Когда приходит зима

Леви Аккерман был самым эффектным созданием в жизни Эрвина Смита. И в проявлениях, и в появлениях — не хватало только разноцветных конфетти, запущенных ошеломленному альфе прямо в лицо. Сюрприз-сюрприз! Так сказала бы Нанаба, будь она здесь; но только ее не было, был лишь Леви, похожий на случайно заблудившегося в этих коридорах призрака: такой же бледный и трясущийся, словно мерцающий в полумраке. — Малыш, — выдохнул альфа, едва обретя вновь умение говорить. — Ты как здесь оказался? Вопрос был поставлен не так, как нужно, но он выражал все, что крутилось в хмельной голове. Взгляд Леви стал еще холоднее, тонкие черты маленького лица исказились, и Эрвин на уровне инстинктов ощутил отторжение. Он еще ничего не успел сделать, он приплелся домой, пьяный и растерянный, морально разбитый после душевных разговоров с Майком. Все, что ждало его этой ночью, душ, теплая постель и, возможно, просмотр какого-нибудь фильма, чтобы легче заснуть. Его ждал сон без сновидений в лучшем случае, а в худшем — один из ночных кошмаров, в которых явно после сегодняшних новостей прибавится сюжетов. — Как бы я здесь оказался, по-вашему? — ответил мальчишка с ядом и отчетливой хрипотцой в голосе. — Меня запустила ваша соседка, если вас интересует, как именно я оказался у двери. — Нет, я имею в виду, что… — Что я здесь делаю? Но вы ведь передавали через Микасу, — продолжил омега, перебивая сбитого с толку альфу. Серые глаза лихорадочно блестели, в них застыла какая-то смутно знакомая и тревожащая искра. Эрвин никак не мог разобрать, где и когда он уже видел это выражение. — Написали, что будете ждать меня, вот я и пришел. Но вы не ждали, вы… хорошо провели время? Надеюсь, мое появление не испортило вам настроение или дальнейшие планы на вечер. Я могу уйти прямо сейчас, если что. Альфа, неожиданно получивший в свою сторону целый скоп претензий, отмер и ответил уже более уверенно: — Нет. Ты пришел, чтобы обсудить то, что я передавал через Микасу? — Верно, — Леви неприязненно фыркнул. Говорить ему явно было сложно, голос срывался. Омега сложил руки на груди в обнимающем жесте, словно это могло помочь ему согреться. Эрвин сомневался, что это поможет: выглядела одежда омежки как-то не очень, от нее ощущался дух зимнего морозца. — Пришел, и что же случилось? Вас нет. Вы могли просто не прийти домой, а я тут… дождался бы, когда отец соизволит приехать за мной. Что, скажите, вы хорошо провели вечер? Всем хорошо, как я вижу, кроме меня, все веселятся. Как всегда. Тут-то Эрвин Смит, до этого отвлеченный словами, срывающимися с тонких губ, вгляделся в лицо омежки получше и распознал эту эмоцию, так явно выделяющуюся в блеске стыло-холодных глаз. Он уже видел эти глаза много раз за свою жизнь, и в последний раз — совсем недавно. Эта искра безумия, присущая Аккерманам, выражение, застывшее в глазах Элайджи в день его с Эрвином разборок на кулаках. Это открытие бодрило и отрезвляло лучшего всякого стресса, и впечатленный увиденным Эрвин за пару секунд распознал, что Аккерман-младший больше подавлен, чем зол, и практически не в себе. Можно было судить не только по лицу и едким словам, но и по одежде омежки. Найдя силы не вступать в глупые ссоры с расстроенным подростком, альфа сделал один маленький шаг в его сторону, что было скорее инстинктивным движением; под ногами тут же заскрежетали ключи, задетые мыском ботинка. Леви едва заметно, но все же отчетливо отшатнулся. Выглядело это, как перенос веса с одной ноги на другую, но альфа заметил, и этого было достаточно, чтобы остановиться. Когда-то давно, еще перед переездом в Америку, Эрвин смотрел видео про забредающих на частные придомовые территории диких животных — и почему-то Леви в том состоянии, в котором он предстал перед ним, очень напомнил Эрвину одно из тех животных. Ошалевших от страха или боли, раненых и буйных. Непонятно, почему, но именно в этот момент альфа вспомнил то видео, и уже не мог отделаться от этого ощущения. Эрвин Смит смотрел на появившегося словно из ниоткуда омегу, широко распахнув глаза. Омега молча прожигал его злым взглядом