Когда приходит зима

— Ты с кем-то расстался, да? — спросила его Пик, когда они прогуливались до ее дома пешком вечером шестнадцатого сентября. Погода была чудесная для осени, уже не жарко и еще не холодно. То, что надо. На небе сгущались серо-синие тучи, намекающие о вероятном ночном дожде. Вот-вот нагрянет новая, тридцать девятая зима. Эрвин, услышав этот вопрос, посмотрел на девушку. Он не мог назвать ее своей подругой — отношения у них были чисто приятельские — но это, почему-то, не мешало откровенничать временами. Возможно, дело было как раз в том, что они друг для друга никто, незнакомцы. Отсюда и легкость в общении. На Пик были серый жакет и серая юбка, на ногах — черные мокасины, делающие ее образ еще более печально-унылым, чем обычно. — Да, — просто ответил альфа, хотя даже ни с кем не встречался. — Вы развелись? — осторожно уточнила Пик, и Эрвин вскинулся: — О, нет, мы не были женаты. Эрвин не знал даже, что чувствует по этому поводу. И чувствует ли хоть что-то. Представить себя и Леви в браке казалось невозможным. Леви Смит, это даже звучало как-то противоестественно. — Понятно. Прости, если это больная тема. — Ничего, просто… Это случилось недавно, — непонятно зачем пояснил альфа, вспоминая опостылевшие июнь и июль. — В июне, и я еще не совсем забыл. — Свежая душевная рана, — сказала Пик, печально улыбнувшись. — Извини, что лезу не в свое дело. Давно хотела спросить, но ты был такой отстраненный, боялась надавить. Эрвин искренне считал, что любопытство — не грех. Правда, он слегка подустал от слухов вокруг своей скромной персоны, и надеялся, что это прекратится, стоит ему выйти из порочного круга Аккерманов. Однако ребята из фонда, наверняка, тоже обсуждали его, и это нормально. — Ничего, все в порядке. В его жизни все в порядке. Это правда. — Почему вы расстались? — спросила девушка. Они перешли дорогу вместе с большой группой пешеходов, торопящихся кто домой, кто на работу, кто развлекаться. Открывались ночные клубы, закрывались офисы. Эрвин подумал несколько секунд, как ответить так, чтобы не прозвучать грубо или заносчиво. На уме было несколько красочных эпитетов о всех, кто принял участие в казни его недоотношений. — Потому что обстоятельства так сложились, — терпеливо объяснил Эрвин, не видя смысла скрывать очевидное. — И, кажется, это была игра в одни ворота, если ты понимаешь, о чем я. — Понимаю, конечно. С твоей стороны? — Да. Поговорим о чем-нибудь другом? И они легко перешли на более безопасные темы. Обсудили Майка и его странное чувство юмора, инвесторов и каких-то знакомых Пик. Эрвин говорил и слушал, но нить разговора иногда от него ускользала. В голове из-за поднятой ранее болезненной темы было немного не то; альфа невольно вспомнил, как гулял зимой с совершенно другим человечком. Вздохнув, мужчина заставил себя сконцентрировать внимание на этом вечере и на этой прогулке. Все-таки, его товарищи, друзья и прочие люди, играющие иногда роль собеседников, заслуживали внимания. Свой гребаный эгоизм Эрвин старался усмирить, у него это прекрасно получалось еще со встречи с Томом Аккерманом. Черт. Проводив Пик до подъезда и дождавшись, когда девушка включит свет в своей квартире и помашет ему из окна, Эрвин отправился обратно. Странная все же была эта Пик, но альфа уже не удивлялся. Он по жизни привлекал и отчего-то сам тянулся к не совсем обычным личностям. Его же как-то угораздило подружиться с Элайджей, да так крепко, что тот, как сорняк, врос во все аспекты его жизни. А ведь одноклассников, а потом и одногруппников было много. Но он подружился с Элайджей, и что в итоге? Теперь у Эрвина не осталось ничего, кроме рекомендации от него. О, Эрвин оценил рекомендацию от Элайджи, полученную по почте — трудолюбивый, ценный кадр, жаль терять, всего ему наилучшего. Неизвестно, была ли это шаблонная заготовка или Аккерман потратил время и написал ее сам — Эрвина это и не интересовало вовсе. Документ от Элайджи ощущался, как билет в любую компанию и на любое место. Добро пожаловать, куда хочешь, дорогой бывший лучший друг, и пошел ты нахер! Забавно, но, задавая себе простой вопрос — жалеет ли он о том, как круто поменял свою жизнь из-за какого-то мальчишки — Смит смело отвечал, что нет. Жизнь до встречи с Леви была неплохой, спокойной, но именно после их случайного столкновения на веранде заиграла новыми красками. Прочие увлеченности, которых до Леви было немало, стали какими-то незначительными. Отбрасывая прочь негатив, Эрвин находил это странным и удивительным, но глубоко не вдумывался. Смаковать собственное поражение — развлечение на первую неделю после увольнения, хватит с него. Думать предстояло о новой работе, на которую Эрвин устроился, чувствуя себя морально готовым к отдаче рабочему процессу без депрессивного сумасшествия. С Аккерманом-старшим он больше связаться не пытался. Вероятно, жизнь их рассудит в итоге — столкнет вместе через несколько лет где-нибудь на общей встрече, которые могут начаться тогда, когда произошедшее перестанет быть таким травмирующим для всех. Например, на встрече по случаю появления ребенка Нанабы или выпускного Софии Бернер. Вероятно, они даже поговорят по душам, и Эрвин расскажет, как все было для него, объяснит ситуацию со своей, непострадавшей стороны. А пока… Пока видеться с Аккерманом не только не было возможности, но и практического смысла. Никаких новостей или контактов Леви Эрвин тоже не искал. Дойдя до оставленной на другой улице машины, альфа поднял взгляд в небо и оценил вероятность скорого дождя. Казалось, что уже накрапывает; несколько мелких капель ударились о лобовое стекло, и Эрвин вздохнул. Его и так беспокоила проблема со сном, а под шум дождя засыпать