Когда приходит зима

— Они хорошие мальчики, — сказал папа, не оборачиваясь. — Я много рассказывал им о тебе. Вы подружитесь. Леви был очарован. У него еще никогда не было настоящих друзей — только игрушки. Одну из них он даже взял в гости с собой, так ему было спокойнее. Леви посмотрел на игрушку, которую прижимал к себе, и пробурчал: — Что, если мистер Лев не захочет с ними дружить? Папа повернул голову и внимательно посмотрел на Леви, после чего серьезно спросил: — Он не в настроении? Я думал, мистер Лев любит заводить друзей. — Не всегда. — А сегодня? — Не знаю, — Леви озадаченно нахмурился, сжимая пушистый львиный хвост в кулаке. Больше папа ему ничего не сказал, оставаясь немногословным с самого утра: пока готовил Леви к поездке в гости к его старшим братьям, пока раздавал распоряжения — и вот сейчас. Леви ощущал его напряжение и сам начинал смутно беспокоиться, ерзая с игрушкой в руках. Ему не терпелось оказаться на месте, хотя он ни разу не был на чьих-то праздниках, тем более на днях рождения. У Леви не было друзей, он даже не знал толком, что это такое — но, возможно, в этот день все изменится? Леви, конечно, ошибался: это было свойственно для маленького мальчика его лет, который никогда толком не общался с ровесниками. Дело было не в его выборе и желаниях: он просто был чужим, а братья и сами еще были детьми. Ожесточенными, непонимающими детьми. Поэтому его не приняли. У Леви не было ни единого шанса. 3 года спустя Вчера перед сном отец сказал, что полюбил папу за глаза. У папы красивые глаза, но я не понимаю, как за это можно полюбить. Это же глупо, получается, мой отец глупый? Я спросил его об этом, и он засмеялся. Он точно глупый. У мистера Смита тоже красивые глаза. Голубой цвет мне нравится, он напоминает небо. Такой красивый цвет, совсем не то, что у меня. Серый скучный. Об этом я отцу тоже сказал, и он опять смеялся. Он также сказал, что я не должен говорить мистеру Смиту о глазах, если не хочу поставить себя в неловкое положение. Что это вообще значит? Мистер Смит будет смеяться надо мной? Я не хочу, чтобы он смеялся, это неприятно. Мне приятно, когда он улыбается, но я не хочу, чтобы он смеялся. Завтра отец возьмет меня с собой покататься на лодке. — Что это еще за чушь? — с дурным весельем в голосе спросил дядя Кенни. Он заглянул в открытую комнату Леви очень не вовремя — в момент, когда тот отлучился, оставив волею случая личный дневник на столе. В дневник омежка записывал все, что придет ему в голову, все мысли: так рекомендовал дядя-врач, которому Леви не очень-то доверял, но идея ему понравилась. Книжечка с ярко-красной обложкой привлекала внимание, Леви нравилось, с какой силой нужно было нажимать на ручку, чтобы та оставила чернильный след, нравилось, как прогибалась плотная бумага. Нравились еще детские, но забавные рисунки по краям страниц. Вернувшийся в комнату Леви застал дядю за чтением только-только заполненной страницы. Маленькие омежьи щеки покраснели от стыда и гнева, и Леви несдержанно заверещал: — Ты не можешь читать, это мой личный дневник! Не имеешь права! — Я думал, ты тут пишешь о мороженом, пони или чего-там еще полагается в твоем сопливом возрасте, а ты… У мистера Смита красивые глаза. Когда ты это разглядеть успел? — Отстань, — простонал Леви, будучи вне себя от обиды. Все сокровенное будто выпотрошили, хотя омежка считал, что ничего особенного не написал. Но Кенни все равно не имел права заглядывать в дневник! Даже дядя-врач сказал родителям, чтобы те не смотрели, Леви знал. Это была только его территория, безопасная. — Узнаю в тебе кое-кого, — продолжил Кенни, аккуратно кладя книжку обратно на место, откуда до этого поднял, чтобы прочитать. — Семь лет, а уже пишешь об альфах, это даже забавно. — Не смешно! — пуще прежнего взвился Леви, тонко ощутивший какое-то издевательство, направленное в его сторону. Правда, он его совсем не разобрал. — Я… я убью тебя! В ответ на бесхитростную угрозу дядя лишь расхохотался. Леви, сморгнув злые слезы, сжал кулаки и кинулся лупить Кенни по ногам — рост не позволял ему достать выше, а слабые ручки не могли нанести хоть какой-то ощутимый урон. От этого Кенни, казалось, хохотал только сильнее, после чего пообещал научить Леви драться как пацан, а не как гребаная девчонка. Кенни всегда выполнял обещания. 3 года спустя — Хей, — раздалось сверху неуверенно. — Может, тебе помочь? Леви, помедлив, поднял голову. Остановившийся рядом друг отца участливо наблюдал за ним, выглядя при этом так, будто сомневался в собственных действиях. Леви тут же захватило то чувство, что возникало, когда Эрвин Смит появлялся рядом — смущение, какая-то оторопь даже, будто тело переставало слушаться, а сердцебиение слегка учащалось. Леви не нравилась эта реакция, он не понимал ее, хотя столкнулся с этим примерно год назад. Юный омега не так часто видел взрослого альфу, поэтому страдать от этого странного чувства ему не приходилось. Иногда Леви думал об Эрвине Смите, но на то были причины: отец частенько упоминал о нем, отзывался, как о брате. Это имя каждый раз царапало слух омежки, и тот невольно прислушивался, ловя крохи информации. И да, это было странно, поэтому Леви ни с кем этим не делился, даже с отцом. Он вовсе не хотел выглядеть странным. Леви, неудовлетворенный собственной реакцией, поджал губы и опустил голову. Пальцы бестолково крутили шнурки высокой кроссовки. — Я могу сам, — ответил омежка, ощущая, как стыд опаляет щеки, — я умею такое. Это же легко. Эрвин Смит, сжав крупные ладони в кулаки, оглянулся на компанию, находящуюся чуть в стороне. Леви, не поднимая головы, посмотрел туда же: отец разговаривал, и в тот момент, когда Леви увидел его, он рассмеялся над какой-то шуткой. Элайджа выглядел расслабленным и таким беззаботным в легкой спортивной одежде. Отец давно не улыбался так открыто и не смеялся так громко. Аккерманы были в гостях, и Элайджа собирался играть в теннис, а Леви нет, но ему тоже пришлось вырядиться в белые шорты и футболку, да еще и обувь оказалась неудобной — с какой-то туго затянутой шнуровкой. Леви, присев на скамью, возился с одной кроссовкой пару минут. Благо, никто не обращал на него внимания. Никто, кроме Эрвина Смита. Леви отвлекся. Следующее, что он почувствовал — аккуратный, но крепкий обхват его лодыжки. Секунду спустя гнусная шнуровка ослабла, и кроссовка сразу стала удобнее, перестав сжимать ногу. Леви резко обернулся и посмотрел в голубые глаза, оказавшиеся внезапно близко. Эрвин Смит, подтянув длинные шорты на колени, опустился на корточки у ног Леви. — Вот и все, — сказал альфа, неловко улыбаясь. Он отпустил лодыжку Леви, и юный омега поспешил поставить ступню в кроссовке на искусственное напольное покрытие, имитирующее низкую траву. Не дождавшись ответа, Эрвин продолжил: — Так ведь гораздо лучше, правда? В голосе взрослого прозвучала снисходительность. Этот взрослый, видимо, думал, что Леви совсем бестолковый и ничего сам сделать не может. Родители учили Леви вежливости, поэтому он ответил: — Спасибо. — Обращайся, — легко бросил альфа и тут же отвлекся на позвавшего его Элайджу. Эрвин Смит отвернулся, ответил что-то бодро-веселое рассмеявшемуся другу, после чего поднялся с корточек и пошел в сторону остальных взрослых, вмиг забывая о Леви. Юный омега смотрел на удаляющуюся спину, обтянутую спортивной футболкой. Светлые волосы альфы, которые так нравились Леви, красиво блестели в проникающих на арену лучах солнца. Вновь чувствуя эту глупую растерянность, Леви зло фыркнул и отвернулся. Его ждала вторая кроссовка. 1 год спустя Леви не сиделось на месте. Он ощущал себя таким глупым, что было смешно; Леви думалось, что его поведение выглядит подозрительным в глазах абсолютно всех, с кем ему довелось столкнуться в доме в тот день. Все началось с самого утра. Знакомый запах омега услышал сразу, как только начал спускаться на первый этаж, чтобы позавтракать — и едва не споткнулся на следующей ступеньке, куда уже собирался опустить ногу. Запах был едва уловимым, но все же Леви тонко ощутил его, как всегда. И, как всегда, осознание собственной глупости ударило, заставляя раздраженно поджимать губы. Леви давно не видел Эрвина Смита. Альфа не приезжал к ним домой, и больше не было мест, где омежка мог бы его увидеть. Иногда Леви посещал различные мероприятия вместе с отцом, но и там Смит отсутствовал. Это было странно, и Леви предпочел бы не обращать на это никакого внимания. Но все равно обращал и злился на себя, хотя это было что-то сильнее разума. За этим всегда следовала непонятная омежке тоска, из-за чего тот грустил временами. Позавтракав, Леви покрутился в столовой, не зная, как же ему поступить. После он прошел в гостиную и сделал вид, что читает фантастическую книжку про волшебство — и так просидел около получаса, ожидая непонятно чего, как тупица. В присутствии Эрвина Смита Леви всегда волновался больше обычного, и причин у этого не было никаких. Поддаваясь глупой идее, Леви вздохнул, отложил книжку и направился в кабинет отца, которого так же с утра еще не встречал, хотя отец явно должен был быть дома. Голоса омега услышал за несколько шагов до прикрытой двери кабинета; они раздавались громко и звучали раздраженно. В голосе Элайджи Аккермана проявлялось отчетливое рычание, и второй голос спокойно, даже как-то устало парировал ему. Леви помялся у дверей, подумывая, не стоит ли уйти. Что он вообще тут делает? Что он скажет? Какой же он глупый. Собрав всю храбрость, что у него имелась, Леви занес руку, чтобы постучать в дверь, и именно в этот момент она резко отворилась. Отец сделал шаг из кабинета в коридор и едва не сшиб отпрянувшего Леви с ног. — Какого… — зло прорычал отец, но после, заметив, кто