в ответ, и Эрвину начинало казаться, что все это не происходит на самом деле. Вероятно, Эрвин запнулся спьяну на ровном месте и прямо сейчас лежит, разбив голову, у собственной двери; утром его найдет кто-нибудь из соседей, и уже через несколько часов оставшихся у альфы немногочисленных друзей обрадуют скорыми похоронами. Что ж, в таком случае Леви, как предсмертное видение, был не худшим вариантом. Несколько секунд молчаливых гляделок спустя Леви покосился в сторону двери, ведущей к лифтам и лестницам; Эрвина охватило подступающим приступом легкой паники, и он шагнул снова, практически нависая над застывшим у молочно-светлой стенки Аккерманом-младшим. Эрвин никак не мог очухаться, он чувствовал себя, словно во сне. Это было как спокойно гулять по лесу, мучаясь меланхолией, а потом внезапно сорваться с обрыва в ледяную действительность: все как-то слишком быстро, хаотично, смазано. Эрвин, сам добивавшийся встречи с омежкой, оказался не совсем готов к ней. Не конкретно сейчас, в таком состоянии, с Леви, который, казалось, и сам не понимает, что делает здесь. Лишь бы не убежал. — Почему ты просто не предупредил меня заранее, что придешь? — спросил альфа, подступая к омежке, как к боязливому животному. О, Эрвин был даже благодарен самому себе за годы пьянства: только из-за этого опыта он контролировал себя достаточно, чтобы не стать еще одним элементом общего сумасшествия. Нельзя было терять концентрацию, потому что должен был оставаться хотя бы один адекватный, взрослый человек. — Я бы никуда не ушел, ждал тебя или забрал, откуда нужно, если бы договорились. Только позволил себе расслабиться, а тут такое… Что ж, Эрвин льстил себе, очевидно: он был не настолько трезв, чтобы говорить абсолютно правильные, выверенные слова. Леви, уже почти оказавшийся в ловушке, скривился. — Извините, что появился. Я же проблемный, всегда всем мешаю. — Прекращай, — не сдержавшись, осадил болезненно рвущегося к конфронтации омегу Смит, — Леви, почему ты в таком виде? Я не понимаю, что происходит, и я… Знаешь, что, давай зайдем в квартиру, хорошо? Поговорим там. И где твоя куртка? Тебя ведь не Нанаба привезла? — При чем, блядь, Нанаба? — голос Аккермана-младшего окончательно сорвался. Эрвин широко распахнул глаза; Леви звучал откровенно грубо, так, как он еще никогда не позволял себе разговаривать. Что-то явно было не так, была какая-то причина происходящего, но Эрвин, разум которого оставался окутанным алкогольной дымкой (ох, спасибо, Майк, дружище), не мог ее выявить. Альфа открыл было рот, чтобы ответить, но не успел выдавить ни звука. Со стороны лестниц что-то зашаркало, приглушенно забухтело шагами, и вскоре появилась соседка, пожилая леди, которая когда-то пыталась согнать шумящего у дверей Эрвина Майка. В теплом длинном платье, с заколотыми волосами и строгим выражением морщинистого лица, с какой-то большой цветастой вещью в руках. Соседка остановилась в дверях и бросила удивленный взгляд на Эрвина. — О, Эрвин, вы пришли, хорошо, — сказала соседка с той ноткой осуждения в голосе, что присуща лишь пожилым людям. — Что ж вы так долго? Нехорошо заставлять ждать гостя на улице, тем более в такой мороз. Детка, — женщина обратилась к Леви, тон ее внезапно переменился, потеплел. Эрвин так и застыл, ощущение реальности ускользало от него. Омега посмотрел на женщину, и та продолжила, приподнимая руку с цветастой вещью, в которой альфа распознал женскую кофту большого размера. — Я вышла проверить, как ты, принесла теплую одежду. Это моей внучки, ей не нужно, а тут бы пригодилось…. Но, как я вижу, уже ничего не нужно? — Нет, спасибо вам, — совсем другим тоном ответил омежка, разительно меняясь прямо на глазах. От него по-прежнему шли волны едва сдерживаемой ярости, но она была направлена не на эту женщину. Пораженный Эрвин был уверен, что направлено это лишь только на него, а он ведь ничего не сделал. — Все уже в порядке. Пожилая леди покосилась на Эрвина и на брошенные ключи, после чего с сомнением предложила: — Может, стоит вызвать тебе такси до дома? Потом просто переведешь деньги. Альфа, понявший, что