будет еще сложнее. С утра асфальт и газонные дорожки будут мокрыми, и поднимется запах мокрой земли; с утра же альфе предстояло отправиться в новый офис, к которому он еще не очень привык. Компания, на которой в итоге остановил выбор Эрвин, была в десятки раз меньше транснациональной корпорации Аккермана и базировалась только в их стране. Не тот объем работы и не те деньги, но управленческая должность такого типа имела весомые для альфы сейчас плюсы. Командировки намечались, но не такие длительные, как прежде; не было напряжения, присущего работе под начальством близкого человека. В целом, свое нынешнее состояние в рабочем аспекте Эрвин назвал бы достаточно комфортным. После прежнего места это напоминало санаторий, и от этого отчего-то становилось по-мрачному весело. На вечер у альфы были припасены какой-то современный тупой боевик и таблетки со снотворным эффектом. Не настоящие снотворные, поскольку за рецептом нужно обращаться к врачу — а любой специалист выявил бы у альфы тщательно скрываемую, вялотекущую депрессию. Все, чего Эрвин хотел, подъезжая к своему дому, это принять душ. После суетливого дня не могло быть ничего лучше. Конечно, есть еще варианты — чисто теоретические, потому что эмоциональная импотенция нехило влияла на организм и физически, не позволяя получать полноценного удовлетворения. Мастурбация под любимое когда-то порно доставляла короткое, какое-то пустое удовольствие. На стенде у подъезда, как обычно, повесили несколько новых объявлений. Эрвин машинально скользнул по ним взглядом, ища в кармане ключи для входа в подъезд. Дождь набирал силу, поэтому альфа шагнул под козырек, чтобы не намокнуть. Выложенный временно из кармана телефон показал полученное смс от оператора, заставившее мужчину нахмуриться и на пару секунд прекратить поиски ключей. Нанаба звонила ему — и не дозвонилась, очевидно. Не то чтобы Смит не ждал ее звонков, но было кое-что странное. Звонков было пять, а подруга не отличалась истеричностью. Вздохнув и невольно обеспокоившись, Эрвин набрал номер Нанабы прямо там, под козырьком; теперь подруга оказалась недоступна, и холодный женский голос попросил альфу перезвонить позже. Эрвин решил не заморачиваться раньше времени — возможно, вопрос, по которому Нанаба звонила, уже решился, и они смогут обсудить это позже. Например, завтра. Да, определенно, так и стоит сделать. В остальном вечер продолжался спокойно. Откровенно говоря, альфа гордился своей выдержкой, этим душевным равновесием, что смог поймать после своего постыдного срыва. Да, все-таки занятость очень помогала. На каком-то интуитивном уровне альфа ощущал, что лучше не оставаться одному подолгу в квартире. Это грозило сумасшествием, хотя нотки пряного запаха давным-давно выветрились, не оставив и следа. Правда, остался один-единственный след в квартире, постоянно напоминающий об омежке и его непредательстве. Оцарапанный и немного, кажется, отколовшийся уголок тумбы, на которой когда-то весьма фривольно восседал подросток, цеплял взгляд альфы каждый чертов раз, когда он приходил на кухню. Но не Леви оставил этот след, поэтому, если и можно было раздражаться, то только на себя самого. Это Эрвин запустил в тумбу ту самую бутыль, вызвавшую осуждение Тома Аккермана, в ночь после встречи с ним. Леви был лишь причиной, а не виновником. Причем не первопричиной даже, так что… Нет, лучше об этом не думать. Боевик оказался современным, а от того скучным. Вместо внимательного погружения в сюжет (если бы он там вообще присутствовал), альфа чатился с Анди. Получая свежие селфи из солнечной Америки от не менее солнечного омеги, на фоне которых мелькал какой-то другой темноволосый мужчина, Эрвин ставил лайки, впервые за все время дружбы с омегой не испытывая и доли ревности. Альфа и сам не заметил, как задремал где-то в ожидании ответного сообщения, завалившись на диван. Нужно было сделать это в кровати, но кто его осудит? Кому вообще какая разница, чем он занимается? Будильник с веселой мелодией, оповещающей о начале нового дня, прозвенит в семь утра. А до этого момента Эрвин предоставлен сам себе, и его времяпровождение никого не касается. В этой безалаберности Смит видел особый вид свободы; это одиночество, такое выверенное и устоявшееся, работало, как защитный механизм — и одновременно мешало построить жизнь, как у всех нормальных людей. Одиночество не равно свободе, но особая прелесть и романтика в непринадлежности кому-либо присутствовала. Правда, были и минусы в этой свободе. Люди, кажется, считали, что его можно беспокоить в любое время дня и ночи. Well you look like yourself But you're somebody else Only it ain't on the surface Well you talk like yourself Эрвин простонал, приоткрывая глаза. Телевизор освещал комнату кадрами из бессмысленного боевика. Дождевые капли громко барабанили в окно. No, I hear someone else though Now you're making me nervous Черт возьми, ему нужно взять за привычку отключать у телефона звук на ночь. Упавший с дивана и раздражающий резким звуком телефон обнаружился на полу рядом, перевернутый светящимся экраном вниз. Гаджет все никак не унимался; альфа, опустив голову обратно на грубую обивку и пошарив вслепую рукой, нашел его и поднял. Если это опять Нанаба, ее вопрос должен быть очень-очень важным, иначе Эрвин подумает над правилами их общения. Не подумает, конечно, Нанаба ему слишком дорога. Но это была не Нанаба. На экране — новое сообщение от Анди, которого альфа не дождался, и имя Ханджи Бернер во входящем звонке. Поднеся телефон к лицу и щурясь, Эрвин пару секунд посмотрел на это имя в недоумении. В чем, собственно, дело? Перевалило за полночь, а ночные звонки не бывают хорошими. В голову ударила