именно послужил препятствием, смягчился: — Леви, ты чего здесь ошиваешься? — Хотел пожелать доброго утра, — нашелся омежка. — У нас же гости. — Откуда ты… Ай, ладно, — отец вздохнул, стараясь успокоиться. Вид у него был крайне недовольный: похоже, он серьезно повздорил с другом. Отец аккуратным движением оттолкнул Леви ближе к стенке, обернулся и сказал в открытый дверной проем кабинета: — Эрвин, я сейчас вернусь. Мне нужна пара минут, можешь пока почитать свой еб… свой контракт. Отец зашагал по коридору прочь, зло чеканя шаги. Леви проводил его взглядом, чувствуя себя еще глупее, чем прежде. Может, ему все же стоит уйти? Нет, нет. Решившись, Леви на мгновение прикрыл глаза, а после заглянул в отцовский кабинет. Эрвин Смит сидел в кресле и держал в руках тонкую папку с какими-то бумагами. Альфа скользил по документам взглядом, выглядя утомленным; тяжелый запах, невидимый шлейф которого привел омежку сюда, отдавал какой-то эмоцией, но Леви еще не мог ее разобрать. Усталость, кажется. Обреченность? Нахмурившись, Леви остановился в дверном проеме, и секунду спустя альфа будто бы заметил его, поднял глаза и тепло, но коротко улыбнулся, приветствуя: — Леви, привет. — Здравствуйте, — пробурчал Леви, не зная, что говорить дальше. — С приездом. — О, спасибо, — альфа удивленно вскинул густые брови. Глубокая синева расширившихся глаз под ними казалась еще насыщеннее. Леви подавил желание развернуться и уйти, выставляя себя абсолютным ребенком. Нет, он уже взрослый, и так не поступит. — Я никуда не уезжал, если речь об этом. Просто давно не заезжал к вам. Осмелев, Леви кивнул зачем-то, медленно зашел в кабинет и остановился рядом с креслом, удрученно понимая, что выглядит странным. Он вполне может пробыть тут до возвращения отца, решил Леви. Это логично и не странно. Наверное. Эрвин Смит молчал, неловко переводя взгляд от лица Леви к документам в своих руках. Это был какой-то контракт, как прочитал и услышал омежка, поэтому он невоспитанно спросил, чтобы не молчать: — А что это у вас такое? — Взрослые проблемы, не обращай внимания, — альфа положил бумаги на свои колени, обтянутые светлыми джинсами. — Ни к чему тебе загружаться этим, тем более, в выходной. Как твоя учеба? Делаешь успехи? Альфа интересовался его жизнью, но ему на самом-то деле наплевать, Леви хватало мозгов, чтобы понимать это. Эти вопросы к ребенку давили на болевые точки омежки, о существовании которых тот предпочел бы не знать. — Все хорошо, — ответил Леви неуверенно. — Учитель говорит, что я силен в биологии, хвалит меня и ставит в пример, я даже участвовал в состязании школ. В будущем я, наверное… Телефон Эрвин Смита прожужжал, сообщая о новом сообщении, и альфа, подтянувшись в кресле, вытащил гаджет из кармана узких джинсов, чтобы заглянуть в экран. Леви, заметив, что альфа отвлекся, замолчал — и удостоверился в собственных неприятных догадках, ведь Эрвин Смит не попросил его продолжить нехитрый рассказ. Альфа скривил губы в улыбке, печатая кому-то ответ; Леви, воспользовавшись заминкой, посмотрел на открытые руки альфы. Короткие рукава облегающей футболки не скрывали выделяющиеся мышцы. Омега ощутил, как сердце застучало чуть быстрее, и стало как-то еще горче, еще неприятнее. Из этой ситуации не было выхода, по крайней мере, Леви его не видел. Не у кого было спросить совета. Ну, не у отца же спрашивать такое? Эрвин Смит заметил его внимание, с ужасом понял Леви, когда, подняв взгляд, столкнулся с взглядом голубых глаз, следящих за ним. — Тебе нравится браслет, да? — предположил ни о чем не подозревающий альфа вдруг, и глаза омежки с недоумением распахнулись шире. Леви коротко глянул на запястье альфы, замечая на нем теперь несколько странных веревочек и цветастую резиновую полоску, в которой преобладал голубой цвет. Эрвин Смит хмыкнул, поднося запястье ближе к лицу Леви: — Это с сезона матчей по футболу, он буквально вчера завершился. Я забыл это снять. Тебе нравится? — Что? — вконец растерялся пойманный с поличным и застигнутый врасплох омежка, уже не боясь показаться глупым. Альфа снисходительно улыбнулся и повторил: — Браслет. Тебе он нравится? И что Леви мог ответить? — Ну, да, — сказал он, хотя до этого момента даже не замечал этой резинки. Эрвин Смит, удовлетворенно кивнув, стянул браслет, от которого на коже осталась болезненная красная полоса, с собственного запястья и попросил: — Протяни руку. Леви протянул; непримечательный, но явно что-то значащий браслет скользнул на его тонкое запястье и повис, слишком широкий, чтобы держаться крепко, но достаточно узкий, чтобы не спадать. Омежка повертел рукой, разглядывая неожиданный подарок. — Дарю, — прокомментировал альфа очевидное. Удивленный произошедшим Леви молча посмотрел на него в ответ. Эрвин Смит выглядел по-прежнему утомленным, но уже слегка развлеченным. Даже эмоционально тусклые глаза блеснули. Правда, мгновение спустя случилось что-то совсем непонятное. Черты лица альфы напряглись, и Эрвин Смит перевел взгляд на запястье Леви с браслетом, будто видел в этом что-то еще, что-то свое. Что-то, чего сам Леви явно не видел. Мотнув головой, будто откидывая заставившие его погрустнеть мысли, альфа расслабился и спросил: — Как дела у твоего папы? Леви, удивленный внезапной сменой темы, пробормотал: — Хорошо. Альфа вновь кивнул, после чего вздохнул и подхватил брошенные на коленях документы. В коридоре застучали шаги: отец возвращался, Леви отчетливо различал его нервные движения, хотя тот все еще был скрыт от глаз. Эрвин Смит, бросив взгляд в сторону открытого дверного проема, уже более рассеянно сказал Леви: — Если тебя интересует футбол, как-нибудь сходим. Захвачу тебя на одну из самых громких встреч, тебе понравится. Отец зашел в кабинет, а Леви вышел, чтобы не мешать взрослым ругаться. Эрвин Смит не только не выполнил своего обещания с матчами, но и пропал после этой короткой встречи из жизни Леви на несколько лет. 5 лет спустя Они оказались в машине вдвоем. Водитель, закрытый от глаз перегородкой, безмолвно вез их домой. Отец молчал несколько минут, пока они медленно объезжали ремонтные работы на дорогах, и напряжение его ощущалось почти физически. Сумасшедший брат Микасы: Ты же даже не захотел, чтобы я приходил тогда. Я знаю, хоть ты и скрываешь. Леви Аккерман: Я не скрываю, нам не стоит дружить. Это же элементарно. Сумасшедший брат Микасы: Я не хочу дружить, Леви. Сумасшедший брат Микасы: И я ненавижу твою семью. Мы можем просто встретиться и поговорить? — Блядь, поверить не могу, что он просто взял и приехал, — пробормотал отец задумчиво, будто бы не обращаясь ни к кому конкретно. Взгляд его был направлен в темное окно. — Ты о ком? — без особого интереса спросил Леви, уже догадываясь, конечно. Не то чтобы самого омегу это особо волновало. Отец коротко поморщился и глянул на Леви очень говорящим взглядом, после чего бросил: — Эрвин. — А. Леви опустил голову, возвращаясь к переписке. Он до сих пор иллюзорно ощущал на себе взгляд взрослого альфы, встреча с которым сбила с толку. Что-то старое, будто уже давно забытое всколыхнулось в душе и быстро погасло. Что-то из детства, что Леви замуровал где-то глубоко в сознании вместе со всеми детскими мечтами и обидами. Он вырос. И больше он ничего не чувствовал. 4 месяца спустя В старой скрипучей развалюхе было удивительно тепло и грязно. Леви ощущал нарастающую брезгливость, разглядывая салон и водителя — молодого загорелого омегу с кудрявыми короткими волосами. И это несмотря на эмоциональную опустошенность, охватившую все его существо. Было даже наплевать, что его практически насильно усадили в чужую машину. Грязные от песка джинсы противно липли к ногам; Леви несколько раз одергивал их, на пальцах оставалась влага. Юный омега насквозь промерз, он это знал, но почему-то почти не чувствовал. Тело сводило судорогами. Салон старого пикапа характеризовал своего владельца. Под ногами какие-то рекламные листовки и скомканные бумажки, перед собой на корпусе Леви заметил наклейки (слишком детские, на его взгляд), сверху на липучке болтался брелок. Тоже детский. Он, покачиваясь перед глазами, привлекал больше всего внимания и больше всего раздражал. Омега, до этого молча сидящий за рулем, коротко посмотрел на Леви, после чего неловко откашлялся. — Так значит ты тот самый Леви, — заговорил вдруг омега. Голос у него был звонкий и чистый. — Занятно. Странное вышло знакомство… — Откуда ты знаешь обо мне? — отчего-то очень легко переходя с этим омегой на «ты», спросил Леви. Старенькая аудиосистема потрескивала, издавая звуки. Waiting in a car Waiting for a ride in the dark Drinking in the lounge Following the neon signs… Это действовало на нервы. Губы омеги тронула легкая улыбка, и он сказал: — Ты ведь гость у Эрвина, верно? А я слышал о тебе. И знал о тебе еще до твоего приезда. — Я что, звезда? — без всякого интереса спросил Аккерман, — не знал, что у меня есть фанаты. Не различив в его голосе хорошо скрытого сарказма, омега улыбнулся чуть шире, ощутив, кажется, прилив храбрости в общении с Леви. — Ну, мы… — омега помолчал, подбирая слова. Леви смотрел на него пустым взглядом. А после омега продолжил легко и будто бы хвастливо: — Мы с Эрвином давно встречаемся, так что… Да, вот так. Он рассказывал мне, что ты приедешь. Я не прихожу к нему, потому что, ну, знаешь… Это немного неловко. Мы не хотим, чтобы ты чувствовал себя некомфортно, а ты ведь обычно любишь посидеть дома, да? Меня, кстати, зовут Анди. Будем знакомы. И все внутри Леви Аккермана перевернулось — он взглянул на омегу совсем другими глазами. Вот почему этот сладкий запах казался ему смутно знакомым. Вероятно, вещи именно этого омеги Леви нашел спрятанными глубоко в