соседка внезапно разглядела в нем какую-то угрозу для юного омеги, ощетинился. — Он уже дома, — ответил Эрвин этой женщине, что лезла не в свое дело. Какого черта она вообще пришла? — Мы разберемся сами, спасибо. — Просто, кажется, здесь назревает какой-то конфликт. — Конфликт сейчас обязательно будет, — терпение Эрвина было на исходе. Голова шла кругом, ему нужно было получить хоть какие-то ответы. — Спокойной вам ночи. — Хорошо, я ухожу, только прошу вас не шуметь. Я знаю, это у вас, Эрвин, в порядке вещей, но воздержитесь, пожалуйста. А вам, юноша, нужно обязательно выпить горячий чай и принять горячий душ, иначе заболеете. Эрвин едва сдержался, чтобы не продолжить этот идиотский диалог. Леви сказал вместо него, звуча по-прежнему до скрежета в зубах воспитанно: — Вы мне очень помогли, спасибо. — Пожалуйста, — сказала соседка, прижала кофту к себе, развернулась и направилась обратно к лестницам, откуда и пришла. Эрвин проводил ее взглядом, после чего вновь обратился к омежке; напряжения в воздухе слегка поубавилось, Аккерман-младший явно отвлекся от выбранной ранее жертвы. Он молча посмотрел на альфу в ответ. Вздохнув, Эрвин для большей устойчивости положил ладонь на стену и осторожно пригнулся, чтобы подхватить ключи. Не хватало только распластаться на полу на глазах у Леви, выставляя себя тем, кем, вероятно, омежка его теперь считает. Алкоголик и предатель. О, Леви, наверняка, счастлив от того, кто к нему привязался. Поднимаясь, Эрвин бросил взгляд на джинсы мальчишки, оказавшиеся настолько близко, что можно было разглядеть потертости и явно влажную ткань. — Я поскользнулся около подъезда и упал, — пробормотал Леви, заметив внимание к своей несуразной одежде. — Поэтому одежда грязная. Что ж, это нисколько не проясняло ситуацию. Ключ попал в скважину только со второй попытки. Эрвин пробормотал под скрежет: — И какого черта вообще произошло…. Леви откликнулся, что немало удивило и заставило альфу на мгновение остановиться, чтобы посмотреть в маленькое бледное лицо. — Милая дама, — тихо проговорил омежка, будто потеряв прежний запал. — Она запустила меня в подъезд. — Что ты ей сказал? — Рассказал, что забыл вещи в такси, и что вы ждете меня, — Аккерман-младший невесело хмыкнул. — Она уже видела меня здесь, так что мне повезло. Кажется, она подумала, что я из неблагополучных, но, наверное, так и есть. Но вы у нее явно на хорошем счету, мистер Смит, так зря вы так реагируете. Эрвин, слегка обескураженный тем, как тонко мальчишка прочувствовал его настроение, отворил, наконец, дверь. — Потом она поняла, что мне никто не открыл, — продолжил Леви безжалостно. — Но не прогнала. И вот, пришла еще раз. — Если бы ты только предупредил меня…. А вещи что, действительно остались в такси? Как так вышло? — О, нет, — с какой-то особой горечью в голосе вздохнул Аккерман-младший. — Отец сказал, что без него я и шагу теперь не сделаю. А я вот сделал. Пришлось пожертвовать курткой. Эрвин отошел в сторону, пропуская омегу вперед и все еще не веря в то, что происходит. Леви, помедлив, протиснулся мимо и шагнул в темный холл квартиры. Смит последовал за ним, и так они оказались на таком близком расстоянии друг от друга, что Эрвин беспрепятственно мог вдыхать этот родной запах. Повело почти сразу. Стоило Леви развернуться и посмотреть на него с этой полубезумной эмоцией в глазах — и все. Следующее, что ощутил Эрвин, было своевольное движение его собственного тела. Талию Аккермана-младшего так приятно было обхватить, тонкое тело прижать к себе, чтобы ткнуться носом в темные волосы где-то у виска. Это было приятно, приятно, так бесконечно умиротворяюще, словно и не было этого ужасного месяца, словно Леви верил ему, словно в этом мире были только они вдвоем, альфа и омега, так и было правильно, и… — Но я грязный… — сказал омежка, и альфа ответил почти зло: — Да мне плевать, Леви. Теперь я тоже грязный. Леви застыл, как ледяная статуя. Действительно, ледяная — Эрвин, прижав омегу поближе к себе, пьяно осознал сразу несколько вещей. Толстовка и джинсы были не только грязными, как говорил сам Леви, но