мысль: что, если с кем-то из друзей произошла беда? С Нанабой? Или с Элайджей? — Эрвин, прости, я разбудила тебя? — вместо приветствия затараторила Ханджи совершенно непохожим на себя тоном, и Эрвин еще больше напрягся. — Знаю, уже поздно, но кое-что случилось. Ты уже в курсе? — Я не… Я не знаю, о чем ты, — пробормотал альфа, устало потирая переносицу. — Что случилось, Ханджи? Что-то с Моблитом или Софией? Тебе нужна помощь? Ханджи тут же откликнулась с неприкрытым облегчением: — Ой, не дай Бог. С ними все в порядке, правда, они оба сейчас на ногах вместо того, чтобы быть в постелях. Эрвин, ты прости, что я разбудила тебя, просто хотела сказать, если ты уже в курсе… То есть, если к тебе уже приходили или обращались… Речь Бернер, как всегда, перетекла в какие-то пространные объяснения. — Я ничего не понимаю, Ханджи, — честно признался альфа, медленно садясь на диване. Спина уже ныла из-за неудобного положения, а к утру заставила бы вспомнить Эрвина его истинный возраст. Судя по звукам, рядом с Ханджи происходило какое-то движение. — Дело в том, что… Так, подожди минутку… — вновь заговорила Бернер, шумы усилились, и голос подруги зазвучал уже слегка приглушенно. — София, пусть спокойно примет душ! Принеси ему полотенце и ложись спать, тебе рано вставать!.. Боже! Эрвин, ты еще тут? — голос обрел прежнюю громкость, хотя Ханджи явно шептала, стараясь не греть чужие уши. — Да. Какого черта у вас там происходит, Ханджи? — Леви пришел к нам минут двадцать назад, — наконец, объяснила подруга. Эрвину показалось, что он ослышался или что-то не так понял. Или все еще спит, ибо происходящее все больше напоминало полуночный бред; они с Ханджи не обсуждали Леви, вообще не трогали эту тему. Эрвин не пытался узнать, знает ли подруга, как поживает разбивший ему сердце легкомысленный омежка, а сама Бернер ничего не рассказывала, тонко чуя по его состоянию, что говорить что-либо не стоит. Так Эрвину будет проще, так он быстрее забудет. Но сейчас. — Весь мокрый, промерзший. Я позвонила тебе, потому что думала, что тебя уже дергали по этому поводу. — Почему меня должны дергать? Как меня это касается вообще, Ханджи? — прямо спросил Эрвин, все еще не понимая, что происходит и причем тут он сам. — Леви ушел из дома. Что-то шевельнулось в глубине души; какая-то уснувшая эмоция проснулась в нем, и Эрвин нахмурился, не осознавая еще, что чувствует. Слова Ханджи не привели его в ужас и не вызвали шквал беспокойства, но… Однажды я пытался сбежать. Голос Леви прозвучал в голове так отчетливо, будто это было вчера. Эмоция внезапно стала сильнее, и альфа ответил ожидающей его ответа подруге: — В каком это смысле? Ханджи, это шутка, что ли? — Ох, нет, слушай… София, я сказала тебе лечь в постель! И что? Нет, я сама ему постелю, господи!.. Прости, Эрвин, — строго отчитавшая дочь Ханджи вздохнула. — София взбудоражена внезапным появлением Леви. Если честно, мы все немного нервничаем, — подруга как-то неловко и невесело рассмеялась. — Мы уже спали, когда он пришел. Попросил переночевать и сказал мне, что ушел из дома. Малыш так расстроен, мне кажется, он немного не в себе. Эрвин, я боялась, что его родители что-нибудь подумают на тебя и придут. Мало ли. Поэтому решила сразу позвонить. — Нет, ко мне никто… — начал было Эрвин, но осекся. Нанаба. — Нанаба звонила мне несколько раз, но у нас не вышло пообщаться. Блять, неужели… Неужели кто-то подумал или допустил, что Эрвин может быть причастен к этой выходке? — Леви ничего не говорит толком, только попросил не сообщать родителям, где он, — продолжила Ханджи. Смит выключил раздражающий и мешающий сейчас думать телевизор. — Ты понимаешь, да? То есть они не знали, где он, все это время. Даже не знаю, сколько он пробыл на улице. Я отправила его греться под горячий душ и, конечно, сразу позвонила Элайдже. Элайджа во Франции, там что-то не то со связью. Короче, я уже звонила Тому, он скоро будет здесь. Эрвин, он в такой ярости, это пиздец. Странно, что он еще не вломился к тебе, он ведь думал, что ты преследовал Леви или что-то типа того, — теперь в женском голосе звучала неприкрытая неприязнь, и оглушенный новостями Эрвин ощутил смутную признательность к подруге за все, что она делает. — Не хотела бы я его видеть здесь, но что поделаешь. Бедный малыш… — А что сам Леви? Что случилось, он рассказал? — представив омежку блуждающим под дождем, альфа поежился и ощутил что-то еще, защекотавшее грудь. — Ханджи, он сам-то в порядке? Он… не ранен? Бога ради. Еще пару часов назад Эрвин был абсолютно спокоен и не думал ни о чем таком. Сейчас же он сидел, обуреваемый непонятными эмоциями, и не знал, хочет ли он вообще их чувствовать. — Нет, только замерз… Одежда вся насквозь. Он и сумку с собой притащил, полупустую, — голос подруги внезапно сорвался, и Ханджи засопела. Благодарность к ней росла в душе альфы. — Эрвин, может, мне не стоило звонить его родителям? Может, я должна сообщить в… Ну, в ювеналку? Может, так было бы правильнее, ведь наверняка случилось что-то ужасное, раз малыш пошел на такое. — Но Леви семнадцать. — Он несовершеннолетний. Система правосудия в этом плане работает очень жестко, — припечатала Бернер, внезапно раздражаясь, но Эрвин понял, что ее чувства направлены не на него. Они направлены к Аккерманам, доведшим ребенка до такого поступка. — Прости, пожалуйста, что я тебе это все вывалила сейчас. Я думала, Том уже приходил к тебе, и ты переживаешь, хотела позвонить и рассказать, что с Леви все хорошо, он у меня… Я ведь знаю, несмотря ни на что, он важен тебе. Хотела успокоить, а получилось наоборот. Действительно. Эрвин вспомнил вдруг, что омежка уже делал нечто подобное. То есть — не только говорил