вновь ощущая подступающую тревогу — что же Глава клана Не, до того безучастный к вечерним занятиям брата, ищет здесь в подобный час? — Глава клана! — Оставь нас. — Доброй ночи, Глава! Оставшись наедине со старшим, Хуайсан разом заносит перепачканные тушью кисти, заранее ожидая упрёка за собственное безделье и непочтительность. Но Минцзюэ вдруг подаётся навстречу, в пару шагов преодолевая расстояние до Хуайсана, и младший недоумевающе поднимает глаза — брат мягко надавливает на вытянутые руки, опуская их по бокам. — Стой. Глава клана Не внимательно разглядывает лицо напротив, и, расценив удивление брата, как достаточно благостное состояние духа — запускает руку в подол одеяния. Он с недюжинным упорством продолжает хмуриться, рассчитывая, что Хуайсан не заметит смятения на привычно-собранном, почти каменном лице, потому как прийти сюда самолично, для Минцзюэ — и без того тяжёлое решение. Но Хуайсан замечает — чувствует, как щёки заливает краска, и, опуская глаза ниже, цепенеет в таком изумлении, словно сами небожители спускаются к нему в цзинши. Но дорогой сердцу шёлковый веер, покоящийся в раскрытой ладони старшего, заставляет Хуайсана восхищённо вздёрнуть голову вверх. — Ты обронил, забери. Взгляд Минцзюэ по-прежнему твёрд. Он сжимает челюсти, когда прохладные пальцы касаются его рук так нежно, что хочется взвыть, а в голове разом мечутся столько чувств, что потуги облечь их в слова — подобны пытке. Старший молчит, глядя в глаза напротив — он знает, как резкие слова и грубые ладони ранят Хуайсана, и как будут ранить снова, оттого как всё, что хорошо умеет Минцзюэ — это защищать младшего, как защищает своего щенка дикий волк, раненый охотником; это воспитывать строгостью, а не добротой и лаской. Минцзюэ двадцать один, и вся его жизнь — нескончаемое поле боя, где он сражается за своих подчинённых; за земли, на которых резвятся дети, трудятся взрослые и доживают свои дни почтенные старики. Минцзюэ двадцать один, и он нужен своим людям справедливым и сильным Главой, а не жалким льстецом или трусом, готовым сложить оружие по первому приказу нового тирана. Минцзюэ двадцать один, и за его широкими, вкось исчерченными шрамами плечами — целый орден. И один, слишком ранимый, слишком хрупкий для этого мира младший брат. Хуайсан не произносит ни слова в ответ, непозволительно долго задерживая пальцы на горячей, сухой коже. Он ясно чувствует всем своим естеством — в брате творится борьба, распаляющая и без того встревоженный дух Минцзюэ. Но сейчас собственное сердце бьётся так отчаянно, что Хуайсана ведёт, словно хмельного. Младшему господину Не всего пятнадцать, и его чувства глубокие, словно горное озеро; бурные, что талый весенний ручей. Хуайсану пятнадцать, и ему нестерпимо хочется вытащить наружу всё то, что таится внутри; то, что младший готов вместе с ладонью вложить в руку старшего, не потребовав ничего взамен. И когда Хуайсан несмело протискивает пальцы в сжатую ладонь брата, Минцзюэ позволяет порыву чувств накрыть с головой, будто подступившей волне смести прибрежный ил. Он готов сопротивляться любой нечисти — но перед Хуайсаном, его Хуайсаном, в сердце теплится только необъятная, почти звериная, нежность. Не расцепляя рук, старший подносит кисть брата к лицу, прижимая влажные губы к коже — туда, где алеет память о том, какой становится рядом с ним чужая непокорность. — Дагэ… Хуайсан закрывает глаза, спешно втягивая воздух подрагивающими губами, и в кромешной темноте остаётся только родной голос, заполняющий собой всё вокруг негромким, утробным звучанием. — Больно? Минцзюэ ещё удерживает призрачную нить надежды — пусть Хуайсан отстранится сам. Пусть тот промолчит, или вовсе — убежит прочь, ведь на слова у старшего не остаётся ни сил, ни воздуха в легких. Но Хуайсан смотрит прямо на него. И Глава клана Не выпускает чужую кисть, пальцами перехватывая подбородок младшего. Хуайсан шепчет — едва слышно, будто боится того, что последует дальше. — Нет, Дагэ. Навязчивая, горячечная тяжесть сознания наконец оставляет старшего — внутри остаётся место лишь для вкрадчивых, тихих слов Хуайсана; для него одного. Минцзюэ выдыхает жаром в приоткрытые губы, и, притягивая лицо брата, накрывает те своими. Непреступаемая прежде грань, проведённая меж ними киноварной полосой, сминается под нетерпеливыми и горячими столкновениями губ. И, ощущая, как тело враз заполняется жаром, Глава клана Не склоняется ближе, позволяя чужим ладоням опуститься на отворот одеяний. Младший господин Не едва перехватывает воздух, двигаясь навстречу напористой силе Минцзюэ. Ноги словно теряют твёрдую опору, и, судорожно вцепившись в ткань одеяний старшего, Хуайсан вкладывает в собственный, неумелый ещё поцелуй, все тепло, весь трепет — без остатка. Губы обхватывают чужие — поочерёдно, в спешке соскальзывая от влаги, и младший чувствует, как Ци, текущая в меридианах, будто закипает в нём. — Дагэ… Брат… Минцзюэ! Старший разом одёргивает голову, приоткрывая рот в жадном вдохе — шёпот болезненным ударом прошибает виски, и тот резко встряхивает плечи Хуайсана, приводя брата в чувства. — Чтобы сейчас же улёгся спать! Завтра вечером ты отправишься в Гусу, старейшина Лань будет ждать тебя. И прежде, чем младший успевает произнести хоть слово, брат растворяется в сумраке, захлопывая дверь покоев с такой силой, словно внутри сидит не кто иной, как Глава клана Вэнь, заключённый под стражу! Хуайсан проводит пальцем по ещё припухшим, будто раскалённым губам, обессиленно роняя ладонь на подол ханьфу. Он чуть прикрывает глаза, вновь и вновь проживая произошедшее — мысли, словно силясь надломить голову, бьются пульсирующими толчками. Хуайсану пятнадцать, и он совершенно ничего не смыслит в любовных науках — но чувства, почти разрывающие собственное, напрочь загнанное от волнения сердце, заставляют младшего господина Не с рваными выдохами рухнуть на гладь постели, подтягивая ближе подрагивающие колени.

***

Глава клана Не, осторожно прислонившись к двери покоев младшего, терпеливо выжидает, пока внутри погаснет свет. Удушающая сладость летней ночи отступает, и Минцюэ неспешно переводит дыхание — лучшим решением будет отослать Хуайсана в Гусу сейчас, где под бдительным взором Лань Циженя и его адептов, тот будет дожидаться окончания военных действий. Старший господин Не опускает широкое лезвие Бася, выдыхая с гортанным хрипом — ему необходимо отмести вольности прочь. Всему случившемуся виной распущенность и слабость духа Минцзюэ, которой не место рядом с Хуайсаном! Да и Лань Циженя непременно стоит попросить особенно пристально приглядывать за младшим, раз уж у того уйма времени на то, чтобы беседовать на любовные темы с наставниками, и уж тем более — практиковать! Но, прижимая ладонь к остывшим губам, Глава клана Не искренне старается не думать о том, сколько времени есть у него самого.