и мокрыми — настолько, что влага оседала на пальцах альфы, сжимающих складки ткани на спине мальчишки. Кожа Леви была холодной, влажной. Черные волосы слиплись мокрыми прядями и спадали на бледный лоб. Тело Аккермана-младшего била дрожь, и Эрвин, пораженный тем, что не заметил — не захотел заметить очевидное раньше — отстранился, чтобы посмотреть Леви в глаза. Вот это действительно отрезвляло. — Леви, какого черта произошло? — спросил альфа. Ему и самому даже стало немного холодно, хотя в квартире было гораздо теплее, чем в подъезде. — Господи. Скажи что-нибудь, почему ты пришел в таком виде? Леви опустил голову, не позволяя рассматривать свое лицо. Его мокрые волосы скрыли лихорадочно блестящие, холодные, как льдинки, глаза. — Кое-что случилось, — уклончиво ответил Аккерман-младший. — Кое-что? Леви промычал что-то, прозвучавшее согласием, а после поднял свой колючий взгляд и резанул: — Если бы вы только хотя бы раз были там, где нужны. Внутри альфы словно что-то оборвалось и ухнуло вниз; чего-то подобного Эрвин и ожидал, но почему-то это словесное подтверждение все равно далось ему нелегко. — Леви, про твоего папу, — осторожно начал альфа, боясь сказать что-то не то, — и ту ситуацию. У нас не было возможности поговорить, хотя я пытался, я… Прости. — Прямо сейчас это не имеет никакого значения. Мой отец, он… Он скоро будет здесь. Странно, что еще не приехал, видимо, слишком занят… — Аккерман-младший вздохнул и опустил голову, напоминая марионетку с обрезанными ниточками. Казалось, его оставили все силы. Он уже даже звучал не так раздраженно, как прежде, стало меньше интенсивности. — А вы… Вы пьяны, и вас даже не было дома, так что я не смог получить каких-либо доказательств, не успел. — Если бы ты предупредил меня… И… доказательства, Леви? — Да, — мальчишка отвернулся и сделал шаг назад, вырываясь из чужих объятий. Вид у него был настолько одинокий и помятый, что на душе у Эрвина стало неспокойно. Дело было не только в том, что он любил Леви, как человека. Леви прямо сейчас был человеком в беде. — Вы передавали через Микасу. Вы же писали про какие-то доказательства. — Да, пока их у меня нет, — честно признался альфа, понимая, что в алкогольном опьянении не придумает никаких оправданий самого себя. — Но они будут. Ты веришь мне? Леви пожал плечами, выражение лица у него сделалось абсолютно пустое. Только эта эмоция в глазах никуда не делась, искра безумия. Эрвин уже не так боялся ее, как в первые секунды, найдя, кажется, к омеге подход. — Не знаю, — ответил, наконец, Аккерман-младший. — Не знаю, кому верить или не верить, кто лжет… И я не знаю, как это понять. Я устал, и у меня другие заботы… Мой папа не очень хороший человек, без сомнений, а вы… Вы, мистер Смит… — Да? Леви помолчал, а потом продолжил вдруг неожиданным: — Вы боитесь моего отца? Эрвину захотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности происходящего. Он смутно помнил события прошлого года, а в эти минуты его начали мучить разгорающаяся головная боль, стискивающая виски, и легкая тошнота, подступающая к горлу. — Мне кажется, мы уже проходили это когда-то, — ответил Смит, просто потому что Леви явно ждал какого-то ответа. Нахуй Элайджу. Коротко подумав, альфа рассмеялся, чувствуя себя настолько же смелым, насколько пьяным. — Нет. Что он еще может мне сделать? Мне на него наплевать. Для меня важен лишь ты, Леви. Твои родители ничто. Леви склонил голову. Взгляд его рассеянно блуждал, нигде толком не останавливаясь. — Если вам нравится мой папа, это ничего, — сказал омежка невпопад. — Правда, ничего. Я смирился с этим. Но… Если я хотя бы немного дорог вам, помогите мне. Вы обещали помогать. — Он мне никто. Когда-нибудь я докажу тебе, что говорю правду. Мне жаль, что я не смог заслужить твоего доверия, но я понимаю тебя, — Эрвин вздохнул. Ему срочно нужны были таблетки, чтобы облегчить головную боль, а еще нужно было присесть и подумать спокойно. Требовалось протрезветь, никакого расслабления не осталось. Альфа внезапно ощутил себя старым и смертельно уставшим, присутствие Леви действовало на него