шкаф, подальше от его глаз, словно Леви… Что? Что он мог сделать, и что он должен был чувствовать, глядя на это? Альфа боялся, что ребенок будет смущен, обнаружив у него пару? Леви не понимал сам себя, он не понимал собственной реакции. В груди зажглась странная обида непонятно, на что, и омежку затопило какое-то вселенское разочарование. Оно началось уже давно, еще в тот момент, когда Леви обнаружил пахнущий сладким шампунь, которым он сначала даже хотел помыться. До него, тупицы, не сразу дошло, что Эрвин Смит явно его не использует — да и задвинуты душевые принадлежности были в самый угол тумбы. Эрвин Смит считал Леви ребенком, очевидно. Но Леви хотя бы не был глупым ребенком — он видел, как альфа смотрит на него. Вернее, как старается не смотреть. Этот тяжелый странный запах становился насыщеннее, когда Леви приближался к нему — и нет, омежке не казалось, он был почти уверен. В чем он не был уверен, так это в причинах происходящего. Это было странно, Эрвин Смит был странным, его взгляд, направленный на Леви, был странным. Омежка почувствовал это еще тогда, в день свадьбы тети, которая всегда просила называть ее просто Нанабой. Этот взгляд, переменившийся в момент, когда Эрвин Смит узнал в нем Леви Аккермана — омежка видел это, видел, как эмоции сменяются на лице блондина, как меняется взгляд. Альфа и теперь смотрел на него именно так, и взгляд этих больших голубых глаз заставлял Леви чувствовать себя неловко и странно, быть еще более неуклюжим, чем обычно. Анди, заметив, что молчание затянулось, оглянулся на Леви, и улыбка его слегка померкла. И, конечно, это должен был быть именно такой омега — с дурацкой музыкой, с хипстерской машиной и кудряшками. Как банально. Эрвин Смит совсем не отличался от остальных. Леви вовсе не думал ни о чем таком, но… Какое же это все-таки было разочарование. В обычный день он, конечно, сдержался бы, но не сегодня. Его дед умер, его отец предал его, отправив в ссылку в такой сложный для семьи период. Леви был эмоционально разбит, а после опустошен до такой степени, что глаза жгло. Музыка продолжала кряхтеть. Waiting in a car Waiting for the right time Waiting in a car Waiting for the right time… Леви, не спрашивая разрешения, потянулся и выключил это, не в силах больше терпеть. Аккерману даже не приходилось стараться, чтобы казаться холодным — отрешенное выражение словно приклеилось к лицу, кожу которого слегка щипало после солоноватого холодного воздуха. — Ты сын Элайджи Аккермана, — словно всего ранее произнесенного было мало, продолжал разглагольствовать Анди. — Эрвин был близок с ним раньше, насколько я знаю… Ему, кажется, нравилось показывать себя знатоком жизни альфы. Вдруг обозлившийся на несправедливость жизни Леви кое-что вспомнил. Чистый яд взыграл в крови: этот омега, Анди, общался с ним, как с ребенком. Как он там сказал, они с Эрвином Смитом берегут чувства Леви? Ха! — Не знал, что мистер Смит с кем-то встречается, — холодно заметил он, — ты ему никто, он сам мне так говорил. Американский омега нахмурился на секунду, но быстро взял себя в руки, хоть и выглядел теперь чуть более неловко. Мрачное торжество промелькнуло в душе омежки. — А вы говорили о таком? — спросил Анди с неприятным удивлением. — Зачем? — Ты не знаешь, наверное, но, кажется, он не считает, что вы встречаетесь, — продолжил Леви, отворачиваясь и разглядывая проносящуюся мимо улицу. Эти места уже были знакомы, пикап приближался к дому альфы. — Это даже неловко. — Что? — Такая драма, — закончил омежка, ловя на себе недоуменный, но открыто недовольный взгляд. Леви испытывал мрачное торжество, но и оно было омрачено непониманием собственной реакции. — Должно быть, жутко неприятно столкнуться с таким. — Кажется, ты его как-то неправильно понял. — Да? Но ведь вещи тех, с кем встречаются, не убирают в дальние углы, разве нет? — невинно спросил Леви. — Я не все понимаю. — Тебя точно не научили разговаривать со взрослыми уважительно. Закроем эту тему, я не собираюсь обсуждать это с тобой. — Я и сам не собирался. Анди молчал целую минуту. Когда впереди показался хорошо знакомый Леви дом, рядом можно было разглядеть и черную Ауди. Анди, бросив взгляд на Леви, съязвил: — Ты еще ничего не понимаешь, ты слишком молод. Больше Анди ему ничего не сказал, но напряженность в воздухе можно было ощущать почти физически. Они подъехали ближе, и дверь черной Ауди открылась — Эрвин Смит вышел на улицу, заметив их приближение. 1 месяц спустя От черного цвета веяло холодом, а под ногами хрустел снег. Могила деда безмолвно встретила внука и его спутника, высокого альфу, светлые волосы которого припорошило снежинками. Они таяли, превращая золотое пшено в мокрые пряди, липнувшие ко лбу. Эта зима была действительно холодной, а еще самой странной в жизни Леви Аккермана. И одной из самых тяжелых и печальных, несомненно. Омега смотрел на скудную гравировку на плите, не понимая, как это могло быть всем, что осталось от такого великого человека. О, Леви любил своего деда — тот был его единственным защитником, стражем, которого омега редко видел в своих буднях, но всегда ощущал незримое авторитетное присутствие. Леви уважал этого человека и хотел быть похожим на него, но, конечно, у него ни капельки не выйдет. К горлу подступил комок. Омега смотрел на плиту, но перед глазами расплывалось. Альфа молчал, стоя позади. Эту огромную статую с печальными глазами Леви ощущал почти на физическом уровне, спиной. Омега хотел бы обернуться и уйти, но не хотел поворачивать головы. Глаза стыдно жгло, и Леви сощурился; столько всего неприятного выпало ему за последние пару месяцев. И дело не только в семейной трагедии. Жизнь не то чтобы перевернулась, но обрела какой-то другой курс. Самодовольный и весь такой загадочный Эрвин Смит действовал, как чертов магнит, из-за которого стрелка компаса шалила. На плечо Леви неожиданно, но мягко легла чужая ладонь. Крупная, с длинными пальцами, покрывшая плечо омеги полностью. В первое мгновение Леви слегка вздрогнул, но уже секунду спустя успокоился, сообразив, что альфа решился на такой немой жест поддержки. Помедлив, Леви обернулся и посмотрел на стоящего рядом Эрвина Смита, который не спешил убирать руку. Неизвестно, что именно в бледном лице омеги увидел Смит, но губы альфы вдруг растянулись в едва заметной, но ощутимо теплой улыбке. Незнакомой теперь, но будто знакомой когда-то давно. Забытой. В голубых глазах затаилась все та же печаль, что Леви наблюдал вчера почти весь вечер. — Все обязательно будет хорошо, Леви, — сказал альфа тихо, будто боясь нарушить царящую на кладбище тишину. — Все наладится, вот увидишь. В груди странно, как-то предательски кольнуло. Леви замер, глядя на эту улыбку. Ладонь грела плечо. Омега чувствовал себя странно, от этого альфы голова шла кругом. Альфа, полчаса назад назвавший его частью семьи Аккерманов, будто Леви не имел собственного имени и даже собственной единицы. Будто он не человек, а какой-то придаток своих родителей. Альфа, взгляд которого Леви ловил на себе так часто, что это уже не казалось случайным или нормальным. Альфа, который заявил, что хочет, чтобы Леви был его делом. И как Леви должен был понимать это? Столько мыслей об Эрвине Смите переполняли голову Леви всю последнюю неделю. То, как внезапно альфа вновь появился в его жизни, обстоятельства, из-за которых омега вынужден был прожить, хоть и недолго, с ним. Стоило признать, это время было комфортным, достаточно уютным даже, Леви такого не ожидал. Не без изъянов, конечно, в лице одного конкретного омеги и некоторых других переменных. Леви знал, что его идиотская детская влюбленность в лучшего друга отца давно прошла, истлела под безжалостным движением прошедших лет. Но это было все равно, что коснуться-таки недосягаемой прежде звезды. Только вот Леви думал, что звезда останется непостижимой навсегда, а она оказалась живым человеком, который внезапно обратил на него внимание. Что за внимание, и на что оно направлено — вот этого Аккерман-младший точно не мог понять. Что-то смутное теплело в душе, вероятно, самолюбие, вдруг получившее новые поинты для роста. — Если вы расскажете очередную поучительную историю, я уйду, — ответил омега, стараясь не звучать сдавленно. Комок в горле очень мешал. Альфа хмыкнул, кажется, ничуть не обидевшись. 