о своих детских выходках, но еще и вполне реально едва не устроил ему сердечный приступ в Америке. Тогда подросток оправдался тяжелыми новостями о смерти любимого деда, а сейчас-то что? Что должно было произойти, чтобы Леви повторил свой подвиг с побегом? И ведь гораздо хуже, от Смита-то он с вещами не уходил. Наоборот, тогда все вещи и документы оставались на месте, и это пугало больше всего. Что, черт возьми, с Аккерманами не так? Эрвин понимал, что характер у омежки сложный, но что с него взять — подросток, ребенок из непростой семьи. Но взрослым не было оправдания, и Смит уже не столько испытывал тихое раздражение, сколько начинал по-настоящему злиться на родителей его омеги. Они, по сути, отняли его у него, и в итоге не делают счастливым. Пришлось напомнить себе, что Леви никто не отнимал. Он сам так решил. Это внезапно отрезвило, и Эрвин вспомнил, что не имеет права интересоваться омегой. С другой стороны, он ведь взрослый, а Аккерман-младший ребенок. Волноваться за ребенка — совершенно нормально, для этого не нужна даже какая-то особая причина. Не нужны особые чувства. Не преследуйте меня больше. Но забота издалека — это не преследование, верно? — Спасибо, что позвонила и рассказала, — ответил Эрвин, наконец, когда тишина на линии стала до неприличного долгой. Альфа по-прежнему не понимал до конца, что чувствует по поводу случившегося, кроме злости к старшему поколению Аккерманов. — Если нужна будет какая-то помощь, я всегда на связи, хорошо, Ханджи? Альфе хотелось спросить так много всего, но он не мог этого сделать. Дела Леви никак не касались его уже несколько месяцев. — Ага, — тихо сказала Бернер. — Так что, если тебе снова будет кто-то звонить, просто говори, что Леви у меня. Еще раз прошу прощения, что разбудила. — Если бы ты не сделала это, было бы гораздо хуже, — честно признался Смит, ведь они оба все прекрасно понимали про его отношение к омежке. Как же глупо. Короткое молчание прервалось осторожным вопросом от Ханджи: — Спокойной ночи? — Да, спокойной ночи, — без уверенности подтвердил Смит, которому самому было смешно от этого пожелания. Ночь определенно не будет спокойной. И она не была; они распрощались, и Эрвин отправился в спальню, чтобы лечь спать, как нормальный человек, в свою кровать. В итоге он несколько часов пролежал, разглядывая потолок или стены. В голову лезло разное и неприятное. Представлялось, какие причины могли заставить подростка подставить родителей и самого себя. Одна причина была хуже другой, и Эрвин заставлял себя не вдумываться в это. Он не знал правды и, скорее всего, не узнает. Это чужая семья и чужие проблемы, к которым он уже не причастен. Убравшись подальше от Аккерманов, альфа выполнил многочисленные просьбы о прекращении преследования омеги, и большего они от него требовать не имели права. Эрвин отдал все, что у него было, самое ценное, что у него было. Ни одна жертва не сравнится с жертвой собственного сердца. Сердца, которое предательски сжималось от мыслей, как мальчишка оказался под проливным дождем и промок, как он добрался до Ханджи, и почему именно к ней. На периферии сознания отчего-то мелькнула легкая обида на то, что Леви, оказавшись в беде, не пришел к нему. Но это было совсем уж смешно, и альфа понимал, что в нем говорят остаточные собственнические чувства. И он на них права не имел. Зачем Леви обращаться к нему, если альфа ему не нужен? Даже в какой-то степени приятно, что омежка не стал пользоваться своим положением и очевидным отношением Эрвина к нему. Ибо Смит понятия не имел, как отреагировал бы, заявись к нему Леви посреди ночи.

* * *

На следующий день был ад на Земле. Во-первых, Эрвин, окончательно вымотавшись и вырубившись часов в шесть утра, проспал будильник и опоздал на работу. Благо, его дирекция отнеслась к этому с пониманием; у них вообще изначально сложились достаточно хорошие отношения, и Смит чувствовал, что его ценят (и надеялся, что на это никак не повлияла блестящая рекомендация от личности такой величины, как Элайджа). Во-вторых, голова альфы была занята не работой, а совершенно другим. Автоматически Смит выполнял возложенные на него функции, но думал о другом. Как там Ханджи? Что в итоге стало с Леви? Как прошла встреча с Томом? Эрвин не понаслышке знал, как этот омега может влиять, когда хочет. На Ханджи, правда, вряд ли это подействовало бы. Она бета, а еще она никогда не испытывала к Тому каких-либо теплых чувств. Это для альфы Том оставался неприкосновенным врагом, а для других — обычным соперником, которого можно сразить одним обращением в ювенальную юстицию. Ханджи звучала вполне серьезно. Эрвин, опуская всю свою давнюю историю с Аккерманами, в чем-то даже поддерживал эту идею. Только вот он знал — это невероятно ухудшит положение семьи и попросту разрушит ее репутацию. Несовершеннолетний ребенок богачей сбежал из дома и шатался ночью по городу один — прекрасное название для очередной статейки. Стоило бы позвонить Нанабе, но что-то останавливало. Наверное, то, что Нанаба позвонила, когда Леви пропал с радаров его родителей — а значит, она Эрвину не очень-то доверяет. Это стало неприятным открытием и осадком осело на нежелании общаться с Нанабой в ближайшее время. В полдень альфа в очередной раз напомнил себе, что не должен преследовать Леви, и что дела этого подростка его не касаются. Напомнил и сразу же плюнул на это, ибо какого черта? Уже через минуту он набирал номер Ханджи Бернер, надеясь, что интерес не будет выглядеть жалким. Не хватало еще, чтобы подруга начала по-настоящему жалеть его за неуместные чувства к омеге. Только услышав приветствие подруги, Эрвин тут же спросил: — Знаю, возможно, пожалею об этом, но… Как