умиротворяюще. Эрвин не мог не заметить, что Леви продолжает трястись, альфа не забывал об этом ни на минуту, этот факт просто маячил перед глазами, но тема как-то сама собой потекла не в ту сторону. — Леви, тебе нужно согреться. И… чем я еще могу помочь? Я сделаю все, что тебе нужно. Эрвин знал: действительно сделает. Это было мрачное знание, связь, как удавка на шее. Почему же Эрвин не расстроен своей зависимостью? Почему он так решителен в своем желании разрушить жизнь омежки? Неужели он такой эгоист, что раз за разом вносит коррективы в жизнь Леви своим эгоизмом? Смит уже давно понял — он сделает что угодно, станет кем угодно. В глубине души Эрвин не столько боялся этой одержимости, как это чувство называл Майк, сколько по-странному гордился. Он словно впервые в жизни обрел смысл, нашел что-то, ради чего стоит вообще просыпаться по утрам. Именно поэтому Эрвин не мог потерять это чувство. — Мой отец знает, что я собирался к вам на разговор, — проговорил Аккерман-младший, внося небольшую ясность в вырисовывающуюся картину нового мира Эрвина Смита. — Он запретил мне, но я все равно пришел. Поэтому, я думаю, он приедет за мной, но я не хочу… Я не могу ехать с ним. Не сейчас, когда наши мнения такие разные. Мне нужно переночевать у вас. — Ты думаешь, что я бы выпроводил тебя? — спросил неприятно удивленный альфа. Леви вновь пожал плечами, кривя губы. — Вы обычно остаетесь в стороне. Что помешает в этот раз? — Твой отец не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь, — мрачно сообщил Эрвин, которого метко ткнули в прошлые ошибки. Леви, как оказалось, был не только умным, но еще и ничего не забывал. А еще на периферии сознания мелькала мысль, что Леви пришел к нему только из-за ссоры с родителями, а не для того, чтобы обсудить эрвиново письмо. Эрвин не хотел ощущать себя используемым, то было слишком недостойное и незрелое чувство, но все равно ощущал. — И не у меня дома. Здесь моя территория. Вот, надень это пока, — Эрвин, не придумав ничего лучше, скинул с себя хранящее его собственное тепло пальто, после чего накинул его на плечи Аккермана-младшего. Вещь тут же повисла на невысоком омежке, как неудачная модель на неподходящем манекене — слишком большая и длинная, из-за чего Леви смотрелся почти гротескно. Мальчишка ничего не сказал. Тонкие пальчики подцепили теплую одежду и затянули ее потуже, чтобы не спадала. Эрвин, коротко оценив получившееся, кивнул. Не то чтобы он был удовлетворен, но это было все, что он мог предложить в нынешних условиях. — Пожалуйста, сядь пока в комнате, я сейчас… Я буквально на пару минут. Мне нужно прийти в себя. Оставив закутанного в пальто мальчишку стоять, Эрвин побрел в сторону ванной комнаты. Ему требовалась шоковая терапия.

* * *

Поток воды разбивался об раковину с мерным журчанием. Дверь в ванную комнату была приоткрыта — все еще находясь под смазанным впечатлением от увиденного, альфа решил прислушиваться к звукам из квартиры. Помня выражение в глазах Леви, Эрвин опасался услышать торопливые шаги и хлопок входной двери. Холодная вода обожгла кожу, когда Смит провел мокрыми ладонями по лицу. В висящем напротив раковины зеркале отражался альфа средних лет с потерянным видом и покрасневшими глазами. Эрвину от самого себя было тошно, а еще мерзко от мысли, что Леви после разлуки увидел его вот таким. Вздохнув, Смит решился на крайние меры: открыв напор побольше, он коротко опустил голову под ледяную струю, стараясь поменьше намочить волосы. Это шокировало организм, заставило Эрвина содрогнуться, когда он поднимал взгляд на отражение вновь. Холодные капли покатились с волос по вискам вниз, по щекам, к шее. Эрвин, что неудивительно, выглядеть лучше не стал, зато сознание внезапно прояснилось, и реальность обрушилась на его голову. Эрвина охватила не только растерянность, но и едкое разочарование, словно он встретил кумира, в жизни оказавшегося не таким приятным, как на экране. Глядя в зеркало и позволив расслабиться на минуту, Эрвин прислушался к себе и понял: где-то в глубине души он надеялся, что все, что он успел предпринять, поможет ему