11 месяцев спустя Леви курил на первом этаже, в части дома, отведенной под вредные привычки. Он не прятался, но все же предпочитал не показываться на глаза отцу с сигаретами — хотя тот давно знал про курение сына и повлиять на это не смог. А еще это было то место, где Леви мог побыть наедине с самим собой: отец не только не заходил сюда в принципе, но и отсутствовал, пропадая на очередной встрече по бизнесу, а дядюшка проводил почти все время со своей женщиной, и курили те вместе у дома, а не внутри. Вишневая сигарета Леви почти истлела, когда дядя все-таки зашел в курилку. В последнее время он был чуть менее невыносимым, чем обычно, но Леви все равно поспешил покинуть помещение и вернуться в свою комнату. Ему нужно было закончить факультативное задание по физике, а после подготовиться к поездке к Софии. Дядя, закурив, бросил на Леви рассеянный взгляд, когда омега проходил мимо. Мгновение спустя взгляд Кенни переменился, став странно-нечитаемым. Дядя, кашлянув, сказал, сделав характерный жест пальцами: — Эй, Леви, подойди-ка сюда. — Ну, что еще? — недовольно спросил омежка, а Кенни лишь криво улыбнулся. Пришлось подойти. Вздохнув, Леви заблокировал телефон, в котором до этого переписывался с Микасой, и приблизился к курящему дяде. Леви остановился за пару шагов, но Кенни с неожиданной ловкостью протянул руку, подхватил его за предплечье и подтянул к себе поближе, после чего схватил подбородок опешившего племянника пальцами и заставил приподнять голову. Леви, застыв на секунду от неприятного удивления, широко распахнутыми глазами смотрел на дядю; Кенни, держа дымящую сигарету в зубах, деловито осмотрел его шею. Уже в следующую секунду омежка опомнился, вырвался, отлетел подальше и возмутился: — Какого черта? Ты с ума сошел? Кенни вновь улыбнулся, словно Леви сказал что-то смешное, словно праведное возмущение племянника было забавным. Эта улыбка, правда, Леви совсем не понравилась, было в ней что-то чисто от Кенни, такое, от чего ждать приятного не приходилось. Не то чтобы у Леви с Кенни были какие-то плохие отношения, вовсе нет: между ними царило взаимопонимание, далеко не каждому из Аккерманов дарованное. С Кенни Леви мог говорить так, как не мог ни с кем другим. И Кенни знал о нем чуть больше остальных, кажется. — Элай говорил мне об этом твоем альфе, — ответил вдруг Кенни, вынимая сигарету из кривящегося рта одним резким движением пальцев. Леви невольно замер. — Я сначала подумал, он брешет, принимает желаемое за действительное или наоборот, видит проблему там, где ее нет. Неважно. Теперь я вижу, что мы с ним оба ошиблись. — В каком это смысле? — заинтересовался Леви. — Твой отец явно недооценивает тебя, малыш, — пространно продолжал дядя, в чертах его лица проявилась задумчивость. — Это же Эрвин Смит, да? — Он не… — начал было Леви, но осекся, поймав на себе какой-то слишком уж понимающий взгляд. Догадка ударила в голову, и рука сама собой дернулась прикрыть шею, но было уже поздно. — Ой, ладно. Я ухожу в свою комнату, не хочу слушать это. Кенни хмыкнул: — Увидимся. Леви прошмыгнул мимо дяди и быстрым шагом побежал в ванную комнату, позабыв обо всем остальном. С тайной опаской омежка глянул в зеркало, чтобы поймать отражение собственного лица, обрамленного черными волосами, серой толстовки и такого же цвета домашних брюк, а также открытой шеи — на которой едва заметно, но совершенно отчетливо наливалось маленькое красное пятнышко. Заметив его и поняв наконец, отчего внимательный дядя так смотрел на него, Леви простонал от досады в голос. Открыв кран холодной воды, омежка потер красное место, словно это поможет ему исчезнуть. Конечно, да. Пятно стало еще ярче, еще сильнее выделялось на его бледной коже. О, черт возьми. Леви перестал тереть, выключил воду и вновь посмотрел в отражение, прислушиваясь к себе. Поразительно и странно, но Леви на самом-то деле не было стыдно — даже наоборот, он ощущал нечто вроде превосходства. Глаза Леви-в-отражении загадочно блестели, словно он один знал какую-то особенную тайну. Ну, еще и дядя теперь. Омежка просидел за заданием по физике пару часов, после чего пришлось выйти, чтобы спуститься в столовую и чем-нибудь перекусить. Вряд ли там можно будет найти что-то серьезнее хлеба с куском лосося, но и это лучше, чем сырные чипсы — Леви от них уже мутило. Нужно было что-нибудь поесть и ехать к Бернерам, София наверняка заждалась его. Омежка проходил мимо гостиной с собранным рюкзаком в руке, когда заметил это. Женщина Кенни, с которой тот познакомился в одном из своих путешествий, отличалась свободным и независимым нравом. Она ворвалась в их дом с громким голосом и желанием закрасить мертвецкий цвет стен столовой — она сама так высказалась, заставив Элайджу нахмуриться в первый раз, а Леви, изначально воспринимающий внезапное желание Кенни завести постоянные отношения со скептицизмом, посмотрел на эту женщину другим взглядом. И вот, когда Леви проходил мимо гостиной, он заметил, как Карвен расставляет свечи: на большом столе, на камине, даже на ручках нескольких кресел. Омежка остановился, с недоумением оглядывая гостиную. — Что вы делаете? — спросил он блондинку. Блондинка, обернувшись, улыбнулась ему. — Ты ведь куда-то собирался, Леви? — спросила она, и Леви тут же понял, что лучше поторопиться. Он действительно собирался заскочить к Софии, отдать ей учебник, который она просила. — Мы будем ужинать. Если хочешь, оставайся с нами. — Нет, спасибо, — быстро ответил омежка. — Не буду мешать, я уже собирался уходить. Но вы… осторожнее с огнем. Отец не простит, если дом сгорит из-за романтического вечера. — О, не волнуйся, я умею обращаться с огнем, мальчик. Леви не сомневался. Зачем-то кивнув, он бросил рюкзак в одно из кресел, прошагал из гостиной и направился в столовую, и тут-то вновь столкнулся со своим дядей. В этот раз на Леви была другая толстовка, с высоким воротом — поэтому омежка безбоязненно, упрямо и с вызовом посмотрел на остановившегося рядом Кенни. Дядя удивленно и позабавлено вскинул брови. — Уже уходишь? — спросил Кенни, мельком оглядывая явно не домашний наряд племянника. — А как же ужин с семьей? Леви закатил глаза. — Думаю, вы отлично справитесь и без меня, — с плохо скрываемым сарказмом бросил он. Говорить с дядей после того, что тот увидел, было немного неловко, хотя, вообще-то, Леви имел право делать, что хочет. Целоваться, с кем хочет, и получать засосы от того, кого хочет. Плевать на мнение дяди. — Значит, пойдешь к этому своему альфе? — Тебе-то какая разница? Это только мое дело! — Ошибаешься, малыш. Ты думаешь, твое тело — твое дело, наивное дитя. Но ты же Аккерман, забыл? Твое тело и его содержимое принадлежит семье, как бы мерзко это ни звучало. Так что… Подожди. Дай-ка мне минутку. Кенни отошел от ошарашенного такими новостями Леви, начинающего чувствовать раздражение, подошел к отвлекшейся их разговором Траут и проговорил ей что-то на ухо. Блондинка озорно улыбнулась, и вот эта улыбка не сулила Леви ничего хорошего. Хмыкнув, омежка не стал дожидаться возвращения к нему дяди — и продолжил свой путь к столовой. Кенни нагнал его быстро; схватив предплечье почти взбешенного Леви, дядя заставил того остановиться, а после практически насильно сунул в омежью ладонь какой-то шуршащий предмет. — Вот, — сказал дядя, звуча так, словно гордится собой. Леви покосился на него. — Не забудь об этом, и я буду спокоен. И твой отец тоже, я уверен, что немаловажно. В последнее время он злой, как черт. Леви раскрыл свою ладонь, посмотрел на врученную ему вещь, и в следующее мгновение вновь посмотрел на дядю, ощущая, как стыд опаляет щеки. Нет, вот теперь реально было стыдно. Презерватив был в большой глянцевой упаковке, явно дорогой и с какими-то специальными маслами — так мелким шрифтом написано на правой стороне. Для лучшего скольжения — от этих слов стыд достиг критической точки. — Ну, и зачем мне это? — ядовито спросил омежка, борясь с желанием кинуть презерватив Кенни в ухмыляющееся лицо. — Мерзость. — Скорее всего, этот твой Эрвин Смит достаточно тупой, чтобы заделать тебе новых Аккерманов в ближайшее время. Нас уже слишком много, малыш, и новых не нужно. Никто не позаботится о тебе, кроме тебя самого. — Блядь, зачем я вообще тебя слушаю, — процедил омежка, задетый за живое. Опять то, что было ему дорого, что казалось чистым и светлым изваляли в какой-то грязи. Он не собирался обсуждать свою личную жизнь с Кенни вообще. — Отвратительно! Я сам разберусь, не лезь в мою жизнь! Ты ничего не понимаешь даже! Тема секса всегда заставляла Леви слегка нервничать. Это была та часть жизни, которой он никогда еще не касался, и, конечно, его волновал этот факт. Как не переживать, если тебе восемнадцать, а ты девственник? Даже сестра Леви уже имела некоторый опыт, а он что? Тем более теперь, когда у Леви, вроде как, был альфа. Альфа, который старше его на двадцать лет и гораздо опытнее. Омега ощущал себя до обидного неуклюжим, когда дело доходило до объятий и поцелуев — наверняка, альфа чувствовал это, но он никогда не говорил и слова против, наоборот, только хвалил Леви (явно незаслуженно), помогая юному омеге храбро продолжать исследования в области интимной жизни. Леви ценил это. И он собирался переспать, по-настоящему хотел этого. Это было осознанное, взвешенное решение. Потому что Леви хотел узнать, каково это, потому что он просто мог — и потому что доверял Эрвину Смиту каким-то странным доверием, присущим ему еще с глубокого детства. Только вот как заговорить об этом с альфой, Леви не знал; ему и так казалось все очевидным, ведь он терялся в больших руках, забывая в такие моменты обо всем прочем, и старался понравиться, старался делать все правильно — и забывался, из-за чего все сосредоточенные старания шли насмарку. Альфу, кажется, это полностью устраивало: он прижимал Леви к себе, предпочитая касаться хоть как-нибудь, чем не касаться вовсе. Леви прижимали к стенке, усаживали на тумбу и даже на колени — боком, придерживая за талию, как чертового ребенка. Леви целовали за ухом, заставляя дрожать и вжимать голову в плечи, потому что было не только приятно, но и щекотно тоже; коленки Леви грели широкие ладони, а пальцы сжимали чужие пальцы. Но Эрвин Смит никогда не переходил границы, оставаясь джентельменом до гребаного раздражения Леви. Даже глупая выходка омежки прошлой зимой не смогла заставить альфу отступиться от принципов. Несколько дней назад Леви, едва придя в себя после долгого и глубокого поцелуя, вцепился в воротник чужой рубашки и попытался расстегнуть верхнюю пуговицу. Это случилось как-то естественно и само собой; Эрвин Смит остановил его, мягко убрав руки Леви, и сказал, что еще не время. Кажется, взрослый воспринял этот искренний порыв как нечто вынужденное со стороны омежки. Леви обиделся. Но время скоро придет, Леви точно знал. Объятия становились все более тесными, а губы нетерпеливыми. Тяжелый запах альфы обволакивал его, как туман, и Леви впервые в жизни ощущал себя готовым на большее, сжимая ноги в попытке скрыть собственное, слегка стыдное возбуждение. Все это было ново для Леви, ново и волнующе. И он совершенно точно не собирался обсуждать такие вещи с кем-то вроде Кенни. — Чего я не понимаю? Засосы на теле моего семнадцатилетнего племянника? Все очевидно, на мой взгляд, — Кенни схватил ладошку Леви и заставил того сжать пальцы. — Вот, бери и не дури. Не повторяй наших ошибок, малыш. — Иди к черту, дядя. Кенни засмеялся, а вот Леви смешно не было. Брезгливо бросив презерватив в сторону смеющегося дяди, омежка, гордо задрав нос, ретировался, чтобы не попасть вновь в какие-нибудь неприятности. Неприятности сами настигли его неминуемо. Этим же вечером София залезла в его рюкзак и нашла презерватив, подброшенный заботливым дядюшкой. Кенни нашел-таки, как испортить Леви жизнь, даже таким вот неожиданным способом. 