у вас там дела, Ханджи? Какие новости? — Ночь не прошла спокойно, да, Эрвин? — уставшим голосом ответила женщина. — Вообще. — У меня тоже. И Элайджа освободил меня от служебных обязанностей, кстати, — сообщила Бернер, и Эрвин пораженно выпалил: — Эта сволочь тебя уволила?! — Ой, нет-нет, — быстро ответила Ханджи, тут же взбодрившись. От сердца отлегло. — Не в этом плане, он дал мне выходные, чтобы я присмотрела за малышом до тех пор, пока Эл не вернется. Он должен прилететь, как только сможет, скорее всего, завтра. Так что я сейчас дома с Леви. Мы одни, и он спит. Омежка в безопасности и в тепле, и он спит. Эрвин вновь ощутил то, что уже посещало его ночью: глухую благодарность к подруге за ее заботу о всех вокруг. — Ханджи, ты… — альфа запнулся, подбирая слова, — ты просто лучшая, серьезно. То есть, Том не забрал Леви домой? — Да что там, — смущенно ответила явно польщенная женщина. — Ну, он, вроде как, просто не смог его забрать. Он приехал, я не слышала, о чем они говорили, но в итоге Том попросил позволить Леви погостить в моем доме до приезда Элайджи. Господи, Эрвин, если бы не мое отношение к Элу, я бы просто позвонила в полицию, клянусь тебе. Том Аккерман все-таки сумасшедший. Оставить ребенка у друзей, не сумев решить проблему самостоятельно и возложив ее на мужа — просто браво. Эрвин понятия не имел, насколько нужно быть не в ладах с собственным чадом, чтобы такое произошло. — И как Том тебе все это объяснил? — спросил альфа. Его заказанный бизнес-ланч остывал на столике, к нему даже не притронулись. Аппетита не было, клонило в сон, и в целом Смит чувствовал себя разбитым после такой ужасной ночи. — У него должно быть весомое оправдание тому, что происходит в его ебанутой семье. — Никак. Я потребовала объяснений, но он сказал, что это касается только его, Элайджи и Леви. Представляешь? Мне очень хотелось сказать, что это может касаться еще и полиции, но я сдержалась. Ради Эла, хотя… Я пока не знаю причин, но клянусь тебе, Эрвин, я всю душу из Аккермана вытрясу, когда он явится, — что-то Смиту подсказывало, что так и будет. Уж больно воинственным тоном это сказано, слишком любящая Леви Ханджи злится на ситуацию. — Правда, Том после разговора с Леви уходил с таким лицом, будто… Не знаю. Странно все это. А как ты сам, Эрвин? Ты работаешь сегодня? — Как всегда. — Понятно. Я вот пока буду дома ухаживать за малышом. Вообще-то, Том попросил меня, чтобы Леви и шагу на улицу не делал, но черта с два ему, правда? Я что, должна приковать малыша наручниками или запереть его в комнате? Сумасшедший. Эрвин и не знал, что способен испытывать такие сильные эмоции сейчас, и они были негативные. Том так кичился своим желанием защитить Леви и делать его счастливым, и что в итоге? Его ребенок уходит из дома к друзьям семьи, не найдя, видимо, другого выхода. На самом деле, казалось странным то, что омежка не пошел, к примеру, к своим друзьям. К Эрену. Так ведь правильнее, если размышлять, как подросток — или Эрвин уже настолько постарел, что просто забыл, каково это, быть подростком. — Да уж, это полное безумие. С другой стороны, если Леви расстроен, он может сделать что-нибудь неприятное. Думаю, Том просто понимает это. Ханджи помолчала, а затем спросила с нескрываемым интересом: — Что он может сделать, Эрвин? Альфа помялся, жалея уже, что открыл рот. Но деваться было некуда; тем более, это была Ханджи, и ей можно доверять. — В Америке он как-то раз ушел из дома и пропал, не оставил ни записки, ничего. Нашелся по счастливой случайности. И, Ханджи, скажу сразу, что я ничего ему не делал. Это случилось после смерти отца Эла, Леви был расстроен. — Просто потрясающе, — мрачно отозвалась Бернер. — Ну, посмотрим, чем в итоге все обернется. Я жду Эла и нормальных объяснений, а не этого цирка, что мне устроили здесь ночью. Мы в итоге спать легли часа в три утра. Эрвин, я хочу спросить у тебя кое-что, ладно? — Давай, — заранее осознавая, что речь пойдет о чем-то щекотливом или неприятном, ответил альфа. От бизнес-ланча в дело пошел только крепкий чай, остальное можно было смело возвращать на кухню. — Честно говоря, утром я немного пожалела о том, что позвонила тебе вот так, ночью. Я просто перенервничала тогда. Ну, ты понимаешь… Эта тема сложная. И для тебя, и для всех нас, а я тут еще заставила тебя… Ой. В общем, скажи прямо, мне стоит рассказывать тебе о делах Леви? — подруга, конечно, задала самый острый из всех вопросов. Эрвин промолчал, и Ханджи продолжила: — Эрвин, если ты не хочешь об этом слышать, просто скажи, и я больше не буду говорить об Аккерманах. Ты и слова не услышишь о них, клянусь тебе. Я не хочу, чтобы тебе было тяжело. Невероятно справедливое замечание. Эрвин задумался на несколько секунд, пытаясь разобраться, что он чувствует, думая о произошедшем, и чувствует ли что-то кроме логичной неприязни к людям, портящим жизнь подростка. К своим облегчению и одновременно ужасу альфа понял, что, кажется, не чувствует ничего, кроме легкой злости, раздражения и чистой жалости к объекту своих чувств. Все остальное — больное и запретное — надежно спрятано в глубине души, и об этом кому-либо знать больше необязательно. Там оно когда-нибудь и умрет. — Я справлюсь с этим, Ханджи, — стараясь звучать уверенно, ответил Смит. Он подумал еще немного и добавил: — Ты права, Том мог и ко мне заявиться, а я бы даже не понял, за что. Будет лучше мне знать о новостях. Леви… Надеюсь, Леви будет в порядке. Это все, чего я хочу. — Я тоже, Эрвин, я тоже. Ну что ж, у Эрвина был и оставался один союзник. Он и Ханджи, они оба были на стороне Леви, что радовало. И это, пожалуй, было единственным позитивным моментом за последние несколько месяцев.