2 дня спустя — Хей, — мягко раздалось над самым ухом. Леви невольно вздрогнул, на мгновение теряясь в пространстве; секунду спустя пришло осознание, а глаза привыкли к слепящему искусственному свету от экрана телевизора. Леви задремал, утомившись подготовкой к экзамену по французскому языку — подложив под щеку свою ладонь и подтянув ноги. — Леви, ты в порядке? Хорошо себя чувствуешь? В ответ Леви лишь лениво перекатился на бок, чтобы не лежать на диване, как распластанный морской котик. Эрвин Смит возвышался над ним с кружкой в руке. Взгляд омеги остановился на этой кружке. — Я сделал тебе горячий чай, — сказал альфа, — только отвлекся, а ты уже спишь. Ты же не заболел, правда? Леви с трудом подавил желание закатить глаза от такой назойливой заботы. В глубине души омеге даже нравилось такое обращение, хотя он, конечно, никогда никому в этом не признается. — Я прекрасно себя чувствую, — ответил Леви, подтягивая ноги ближе к себе и усаживаясь на диван поудобнее. — Не нужно так беспокоиться. Альфа нахмурился, выглядя слегка озадаченным. Он поставил кружку на маленький столик, придвинутый к дивану, и сел рядом, подхватывая пульт от телевизора, чтобы выключить бегущие под этническую музыку титры. — Ну, я не могу не беспокоиться, — сообщил мистер Смит. — Хочешь печенья или чего-нибудь еще? Шоколад? Мишки-мармеладки? Леви, слегка обалдев от такого широкого ассортимента, мотнул головой. Чай получился вкусным, но слишком уж горячим, поэтому омега отставил его на время, чтобы тот остыл. Поймав на себе изучающий, но уже привычный взгляд, Леви посмотрел на альфу в ответ. — Я выгляжу странно, да? — сказал омега. — Я, кажется, раньше не засыпал вот так… в гостях. И действительно, пришло вдруг в голову. Он почти всегда чувствовал напряжение, не позволяющее расслабиться, тем более в присутствии посторонних. А тут развалился, да еще и на весь день, в чужой квартире. В квартире мистера Смита, сам себя поправлял омега. Альфы, к которому Леви питал странное, какое-то особенное, хоть и очень хрупкое доверие. Дело не в том, что альфа не мог предать его — о, он уже делал это — а в том, что за последний год Эрвину Смиту как-то неуловимо удалось стать чем-то безопасным и постоянным в жизни Леви. Точно. Безопасность, вот, что чувствовал Леви в последнее время. Вот, почему он так спокоен. — Ты, конечно, в гостях, Леви, но мой дом — твой дом, — улыбнувшись, заявил альфа и легонько хлопнул омегу по коленке. — Пей свой чай. Безопасность. Леви отвел взгляд и поддался порыву: — Наверное, я бы все-таки что-нибудь съел. — Да? — с готовностью откликнулся альфа, и Леви окончательно сдался: — Мишек. Улыбка вновь украсила губы альфы. Эрвин Смит, весело вздохнув, покачал головой, после чего поднялся с дивана и отправился за заказанными сладостями. Леви прямо-таки ощущал приподнятое настроение взрослого, особую атмосферу, царящую в этом небольшом помещении, когда его хозяин счастлив и доволен. Возможно, именно это так умиротворяюще действовало на самого Леви? Альфа принес вредные мармеладки и кинул их на диван ровнехонько рядом с Леви, после чего коротко поцеловал потянувшегося за угощением омегу в губы. Как это обычно случалось, сердце Леви слегка дрогнуло. Омега ел мармелад, а альфа, переключив на новостной канал, выпрямился, сев так, что оказался чуть спереди сжавшегося у спинки удобного дивана Аккермана-младшего. Свою широкую ладонь Эрвин Смит положил на коленку Леви, которую тот периодически покачивал вредности ради. На руке альфы красовались уже знакомые Леви часы, от которых тот испытывал весьма неоднозначные чувства поначалу. В новостях вещали о забастовках рабочих, требующих повышения социальных выплат — каких-то небольших денег, в которых Леви совсем не разбирался. Деньги всегда были на его карте, ему не приходилось думать о трудностях. Это не делало его жизнь слаще, как ни странно. А вот мармеладные мишки делали, да. Их, как и других сладостей, в квартире мистера Смита внезапно стало много. Детские наборы всегда пополнялись. Мистеру Смиту было почти сорок лет; Леви, который появился у родителей с большой разницей в возрасте, не волновало это по нескольким причинам. И пример родителей был одной из них. Леви, проследив вдруг определенную закономерность, посмотрел на затылок альфы. Мистер Смит, почувствовав его взгляд на себе, повернул голову. Леви, не зная, как выразить свои мысли словами, решился и потянулся вперед, чтобы оказаться чуть ближе. Альфа, предугадывая его намерения, обхватил его рукой за талию и подтянул к себе; так Леви почти прижался к правому боку сильного тела. Было тепло. Безопасно. В очередной раз словив себя на этой мысли, омега потупился. — Все хорошо? — спросил альфа, уловивший запутанность омежьего сознания. Леви кивнул и посмотрел на альфу. Что-то в лице Леви переменило взгляд Эрвина Смита из расслабленного в светящийся эмоциями. Это напоминало Леви оживление чего-то не совсем живого; выглядело так, как если бы поломанное радио внезапно раздалось помехами и все-таки заработало. Голубые глаза альфы всегда казались омеге холодными. Он и не знал, что они могут быть настолько живыми. Альфа едва успел потянуться к нему, когда Леви чутко подхватил это движение и тоже сдвинулся, практически забираясь на чужие колени. Теплые губы коснулись губ Леви, и омега в очередной раз почувствовал, как слабеют собственные ноги. Рука безвольно обхватила крепкую шею у затылка, сжав, кажется, светлые волосы слишком крепко, но альфа ничего не сказал; омега не знал, нормальна ли его реакция, ведь опыта у него до мистера Смита не было почти никакого. Но эти простые движения губ, то, каким горячим ощущался чужой язык в его рту — все это кружило голову, заставляя бессильно вздыхать. Благо, никто не прерывал его, не тыкал пальцем в неопытность и возможно глупое поведение. Но как еще вести себя, когда тебя так тепло обволакивают со всех сторон, когда твои ноги так вожделенно гладят? Несколько секунд спустя альфа, тяжело выдохнув через нос, немного отодвинулся, убрав руку с вытянутой ноги Леви. — Как всегда слишком обходительны, мистер Смит, — прокомментировал Леви, придавая севшему голосу холодок, чтобы скрыть смущение. Альфа простонал недовольно, но голубые глаза задорно блестели: — Опять ты со своим мистером. Мы только что целовались, малыш, и вот снова. У меня из-за этого когнитивный диссонанс. Почему ты просто не называешь меня по-человечески? — Я же знаю, что вам нравится, как я вас называю. Помолчав, альфа ответил: — Может быть. 5 дней спустя Леви лежал и смотрел на кружащийся за окном снег, казалось, уже целую вечность. В больничной палате, больше напоминающей номер элитного отеля, было тихо и тепло. Юный омега, лежащий на койке и вытянувший больную ногу, уже не мог уснуть, убаюканный этой серой тишиной — он выспался на десятилетие вперед, впав в какую-то сонную кому сразу после обследований. Около полудня дверь в палату открылась. Элайджа Аккерман волевым шагом зашел в комнату — с накинутым на плечи больничным халатом, зачесанными назад волосами. Медицинский пластырь на ненормально большом носу, синяк под глазом, слегка распухшая скула и разбитые губы не позволяли отцу выглядеть, как хозяин положения, хотя тот явно пытался; следом за ним уже знакомая Леви молодая то ли медсестра, то ли работница приемной — она периодически заходила к Леви и предлагала ему всяческую помощь — зашла в палату, толкая перед собой маленький передвижной столик. Омежка разглядел на столике пару чашек, вазу с печеньем и графин, наполненный водой. Отец, блядь, в своем репертуаре. Ничего нового. Леви, болезненно вздохнув, зашевелился. У него не было ни капли желания видеть собственного отца, ни после того, что он устроил вчера днем. Леви было больно, до сих пор больно, хотя его обкололи какими-то препаратами, из-за которых онемела половина тела. Боль была гораздо глубже, не только на физических слоях его оболочки. Едва дыша, омежка медленно перевалился на бок, лицом к широкому окну, спиной к отцу, переговаривающемуся о чем-то с медсестрой. Пару секунд спустя послышались тихие шаги, и дверь палаты вновь открылась и закрылась. Леви, ожесточенно сжимая угол подушки в кулак, смотрел в окно. Снег все кружился и кружился. Рядом что-то зашуршало, а затем другой край койки немного прогнулся под весом взрослого альфы. Леви почувствовал, как на пострадавшую ногу легла отцовская рука — осторожно и неуверенно. Отец, помолчав, заговорил: — Ты злишься, потому что я оставил тебя здесь? Леви не ответил. Злость, смешавшаяся с болью, была чудовищной. Отец убрал руку с его ноги. — Тебе нужно меньше двигаться, — продолжил Элайджа, как ни в чем не бывало. — Это единственное, что сейчас поможет. Покой. Поэтому ты здесь, ты же понимаешь, Леви? Хороший уход поможет тебе быстро оправиться. Вообще-то, травмы Леви не были такими уж серьезными. Он получил ушиб бедра, боль от которого распространилась бы по ноге и спине, если бы не лекарства (омежка успел почувствовать это до того, как оказался здесь), и разодранную кожу на ухе. Леви всегда был неуклюжим, и в этот раз его неумение падать, а еще внезапность и страх сыграли свою роль. Страх был гораздо сильнее боли, и она пришла далеко не сразу. Юный омега не забудет того, что увидел. То, как отец сцепился с Эрвином Смитом, как быстро все происходило, и насколько глуп и бесполезен был Леви. Сердце стучало в груди, как обезумевшее. Стоило Леви набраться храбрости, чтобы выскочить наружу и броситься еще одним элементом этого ужасного клубка, как он тут же оказался на дороге, конечно. Несущуюся на него машину омежка видел всего долю мгновения, но этого хватило, чтобы подумать: он умрет. Вот прямо сейчас и здесь. Никакого принятия не было — лишь страх. Леви, как оказалось, вовсе не хотел умирать. И он не умер, лишь смертельно перепугался, и оказался в итоге здесь — в безопасности и полном одиночестве. Отец, пробыв с ним пару часов, пока Леви проверяли с головы до пят на предмет каких-либо травм, ушел. И вернулся только на следующий день. Элайджа Аккерман вздохнул. — Прости меня, — сказал он отвернувшемуся сыну. — Я потерял контроль. Леви повернул голову и посмотрел в отцовское лицо. Серые глаза казались такими искренними, что это невольно проняло. Но юный омега все же не был готов прощать. — Думаешь, он действительно изменял? Элайджа, застигнутый врасплох этим вопросом, широко распахнул глаза, а затем кивнул. Болезненно кряхтя и слегка сгибаясь, старший Аккерман поднялся на ноги, подтолкнул к койке стул и сел со стороны окна, так, чтобы они с Леви оказались лицом к лицу. Маленький столик Элайджа притянул к себе, и омежка заметил в одной из чашек кофе. Почему-то эта деловитость и собранность отца разозлили еще сильнее. Омеге, однако, некуда было деваться — отец был рядом, он подхватил чашку и прихлебнул кофе, раздражая каждым своим движением. Леви, который не мог больше вертеться, не выглядя откровенно по-детски и глупо, просто отвел взгляд. — Я знаю Смита довольно давно, Леви, — начал Элайджа, — он способен на что угодно. Леви с досадой скрипнул зубами. — Я не про этого… человека, — выплюнул омежка зло. Прямо сейчас он ненавидел этого альфу почти так же, как отца. — Я про папу. Отец нахмурился; он помолчал несколько секунд, обдумывая прозвучавшее. Леви смотрел на него, чувствуя, как жжет глаза. Наконец, Элайджа заговорил вновь, звуча как-то совершенно иначе: — Ты уже не ребенок, малыш, ты знаешь, в нашей семье не всегда все было безоблачно, я имею в виду… Ты знаешь. У нас были трудности, но мы работали над ними. И твой папа, он… Думаю, да. Я уверен, что это правда. Тому незачем лгать, на самом деле, я даже благодарен, что он открыл мне глаза на то, кто все это время был рядом со мной. — Но папа… — Прости. Я знаю, он тебе дорог, — Элайджа криво улыбнулся, отставляя чашку. — И мне тоже. Был. Но не после этого, нет. Теперь этих людей больше не будет в нашей жизни. Леви невольно напрягся. — Что ты имеешь в виду? — Больше не будет никого, кто может причинить тебе вред. Я не позволю. Я не уберег тебя, Леви, но это не повторится, обещаю. Теперь все будет хорошо. Леви снова посмотрел в окно. Чувства, охватившие его, были непонятными, слишком сложными. Омега злился на себя, на отца, на мистера Смита за его идиотскую таинственность и жалкие попытки самообороны, за то, что он едва не прикончил отца Леви, единственного, кажется, человека, которому на Леви было не наплевать. И папа… Леви не знал, что чувствует, когда думает о нем. Все будто оцепенело и покрылось льдом. Правду говорил папа или нет — в любом случае это было чудовищно, даже в свои годы омежка понимал. Его папа был чудовищем, так кем был сам Леви? Как Том мог поступить так с ним? А Эрвин Смит? Если этот альфа, которого Леви так близко к себе подпустил, которого он, возможно… Нет, это чушь. Альфа спал с его папой, пока Леви был условно рядом. От этого голова шла кругом. Если это правда — и, о Боже, как омега вообще сможет узнать, правда это или нет — Леви просто уничтожит Эрвина Смита. Да, он сделает это, потому что никто не имеет права так играть с ним. Правда, что именно вообще можно сделать, Леви понятия не имел. Эрвин Смит всегда отличался от остальных, и санкции к нему должны были применяться особые. Омега был растерян. — Я хочу домой, — глухо сказал Леви. — Мне надоело тут. Отвези меня, — отец внезапно замялся. Выражение на отцовском лице ничуть не переменилось, но Леви тонко ощущал изменение настроения, поэтому спросил: — Что? Ты запрешь меня здесь? Я тоже в чем-то виноват? Поэтому ты оставил меня здесь? — Не воспринимай это так. Ты пострадал, это реабилитация. Леви фыркнул. — Конечно. Но в своей комнате мне будет гораздо лучше. — Как ты себя чувствуешь, Леви? — У меня уже почти ничего не болит, — солгал омега нетерпеливо. Он тронул горящее ухо, но наткнулся на пластик — специальная насадка мешала пальцам касаться смазанной заживляющей мазью кожи. Элайджа посмотрел на сына как-то странно, словно ему было неловко говорить дальше. — Дело не только в этом, малыш, — ответил он. — У тебя вот-вот начнется течка. Ты не чувствуешь? Леви растерялся. Он прислушался к себе и не ощутил ничего необычного. С другой стороны, после всего, что произошло, его тело наверняка в состоянии болевого шока или что-то типа того. — Твой запах со вчерашнего дня сильно меняется, — продолжал отец смущать его. Тема была неловкой для обоих, но они не впервые обсуждали такие деликатные вопросы. У них банально не было выбора. — И анализы, что у тебя взяли, показывают гормональные изменения. Тебе лучше побыть здесь, отдохнуть, пока все…. Пока все не пройдет. И тут Леви понял: вот, почему он ощущал себя немного странно в последние дни. Ну, конечно. По срокам для нормального, здорового организма течка должна была прийти в начале января — и, откровенно говоря, Леви планировал провести ее не в больнице. Впервые в жизни он был достаточно смел и уверен в себе. Он хотел, чтобы его первая течка после совершеннолетия была особенной. Что бы это ни значило. Организм Леви не был здоровым; течки были слабыми, то приходили, то нет, и в целом он переносил их достаточно просто. Было неприятно, даже больно временами — но терпимо. Впервые это случилось, когда ему было пятнадцать. Леви запомнил внезапную стыдную влагу между ног и теплую боль внизу живота, лихорадку, охватившую его. Так Леви оказался заперт в собственной комнате, предоставленный сам себе; укутавшись в одеяло, омежка дрожал, лежал и ждал, когда с ним начнется все то, о чем он начитался в интернете: зудящее желание еще одного тела рядом, узла, что принесет боль и облегчение. Низ живота болел и наливался горячей тяжестью, но желание прикасаться к себе оказалось преодолимым. Конечно, Леви и раньше мастурбировал: под одеялом, в темноте ночи, тихо, будто боясь, что его кто-то увидит. Иногда это случалось в ванной комнате. Он даже пробовал как-то трогать себя пальцами, но то вышло так неловко и странно, что больше Леви не пытался. В течку же он ожидал нечто совершенно иное. Но ничего не случилось: прошел всего день, и организм пришел в норму. Леви даже не понял, что это, собственно, было. Первые течки традиционно считалось нужным проводить без подавителей, чтобы организм омеги привык к происходящему, подстроился, чтобы обойтись без лишнего для него стресса. Таблетки Леви и не понадобились бы. На самом-то деле, сначала омежка по неопытности считал легкость, с которой он переносил течку, истинным благом. Ему не с кем было поговорить об этом; конечно, он не мог обсуждать с одноклассниками или редкими друзьями то желание, что присуще для такого периода. И все бы так и шло, если бы отец, испытывая ужасную неловкость, не заговорил с ним об этом однажды. Так Леви оказался у врачей. Выяснилось, что он недостаточно хорошо развит физически, что у него задержка в нормальном развитии, гормональные особенности — врачи называли какие-то мудреные медицинские термины, Леви не запомнил. Так ему практически запретили принимать подавляющие течку препараты. «Все стабилизируется, когда Леви встретит подходящего альфу» — обещали специалисты напряженному Элайдже Аккерману, которого перспективы явно мало утешали. Гормональными особенностями объясняли и раннее пробуждение истинного запаха Леви. Как понял омега, это тоже было плохим знаком, а не хорошим. Леви остался без таблеток. С годами ситуация не стала лучше. Даже альфа не влиял на это. Возможно, именно эта особенность Леви сделала его непривлекательным для альфы? Поэтому Эрвин Смит не трогал его? Леви вконец запутался. Как же сложно не иметь опыта. Он проводил эти дни дома либо в специальной палате, в клинике, которая занималась наблюдением за его здоровьем. Отец сам выбрал его врача, Леви доверял ему. — Не оставляй меня тут, — севшим вдруг голосом пробормотал Леви. — Я не хочу тут один… — Я кое-что привез, чтобы тебе было веселее, — ответил Элайджа, который, кажется, уже принял решение и не собирался его менять. Омежка ощутил себя подавленным, безвольным. Как обычно. — Игровую приставку, ты раньше любил ее. Пару книг. Твой телефон. — Мне не нужна приставка. Я хочу быть дома. — Сейчас там еще Кенни и эта его женщина. Подлечись в больнице, малыш, а после вернешься домой. И мы отпразднуем твой день рождения, как собирались. — О, — слабо выдохнул Аккерман-младший. — Ты предлагаешь мне торчать тут до Рождества. — Так лучше для тебя. — Нет, отец, так лучше для тебя, — заключил омега, чувствуя непреодолимое желание отвернуться. — Поэтому ты это делаешь. И вчера ты сделал, как хотел, как было лучше именно для тебя, не так ли? И здесь я… Я понимаю, почему. Отец не знает, как вести себя с ним — понял вдруг Леви. После