* * *

Следующие дни ничего не поменяли. Ничего, кроме направления мыслей Эрвина в моменты отвлеченности от рутинных дел. Он по-прежнему работал, по-прежнему общался с одними и теми же людьми, по-прежнему существовал в режиме последних нескольких месяцев. При этом появилась новая вводная — он не мог забыть о том, что Аккерман-младший совершил побег к Ханджи Бернер. Эрвин все еще не мог до конца поверить, что это правда. Но сообщения от Ханджи доказывали, что он не сошел с ума, и ему ничего не привиделось. Ханджи Бернер: Эл должен прилететь сегодня, Леви все еще у меня. Кажется, из Софии вышел хороший развлекатель, но я начинаю скучать по работе. Ханджи Бернер: Он даже на учебу не ходит, а ведь у него последний год. Предложу ему сегодня попробовать получить разрешение на домашнее обучение. Нянька из Ханджи получилась прекрасная, это точно. Подробностей подруга не рассказывала, чтобы сберечь, конечно же, его душевное равновесие. Альфа был признателен за это; не хотелось смаковать мысли о том, грустит ли Леви, как он выглядит. Плакал ли он. Умеет ли он плакать вообще. Эрвин должен был держаться от него подальше, он хорошо помнил об этом. Он напоминал себе это каждый раз, когда получал новое сообщение от Бернер. Правда, сообщение, пришедшее ему посреди рабочего дня через три дня после той самой ночи, ввело в ступор. Эрвин едва не споткнулся на ровном месте, идя по коридору. Ханджи Бернер: Добрый день! С новостями из антикризисного штаба, хаха. Вот это заставило закатить глаза. Но на следующем предательское сердце пропустило удар. Ханджи Бернер: Эрвин, я долго-долго думала, говорить тебе или нет, но все-таки скажу, раз ты ранее дал мне добро на все такое. Малыш интересовался тобой. И впервые за длинную историю аккерманокризисных переписок Эрвин поспешно ответил не что-то вроде «Понял». Эрвин Смит: В каком смысле? Ответ от подруги не заставил себя ждать. Ханджи Бернер: Это было еще в первый день, когда мы вдвоем сидели дома. Он спросил о тебе, кажется, он думал, что ты вернулся в Америку. Я сказала, что ты по-прежнему здесь, и он еще больше тогда расстроился. Не знаю, почему. А сегодня утром малыш опять упомянул о тебе, знаешь, он недавно начал хоть как-то разговаривать. И меня, честно, всегда передергивает в хорошем смысле, когда я слышу твое имя от него. В контексте заботы подруги о Леви ее слова часто звучали двусмысленно, только вот это не было забавным, как ни крути. Эрвин прочел сообщение дважды. О нет. Нет. Альфа этого не хотел, это почти приводило в ужас. То, что жило где-то в глубине души и никак не хотело сдохнуть, наконец — глупая надежда — шевельнулось, напоминая о себе. К черту это, нет. Ему больше этого не нужно; это ни к чему не вело. У Эрвина было время подумать о ситуации трезво и все осознать. И любое упоминание о нем со стороны мальчишки… Нет. Ни к чему хорошему это не приведет, однозначно. Всегда будут какие-то жертвы, кровавые или нет. Прежнему Эрвину, наверняка, было бы приятно, что мальчишка помнит о нем. Нынешний же, пережив короткий приступ чистого ужаса, уже с равнодушием понял и принял, что да — он хотел бы заехать к Ханджи и увидеть Аккермана-младшего хотя бы на несколько минут. Раньше — еще до письма Леви — Смит бы помчался к подруге на помощь возлюбленному омежке. Вероятно, именно в доме Бернер между ним и Элайджей состоялось бы уже по-настоящему серьезное выяснение отношений. Эрвин хотел бы оградить Аккермана-младшего от всего плохого в этом мире — но вот смех-то, он даже приблизиться к омеге не мог, ведь омега воспринимал его, как преследователя. Как какого-то старого сумасшедшего извращенца. И приехать к Ханджи Эрвин не мог, просто не имел права себе позволить. Мальчишке и так несладко, а если еще он, Эрвин, его ебанутый преследователь, заявится… Что мальчишка почувствует? Что, если ему станет хуже? Что, если он почувствует себя в ловушке? Бога ради, альфа не хотел навязывать свою персону, тем более тому, кого любил. Письмо все изменило. Еще раньше Смит, анализируя свою нелегкую ситуацию, осознавал, что борьба стоит свеч, если Леви этого хочет. Взаимность омеги играла немалую роль именно из-за его юности. Именно из-за возраста мнение Леви и его желания были приоритетными. И Эрвин ответил, чувствуя себя весьма по-дурацки. Эрвин Смит: Ну, передавай ему привет. Замечательно. Хуже ответа и придумать было нельзя. Он вышел максимально идиотский, но альфа отчего-то не стал его исправлять.

* * *

Не менее идиотским, но коротким и красочным вышел разговор с Нанабой вечером этого же дня. Она сама соизволила позвонить ему, и мужчина прямо ее спросил — в чем дело? Подозревала ли она его в чем-то и, если это так, то по какой причине? Эрвин несколько месяцев как перестал беспокоить Аккерманов вообще. Я предположила, что Леви мог пойти к тебе, например, или ты знаешь, где он. Это просто был один из вариантов, почему это тебя так задевает, Эрвин? Ну, послушай… А потом в город вернулся Элайджа и Нанаба — его верный парламентер — вместе с ним. Иногда Эрвину казалось, что у этих двоих просто тайный, тщательно скрываемый роман. Непонятно даже, на каком этапе и через сколько лет после побега Эрвина в Штаты они так сблизились и сдружились. Когда-то давно связующим звеном между Нанабой и Элайджей был сам Эрвин, общий друг. Теперь же все спуталось так, что не разберешь, кто звено, и кто кому друг. У Смита намечалась первая деловая поездка. Короткая — всего на день — но она ощущалась, как возможность отвлечься. Всего-то знакомство с руководителями главного филиала в соседнем городе, но все было лучше, чем вариться в этой ситуации, к которой он был причастен лишь косвенно, но которая могла на нем отразиться. Не было никакой гарантии, что Леви не виноват в произошедшем сам, что он не просто решил капризничать и показывать характер. А еще не было гарантии, что Элайджа не явится все-таки к Эрвину лично, чтобы продолжить их разговор на кулаках. Поездка прошла неплохо. Мужчина не был ранее в этом городке, хотя он находился не так уж далеко от его родного города; освободившись после встречи с руководителями и предоставленный сам себе, Эрвин прогулялся по достопримечательностям, коих оказалось немного. Набережная встретила его мрачным пейзажем и надоевшим уже дождем. Рабочие