того, что случилось. И ему легче отстраниться от омеги, как это работает — не вижу проблему, значит, проблемы нет. Родители всегда так делали: когда папа закрывался от Леви, пока тот был ребенком, и когда отец уезжал из дома в особо тяжелые дни. — Леви, — тяжелым, этим своим убеждающим тоном начал Элайджа, но Леви перебил: — Я понял. Уходи, я устал и хочу отдохнуть. И Элайджа ушел. Оставил недопитый кофе, будто посетил кафе, а не клинику, и просто вышел из палаты, решив, что его задача выполнена. Чертов бездушный робот. Леви принесли его вещи: разряженный телефон — Леви поставил зарядку и выяснил, что у него куча пропущенных от Эрвина Смита; приставку со старыми играми; одежду, среди которой внезапно оказался теплый свитер. Леви посмотрел на пропущенные звонки, не ощущая ничего. Он не хотел разговаривать, попросту не был готов. Затем он перешел в сообщения. Эрен Йегер: Леви, почему ты не отвечаешь? И не был в сети уже сутки, все в порядке? Эрен Йегер: Я нашел билеты на то шоу, о котором рассказывала Микаса. У меня есть лишний, хочешь пойти? Омега раздраженно вздохнул и выключил телефон, не найдя в себе сил отвечать кому-либо, даже Микасе. Короткое посещение отца словно высосало из него все жизненные силы, всю энергию. Никакой течки не наступило. Уже на следующий день омега ощущал себя лучше. Микаса пришла к нему двадцать четвертого декабря, и в тот же день Леви смог уехать домой. Сестра сопровождала его. Леви знал, что это с подачи и позволения отца — и молчаливо оценил этот жест. Но отца все равно не простил, как и всех остальных. Наши дни Нет, Леви не свойственно рыться в вещах родителей или подслушивать чужие разговоры. И то, и другое было проблематично сделать в виду особенностей его семьи. Но омеге удалось как-то раз незаметно прошмыгнуть в кабинет отца и порыться в его документах, чтобы найти и спрятать эту лживую бумажку с обвинением Эрвина Смита. Это же было просто несправедливо, а Леви, зная характер своего отца, не мог этого допустить. Вместо этого Леви нашел свидетельство первого предательства. Том отказался от Леви, когда тот был совсем еще ребенком. Юный омега едва поверил собственным глазам, а потом вспомнил, что творилось в этом доме в прошлом, и все внезапно встало на свои места. Леви предстояло прожить с этой информацией всю оставшуюся жизнь, и он не мог простить своих родителей, поделивших его, как плюшевую игрушку. Когда-нибудь ты, возможно, поймешь меня. Нет, Леви не собирался этого понимать. Он никогда не думал о своих детях, которые могут появиться в будущем, но он бы предпочел вообще не заводить детей, чем предавать их вот так. Вечером двадцатого января Леви лениво пролистывал новостную ленту на своей странице в социальных сетях. У него висело множество входящих сообщений от одного-единственного отправителя. Леви поглядывал на его имя, ощущая, как по коже пробегает морозец. Обида была столь сильна; но, что хуже всего, обида была направлена на все подряд, а сам Леви чудовищно запутался. Он не знал, кому можно верить, кто говорит правду, а кто лжет. Он не был уверен даже, что мистер Смит пытается добиться его ответа именно ради прощения со стороны Леви. Что, если это часть какой-то игры, и омеге лишь показался искренний интерес из-за отсутствия опыта? О, Леви так хотел довериться хоть кому-нибудь. Несколько раз он открывал входящие сообщения и заносил палец, чтобы нажать на «Ответить». Но каждый раз что-то мешало ему, какой-то внутренний блок. Леви боялся. Леви был разочарован, зол и обижен. Это было по-настоящему больно, и дело не в физическом состоянии — омега чувствовал себя достаточно хорошо благодаря грамотному уходу и лекарствам. Больно начать доверять, а после узнать, что тебя предали. И с кем! Поэтому Леви игнорировал Эрвина Смита. В глубине души Леви вообще не был уверен, что мистер Смит действительно делал то, о чем говорил папа. Вероятно, именно по этой причине он не заблокировал альфу ни в звонках, ни в сообщениях. Леви еще не вынес решение, слишком много вводных данных без какого-либо вывода. Леви банально не готов говорить. Осознание пришло не сразу: еще в одиночестве больничной палаты омега, мучаясь от болей, безделья и отвратительных мыслей, почти не сомневался в вине альфы. Ну, то есть, это бы многое объясняло, так? Но, уже вернувшись домой и немного придя в себя после чудовищного стресса, Леви нашел во всем этом какие-то несостыковки. Он даже подумал, что отец вообще обманул и его, и Эрвина Смита, но отец ходил с настолько каменным лицом, что очевидным становилось — он не обманывал. Он свято верит в измены и считает себя пострадавшей стороной. Леви от этого пробирало злое веселье. После Леви, обдумывая ситуацию (ему все равно нечего было больше делать), вспомнил, что папа обычно использовал особенные духи, когда собирался на свидание с отцом. Леви знал об этом, потому что как-то учуял их на папе, в то время, когда был под домашним арестом. Запах у духов был специфический, и Леви бы точно узнал их на мистере Смите. По крайней мере, Леви хотелось так думать. Было еще кое-что: если все было так, как говорил папа, зачем альфа так настойчиво пытается достучаться до него, Леви? Зачем ему Леви вообще? Чтобы как-то отомстить отцу или задеть папу, но это же как-то слишком сложно и странно. Эрвину Смиту нужны были деньги отца Леви? Но он никогда не намекал на такое, наоборот, он обещал купить Леви чертов дом. Эрвину Смиту нужен был секс от Леви? Но он же мог получить его почти сразу — еще в Америке, если бы захотел. Вряд ли Леви смог бы защитить себя и крайне вряд ли стал бы рассказывать об этом инциденте кому-либо после. Альфа мог получить Леви и прошлой зимой, когда тот предлагал себя — но он отказался. Он никогда не переходил границ, а это не вязалось с рассказами отца о грехах мистера Смита. В общем-то, немногочисленные выводы заставляли Леви сомневаться во всем и всех. И он совершенно не знал, как ему поступить. Не знал до вечера двадцатого января. Он направился на первый этаж, чтобы спокойно покурить; отец куда-то уехал и еще не вернулся, невеста Кенни отправилась по магазинам, а Кенни был чем-то занят, не изводя Леви своим присутствием. Спокойно подышать вредным дымом не получилось; подойдя к курилке поближе, Леви услышал приглушенные голоса. Он знал, что подслушивать — плохо, но все нормы приличия пошли к черту в последнее время. Поэтому он медленно подошел еще ближе и прислушался, оставаясь в тени. Кенни, судя по доносящемуся запаху крепких сигарет, курил. Леви внезапно услышал отца, который, как оказалось, уже успел вернуться в дом. Слов отца омега сначала не расслышал, а вот низкий голос дяди да: — Ну, и когда ты собираешься рассказать ему? — Чуть позже, ближе к дате. Не хочу волновать заранее, на него слишком много всего свалилось. — И ты хочешь добавить. — Я еще ничего не решил, ясно? Пока только узнаю про программы обучения. В Париже отвратительно, но там есть нормальные школы. — Ох, ждет же тебя реакция малыша, когда ты сообщишь ему, что отныне он учится во Франции, — Кенни выдохнул и закашлялся. Леви будто ледяной водой окатили. Вот как, значит? О, ненависть к отцу, решавшему все за самого Леви, была столь огромна. Черта с два Леви куда-то уедет — пусть отец только попробует заикнуться об этом. Блядь, да у Леви вся жизнь тут, в этой стране, в этом городе! Здесь родители. Здесь одноклассники и приятели. Здесь Микаса, в конце концов. Здесь мистер Смит. Леви понял вдруг: отец опять предается своим подлым привычкам. Принимает решения за Леви, одновременно самоустраняясь. Скорее всего, в Париже Леви сможет передвигаться только под конвоем конной полиции, или кто у них там заведует? Он и шагу не сможет сделать без надзора родителя, находящегося при этом далеко. Отец, однако, хорошо все решил. Для себя. И машину Леви подарил, для чего? Чтобы она просто стояла тут? — Я еще не решил, — повторил отец, и Леви услышал в его голосе те самые нотки. Решил, но еще не устроил. — Ну, ладно. Это твои проблемы. Как прошло свидание? — Свидание? Блядь, что за старомодность, Кенни. Обычно. — После двадцати лет брака, небось, тяжело называть встречи свиданиями. Ты после развода выглядишь, как дерьмо. Приходи в себя, братишка. Эта шлюха того не стоила. Спрятавшийся в тени и подслушивающий Леви из-за обилия новой информации сначала вообще не понял, о ком говорит дядя. Осознание ударило секунду спустя, и омегу с ног до головы затопило чистой яростью. Леви с трудом сдержался от того, чтобы не выйти и не броситься на дядю с кулаками. Такая иррациональная злость даже удивила его, хотя сам Леви буквально полчаса назад подумывал о папе то же самое, только в мягкой форме. И отец должен был защитить честь бывшего мужа. Вот прямо сейчас, да. Сейчас он разозлится, схватит Кенни за воротник и скажет… — Да, ты прав. Леви оторопел, услышав усталый голос отца. Новая волна ненависти пробежалась по нервам. — А что будешь делать с увлечениями Леви? — спросил Кенни, и отец вздохнул: — Все пройдет, если его жизнь наполнится новыми впечатлениями. Леви банально скучно. Думаю, в этом есть часть моей вины. — Не забывай… Как это называется? Ай, черт. В общем, ты знаешь историю Тома. Нет ничего удивительного, что мальчишка начал сохнуть по альфам. — Не нужно намекать такое про моего сына, Кенни, — вот теперь в голосе отца прорезался лед. — Аккуратнее со словами. — Я тебя утешить пытаюсь, дерьмо. — Нахуй мне не сдались такие утешения. Леви, затаив дыхание, на ослабевших ногах сделал несколько шагов в сторону, подальше от взрослых. Мерзкий комок подступил к горлу, и внезапно даже разболелась нога, которая Леви почти не беспокоила. Омега, едва заметно хромая, прошагал обратно в свою комнату и закрыл дверь. Он чувствовал себя так, будто извалялся в грязи. Достав телефон, Леви посмотрел в список контактов, помедлил и почти нажал на кнопку вызова Эрвина Смита. Но, словно очнувшись после оглушения, остановился в последний момент. Вместо этого юный омега бесстрашно набрал совершенно другой номер.