в доках боролись с заливающей зону поставки и размывающей грязь по земле водой, открывая аварийные ливневки. Эрвин постоял и посмотрел на их мельтешение, а после отправился в свой отель. На следующий день при въезде в город его встретила Нанаба лично. Эрвин решил не вести себя, как обиженный ребенок, и позволил примирительным объятиям произойти; подруга приехала на рабочей машине, выделенной специально для нее, специально для того, чтобы отвезти Смита домой. Это бы польстило ему, если не ощутимое напряжение, сквозившее между ними теперь. Тем не менее, Эрвин сел в машину без пререканий. Нанаба, умостившись на водительское, живенько пристегнулась, а после обернулась к нему и улыбнулась, надеясь, судя по всему, вернуть былую легкость. — Странно забирать тебя и понимать, что ты работаешь в другом месте, — призналась подруга вдруг, и улыбка ее померкла, когда Нанаба поняла суть сказанного. — Ой, прости. — Мне нравится моя новая работа, — отрезал Эрвин, и они замолчали. Родной город тоже тонул под дождевыми потоками; синоптики обещали самое большое количество осадков за последние годы и в кои то веки не ошиблись. — Я хотела попросить прощения за эту историю, — начала Нанаба издалека. Эрвин молча слушал. — За то, что подумала про тебя. Но, Эрвин, ты был одним из самых очевидных вариантов, а ситуация была отчаянная. Леви сбежал от охраны в торговом центре, выкинул свой телефон. Элайджа едва с ума не сошел, и я тоже. Я просто хотела убедиться, что ты не при чем. Да, как же. Эрвин верил и не верил искренним объяснениям Нанабы, но все-таки решил не заострять на этом внимание. Какой смысл? Со дня выходки Леви социальная жизнь альфы стала невероятно активной, все проявляли к нему, ранее признанному нежелательным лицу, интерес. Но надо же, вау. Нельзя было не восхититься изворотливостью Аккермана-младшего. Жаль только, что она понадобилась в такой вот грустной ситуации. — Проехали, — великодушно бросил альфа. — Не за что извиняться, забудь. Главное, чтобы все это решилось нормально в итоге. Нанаба болезненно поморщилась. Она выглядела уставшей и внезапно как будто постаревшей. — Я собиралась сказать Элу, что мы с Альбертом решили завести ребенка, и на мое место нужно начинать искать кого-то другого. Но то, что случилось, смешало все карты. Эл был не в себе, а у нас первая встреча по усыновлению буквально через неделю. Леви… не нашел время лучше. В обескураженном новостями альфе, услышавшем немой упрек в сторону омежки, проснулось раздражение. — Не нашел, а кто в этом виноват, Нанаба? — справедливости ради спросил Смит, а после добавил уже другим, куда более мягким тоном: — Кстати, поздравляю. — Спасибо, — сухо ответила подруга, поджав губы. Эрвин входил в очень узкий круг людей, которым была известна самая болевая точка Нанабы. Говорить на эту тему не решались, уж слишком она была щекотливой. Но что, что Нанаба и ее муж решились на усыновление, радовало, и понятно, почему подруга так остро реагировала: она банально нервничала. Эрвин подозревал, что он один из первых (или самый первый), кому Нанаба открылась. Чтобы хоть как-то подбодрить ее, мужчина сказал: — Ну, сейчас Элайджа приедет, разберется с Леви, заберет его домой, и все наладится. Эл успокоится, и ты сможешь поговорить с ним нормально. — Да ничего уже не наладится, Эрвин, ничего! Если это из-за того, о чем я думаю, то это очень надолго, наверное, навсегда. — Не заставляй меня сопереживать Элайдже, Нанаба. Меня волнует только благополучие его ребенка. — О, вы так похожи, — Нанаба усмехнулась без всякого веселья. — Теперь я понимаю. — О чем это ты? — Так, ни о чем. Мысли вслух. Эрвин не стал уточнять; любое упоминание Леви приносило царапающее беспокойство. Я нравлюсь вам, это правда? Почему вы не хотите рассказать моему отцу правду? Вы его боитесь? Быть рядом — значит присутствовать, мистер Смит. Не преследуйте меня больше. Черт возьми.

* * *

Элайджа Аккерман фривольно назвал побег Леви из дома каникулами. Каникулами малолетки без родителей в чужом доме, занимающего чужое время и заставляющего других людей прыгать под его дудку. Капризом избалованного, плохо воспитанного ребенка, решившего привлечь к себе внимание. Услышав эту формулировку из уст вконец ошалевшей от происходящего в ее доме Ханджи, Эрвин с трудом погасил желание ударить кулаком стену. Леви действительно был себе на уме, но разве это плохо — если отбросить негатив и всякие неожиданные неприятности, это даже хорошо. И не верил альфа, что это просто детский каприз. Он-то помнил, что ему раньше рассказывал омежка о своей семье. А еще Эрвин хорошо помнил тот скудный и странный набор одежды, что Леви притащил с собой в Америку — ему явно никто не помогал, а это уже хороший показатель безалаберности родителей омеги. И, похоже, план Эла по заграничному жениху Леви решился сам собой. По крайней мере, речь об этом уже не шла, а Эрвин не собирался спрашивать. Альфа с ужасом понимал, что в нем растет желание встретиться с Элайджей, наконец — и высказать тому все в лицо. Незадача: Эрвин не имел никаких прав на Леви и защищать его не мог. Нет, мог, конечно, но это выглядело бы совершенно отбито. К тому же, нельзя рассуждать так горячо, не зная всей ситуации со всех сторон. А ситуация после возвращения самой тяжелой артиллерии здравого смысла (на самом деле, как искренне теперь считал Эрвин, безумия) была таковой: Леви Аккерман оставался в гостях у Ханджи, Том Аккерман больше не появлялся, а Элайджа сообщил их общей с Эрвином подруге, ставшей невольной свидетельницей распада семьи, что Леви переедет к родителям Тома — в родовое поместье семьи Штерн, что располагалось в нескольких километрах от города. Эта идея казалась Эрвину сомнительной, но кто спрашивал его мнения? Он плохо знал эту семью, но много слышал о ней; какой-то прапрапрадед Леви немало вложился в строительство и становление города, как центра промышленности. Забавно, но в чем-то это помогло разбогатеть и Аккерманам. В таких вот семьях рождение сумасшедших вроде Тома Аккермана — не редкость, наверное. Забрать Леви должны были на следующей неделе. И его мнения, скорее всего, никто не спрашивал. Или… Эрвина просто передергивало от это мысли, но омеге, по сути, ведь просто больше некуда пойти. Кто у него