* * *

В этот день Леви сопровождал Гергер. Ресторан средненького уровня, с мягкой мебелью, широкими столами и высокими окнами, почти пустой в десять часов утра; Леви зашел внутрь и сразу же словил на себе слегка недоуменный взгляд девушки-администратора. Гергер следовал за Леви, как немая тень, ровно до момента, когда юный омега произнес, обращаясь к администратору: — Штерн. — Минуту, — сказала девушка, отводя взгляд. Гергер, внезапно обретя собственную волю, шагнул вперед и преградил Леви дальнейший путь. Омега раздраженно скрестил руки на груди. — Ну, что? — Вы не можете видеться с этим человеком, — сказал Гергер так, будто сам понимал, как абсурдно это звучит. Поделать с этим ничего бодигард, а по совместительству обычный надсмотрщик не мог, такова была воля Элайджи Аккермана. — Вы знаете, что ему… — Нет никакого судебного предписания, запрещающего нам видеться. Он мой папа. Тебе платят, чтобы ты стоял в сторонке и молчал, вот встань там и стой, — бросил Леви, собираясь обойти высокого мужчину. — Я обязан буду сообщить об этой встрече, — сказал Гергер, и Леви отмахнулся: — Делай, что хочешь. Можешь стоять и смотреть на нас. Вдруг мой папа попробует заколоть меня вилкой или что-то в этом роде. Бодигард промолчал, оставаясь на месте; Леви, бросив на него недовольный взгляд напоследок, заметил утомленное выражение в глазах мужчины. Бодигарду, наверняка, жутко надоело носиться по подростковым делам Леви. Откровенно говоря, Аккерману-младшему не было его жаль: платили мужчине явно достаточно, так что Гергер вполне мог вынести пару-тройку едких слов в свой адрес. Администратор, почти с неприкрытым удивлением посмотрев на них, сказала: — На второй этаж, пожалуйста. Я вас провожу. Девушка повела их за собой. Леви пошел за ней, не оглядываясь на редких гостей или обстановку: у него была определенная цель, на достижение которой требовались вся храбрость и сосредоточенность, что у него были. Гергер двинулся следом, держась за спиной Леви. Омежка хмыкнул. Второй этаж ресторанчика переходил на широкую закрытую террасу. За огромными окнами в пол валил снег; на этаже было всего несколько столов, и все пустые, кроме самого дальнего. Леви увидел этого одинокого посетителя, и его сердце на мгновение болезненно замерло. Не хотелось верить, что родной человек способен так предать. Но, однако, вот он. Том Штерн был бледной тенью самого себя, несмотря на дизайнерскую одежду и ухоженные волосы. Он нервно теребил колечко светлой пряди, глядя в окно, и не замечал приближения Леви, пока тот не оказался в нескольких шагах. А после, рассеянно переведя тусклый взгляд с окна и проведя им по залу, наткнулся на сына и еще двух человек. Том тут же замер, напряженно глядя на Леви. Леви остановился. Администратор, вежливо улыбнувшись, прошла до занятого стола. Леви, тяжело сглотнув, зашагал дальше. Ноги стали будто ватные. Леви не хватало смелости, решимости. Все, чего он хотел — поскорее уйти. Гергер предусмотрительно остановился недалеко от стола, встав у стенки, как идиотский истукан. Леви решил не обращать на него внимания: в конце концов, он уже привык к чужому присутствию. Том смотрел на подошедшего сына широко распахнутыми глазами. — Ну, привет, папа, — сказал Леви, что прозвучало грубо, хотя он даже не старался. Омежка плюхнулся на стул, оказываясь напротив родителя; Том, который, кажется, собирался встать, нашелся и вновь принял прежнюю позу. Напряжение повисло над столом. Девушка-администратор спросила: — Что-нибудь будете заказывать сейчас или подойти позже? Том Штерн отмер и ответил: — Кофе, пожалуйста. Леви, что ты будешь? — Вода пойдет, — бросил омежка, глядя родителю в бессовестные глаза. Папа не выглядел счастливым. Так ли выглядят те, у кого все прекрасно в личной жизни? Девушка кивнула и покинула их, цокая невысокими каблучками. Гергер проводил ее равнодушным взглядом, а затем со скучающим видом достал свой смартфон. Судя по движению пальцев, бодигард открыл какую-то мобильную игру, и Леви, чувствуя, как внутри все сводит из-за нервов, предположил, что это что-то вроде «Три в ряд». Том кашлянул, привлекая внимание. Леви повернул голову и посмотрел на него. — Я очень удивлен твоему звонку, Леви, — тихо признался Том. — Не думал, что ты захочешь говорить со мной, — Леви молчал. Том, не дождавшись реакции, окинул сына взглядом и едва заметно, но как-то страдальчески нахмурился: — И ты… Почему ты так выглядишь? И… от тебя пахнет. Леви, в чем дело? О, сработало. Леви сдержался от злой улыбки. В ресторан он приехал в спортивных брюках, футболке и своей красной олимпийке, которая долгое время лежала в квартире у альфы. От нее пахло чужим запахом, поруганной безопасностью, да что там, от нее буквально несло альфой, Леви знал. — А что, тебе не нравится мой вид? — деланно удивился Леви. — Дело не в этом, ты… От тебя воняет, — вдруг заявил Том прямо, — Эрвином Смитом. Ты продолжаешь видеться с ним? — О, тебе-то хорошо знаком его запах, да? Папа тут же как-то весь подобрался: — Эта тема болезненная для всех, Леви, я понимаю. Ты хотел поговорить об этом? — Нет. Я не для этого позвонил, — Аккерман-младший вздохнул, собираясь с силами. Храбрости явно не хватало, но нужно было решиться, потому что это единственное, что вообще мог сделать Леви. Поэтому, помолчав недолго, Леви сжал пальцами под столом штанину своих широких брюк на бедре, а в лицо папе сказал: — Я переспал с ним. Последняя краска сошла с бледного лица взрослого омеги. Том, подозрительно сощурившись, выдохнул: — Что? — Так вышло. Отец еще не знает, но он ничего уже не изменит. Но у меня вопрос к тебе, — заявил Леви, как ни в чем не бывало, сохраняя холодное выражение лица. В груди бушевало бешеное волнение. Но Леви уже вступил на эту тропу лжи и коварства, поэтому он продолжил: — У нас, похоже, с тобой один вкус, да? Но, знаешь, я немного сомневаюсь, что у тебя действительно с ним что-то было. Просто… Его вкусы довольно-таки специфичны, я не думаю, что ты смог бы… Что ты бы подошел… В этот момент Том Штерн, кажется, потерял терпение. Хлопнув ладонью по столу, он прервал жалкий лепет Леви и рявкнул почти на весь этаж: — Какого черта ты несешь, Леви? Ты думаешь, это смешно? Цирк! Леви прямо-таки физически ощутил на своей спине внимательный взгляд Гергера, будто бодигард действительно верил, что Том представляет для Леви опасность. — Тема сложная, да, это не легко принять, и я вообще не хотел обсуждать это с тобой, — продолжал бушевать Том. — По крайней мере, не сейчас. — Пап, — аккуратно позвал Леви, чувствуя себя очень странно от всего происходящего. Как во сне, все казалось нереальным. — Скажи мне, а что у мистера Смита наколото на бедре? Том Штерн смотрел на него широко раскрытыми глазами, не веря, кажется, в услышанное. — К чему этот вопрос? Тебе так нравится ворошить это грязное белье? — спросил он, но Леви не позволил ему уйти: — Просто ответь. Если у вас с ним что-то было, я, может быть, не захочу продолжать с ним отношения. Это же просто. Папа, откинувшись на стуле, холодно улыбнулся: — А, ты пытаешься проверить меня. Умно, Леви. — Ты можешь просто ответить или нет? — процедил омежка, выведенный на чистую воду, но не собиравшийся сдаваться. Ему нечего было терять. — Это моя жизнь, и мне важен твой ответ. Так что там? — Для того, чтобы заняться сексом, Леви, раздеваться необязательно, — продолжая холодно улыбаться, бросил папа. Омеги почти целую минуту молча смотрели друг на друга. Официантка принесла им заказ, оставив кофе перед Томом и высокий стакан с водой перед Леви. Оба и не думали притрагиваться к заказанному. Леви смотрел на такое родное лицо и ощущал себя бесконечно далеким, будто пропасть разверзлась между ним и родителем. — Ты просто не знаешь, не так ли, — проговорил Леви тихо, хотя сомнения одолевали его. Папа все-таки знал больше, Леви вообще не учел некоторые моменты, тупица. — Ты даже не можешь ответить на такой простой вопрос. — Там ничего нет, — ответил Том незамедлительно, и по его тону Леви вдруг тонко уловил суть. — Ты лжешь, — без всякого удивления заметил Леви, почти не сомневаясь уже в своем выводе. Том Штерн скривился, глядя на сына. Взгляд голубых глаз потух. — Как же от тебя воняет, — невпопад повторил папа, выглядя отрешенным, — этим мерзким альфой. Невыносимо. — То есть ты спал с мерзким альфой? Том медленно моргнул и устало спросил: — Чего ты хочешь от меня, Леви? — Правду. Это ведь… это важно для меня. — Спроси у этого мерзкого альфы, что есть правда. Спроси, было у нас что-то или нет. Если он осмелится тебе ответить, как есть, чего он никогда не сделает, потому что он — трус. Больше не спрашивай у меня. Мне неприятно об этом говорить. И покажись в таком виде своему отцу, пожалуйста, чтобы он, наконец, вытащил голову из задницы и сделал хоть что-нибудь. Вопреки собственным убеждениям Леви вновь ощутил горькие сомнения. Не сдерживая более желание уйти, Леви поднялся и сказал: — Пока, папа. Том ничего не ответил. С потерянным видом он придвинул кофе ближе к себе, глядя в него. Леви было даже немного его жаль, но больше всего жаль ему было себя. Гергер молчаливым цепным псом последовал за ним к выходу. — Кажется, все прошло не очень гладко, — заметил мужчина вдруг, и Леви, удивленно вскинув на него взгляд, ответил: — Нет, все прошло лучше ожидаемого. На следующий день Леви получил записку от Микасы, и все полетело в чертов ад.