есть? Родители, связь с которыми он решил порвать по какой-то причине, а еще Кенни. Уж кому-кому, а Кенни Эрвин бы Леви не отдал. Будь его воля, он бы никому его не отдал. Жаль только, что Леви это не оказалось нужным. Так продолжалось вплоть до двадцать восьмого сентября. Именно двадцать восьмого сентября, в пятницу, Ханджи позвонила ему вечером. Уже освобожденная от домашнего режима, подруга ощущалась гораздо более боевой и в тонусе, как обычно. В конце разговора тон голоса подруги как-то незаметно, но очень ощутимо изменился, словно женщина собиралась сказать какую-то неприятную новость, и Эрвин невольно насторожился. И потом Бернер бабахнула: — Эрвин, ты не хотел бы заехать ко мне в гости в эти выходные? Ханджи что, не понимает сути происходящего? — Аккерманы заставили спятить и тебя, — невесело заметил Смит. — Ты же знаешь, что у тебя… — Леви, да. Я знаю, Эрвин, я же ежедневно его вижу. Мы с ним даже разговариваем. — Тогда ты понимаешь, почему это плохая идея, Ханджи, — не понимая, почему должен объяснять элементарное, ответил Смит. Ханджи промурлыкала что-то, словно принимая его точку зрения, но после выпалила: — А мне кажется, что тебе нужно приехать. В конце концов, мы давно не виделись. О, это было чистым искушением, это предложение звучало так сладко и заманчиво; Эрвин мог бы заехать всего на часок. Поговорить и увидеться с Ханджи, да. Он ведь ее гость, она его приглашает. Но кого он обманывает? Пора проснуться и прийти в себя — и стать ответственным за свои поступки. — Обязательно приеду позже, — саркастически отозвался альфа, внезапно чувствуя себя задетым такой странной бестактностью. — Я тоже соскучился. Приезжай ко мне, если хочешь. Бернер тяжело вздохнула. Она отчего-то была в хорошем, даже каком-то приподнятом настроении, это было понятно еще в начале звонка. — Вот ты умный, но иногда такой дурак. — Умный или дурак, определись. — Скажем так, Эл точно не взял бы тебя на работу, будь ты дураком. Но во всем, что связано не с работой, ты профан. — Спасибо. — Пожалуйста. На самом деле, Эрвин, кое-кто, кажется, хочет тебя увидеть. И у меня есть все основания полагать, что кое-кому стало бы лучше в твоем присутствии, — очень вкрадчиво проговорила подруга. И Эрвин почувствовал что-то странное. Эмоция была слишком сложной, как клубок негативного и позитивного одновременно. О, нет-нет. Нет, черт возьми. Какого хрена? Вопреки ожиданиям, никакой радости от этих слов не было; они вызвали волнение, да, но кроме него — иступленную злость. Злость быстро перешла в раздражение, а после — в чистое недоумение. — Это очень громкое заявление, Ханджи, — холодно бросил Эрвин. — Чем оно вызвано? Только говори прямо, я заебался от недомолвок, хватит уже. — Леви опять о тебе говорил. Он спросил, не приезжаешь ли ты иногда к нам. И знаешь, у него была такая интересная формулировка, что-то вроде не будет ли тебе неприятно, если ты приедешь, а он тут. Глупый малыш, он, кажется, думает, что его мотивы мне непонятны. — Он вполне мог иметь в виду то, что сказал, Ханджи, не стоит искать во всем двойное дно, — долбанная надежда, спящая в груди, вновь дала о себе знать, и Смит заставил ее заткнуться. — Эрвин. Ты же доверяешь мне? — задала подруга сакральный вопрос, играя нечестно. Смит недовольно выдохнул: — Да. — Тогда просто приезжай. Поверь мне, тебе стоит поговорить с ним лично. И Эрвин Смит, почти довольный уже своей относительно спокойной жизнью, оказался в идиотской ситуации. С одной стороны, искушение шептало ему поддаться и сделать, как предлагают. В конце концов, это возможность увидеть Аккермана-младшего. Неизвестно, что будет дальше, и выпадет ли шанс повстречаться с омегой в ближайшие годы. Вдруг тот оценил своего навязанного альфу и решит остаться с ним. Господи, тогда ему будет, куда сбежать. Вот Элайджа-то, так ратующий за устройство своего сына в браке, порадуется! Эрвин может хотя бы посмотреть на Леви, вдохнуть его запах, которым, наверняка, пропитался весь небольшой домик семьи Ханджи. К тому же, сама Ханджи — не жестокая и не обманщица, она не стала бы делать ему больно. Правда, существовала и другая сторона. Леви Аккерман умел лгать и играть чужими жизнями. Эрвин убеждался в этом неоднократно; это происходило прямо на его глазах, и это каждый раз не только нехорошо удивляло, но и восхищало альфу. Омежка мог пойти на хитрость и обмануть даже Ханджи. Смит помнил красочную, красивую историю от Элайджи про персики и мучительную смерть. Что, если допустить — Эрвин метафорично стал еще одним знаковым событием, чем-то вроде смертоносного персика — и Леви просто было выгодно, чтобы он крутился рядом? Угождал, навязывался, пытался наладить общение, как придурок. Целовал, учил взрослой жизни. Любил. Что, если это назло родителям или просто всему миру? Просто потому, что Леви это может? Ведь Эрвин теперь для Аккерманов, как бельмо на глазу. Кого, как не его, звать обратно, чтобы разозлить родителей еще сильнее? Это было очень похоже на правду прямо сейчас. Что это за игра в оттолкни-притяни? Сначала письмо, а теперь он хочет снова увидеть Эрвина, правда? Вот так просто? Вероятно, подкидывая Ханджи эту гениальную идею, Леви ожидал, что альфа примчится сразу же, как и делал обычно. Он ведь буквально бегал за омежкой. И письмо. Эта злоебучая бумажка, каждой строчкой неаккуратного почерка приносящая тупую боль и спрятанная подальше с глаз. Сначала Эрвин не понимал, что именно так ранило. Он наивно думал, что это просто обида за отказ. Вот так банально, но актуально для любого возраста. Обидно было, да, но что возьмешь с малолетнего омежки, да и не в этом дело. Дело в том, что написанное в письме — правда. И Смит знал это, хоть и не хотел признавать. Преследование — конечно да. Он писал Аккерману-младшему, приезжал за ним, он, черт возьми, приехал за ним в другую страну! Казалось иногда, что Леви одобряет это, что ему это нравится и нужно, но насколько же это было зыбко. И Леви, прозорливый и умный Леви, так очевидно все это понял и просто указал в письме списком. И гордость Эрвина была задета, а сердце разбито. Что у него осталось к мальчишке? Эти чувства… Сладкие и болезненные одновременно, хотел ли он их сохранять? Ханджи Бернер терпеливо ждала его ответа, оставаясь на линии.