обелить себя в глазах Аккермана-младшего. В поставленных условиях Смит мало что мог сделать, но то, что мог, сделал — и надеялся, что это ему поможет. Кажется, не помогло; разве стоило думать о другом исходе? Теперь они с Леви в непонятно каких отношениях. Все стало еще сложнее. А еще — семья Леви. Эрвин, мысленно раскручивая событийный клубок, пришел, наконец, к еще одной важной переменной. Он — альфа — теперь оказался, похоже, в роли Ханджи Бернер. Ситуация была немного иной, но все же схожей, Леви не в первый раз выкидывал нечто такое. Просто конкретно теперь в роли спасителя он, Эрвин, так уж вышло. И это отчего-то радовало и разочаровывало одновременно. Радовало, потому что в сложной для себя период Леви все-таки пришел именно к нему (Эрвин предпочитал не задумываться, что Леви, вероятно, просто некуда было пойти), ведь альфа и сам предлагал ему помощь и защиту. Все логично в видении этого мира для омежки, правильно. Появление Леви разочаровывало, но не в том плане, что Эрвин не рад был его видеть. Эрвин был счастлив, правда, счастлив этим странным горьким счастьем. Разочарование — сама причина появления. Будто недостаточно было уже существующих проблем. Откровенно говоря, Эрвину осточертело все это. Он просто хотел жить, как нормальный человек, спокойно и счастливо. Он хотел, чтобы Леви Аккерман был рядом по собственному желанию. Но Леви появился в сумасшедшей семье, и вот, что выходило: покой Эрвину только снился, а Леви с трудом отстаивал свои интересы. Альфа в отражении зеркала смотрел мрачно и решительно. Эрвин вздохнул, и этот уставший альфа вздохнул в ответ. Позволив себе еще несколько секунд постоять, Эрвин перекрыл поток воды, подхватил полотенце для рук и вытер шею и мокрые волосы, после чего пригладил их, чтобы не выглядеть, как разбойник. Ему нужно было вернуться к Леви, состояние которого слегка пугало, как можно скорее; хотя Леви был просто расстроенным, взбешенным чем-то мальчишкой, просившим помощи. И Эрвин не мог ему не помочь по многим очевидным причинам. Он пробыл в ванной комнате всего три или четыре минуты, и не то чтобы за это короткое время альфа успел полностью протрезветь, но чувствовал он себя несколько… иначе. Леви обнаружился в большой комнате, сидящим на диване и подтянувшим ноги к себе, как ребенок. Пальто закрывало его тело почти полностью. Когда Эрвин появился на пороге, Леви повернул голову и посмотрел на него с ничего не выражающим лицом. Прочистив горло, Смит проговорил: — Знаешь, та леди права, тебе нужно выпить чаю или, что лучше, принять горячий душ. Уже все равно поздно, наверное, но хотя бы так… Я дам тебе чистую одежду. Леви ничего не ответил, лишь серые глаза распахнулись чуть шире, словно их обладатель удивился такому предложению. Теперь-то Эрвин отчетливо ощущал, что Леви не в себе. Омежка не сдвинулся с места, отвернувшись, он молча уставился куда-то в сторону. Потоптавшись на месте, альфа продолжил: — Я сделаю тебе горячий чай, хорошо? Мне самому не помешает кофе, чтобы взбодриться. — Ладно, — только и соизволил ответить мальчишка. Совершить задуманное Эрвин не успел. Стоило ему отойти на несколько шагов, как на телефон поступил входящий звонок. От Элайджи, конечно. Эрвин смотрел на имя на экране, не чувствуя почему-то совсем ничего. Их отношения с Элайджей были плохими настолько, что встречаться и не стоило. На мгновение Эрвин даже подумал, что может просто проигнорировать звонок и не впустить Элайджу в квартиру, если тот приедет. На самом деле, Эрвин мог поступить именно так, и стыдно ему бы не было. Элайджа заслуживал такого пренебрежительного отношения, говорила мстительная часть натуры Эрвина. Но с другой стороны…. Элайджа считал себя пострадавшей стороной, и Смит, к своему сожалению, понимал и его тоже. Он также плохо понимал, каково это — иметь сына с таким сложным характером. Леви смотрел на альфу, альфа смотрел на телефон. Наконец, вздохнув и собравшись со всеми оставшимися на сегодня внутренними силами, Эрвин принял звонок. Элайджа помолчал, после чего просто поприветствовал без каких-либо эмоций: — Эрвин. — Элайджа, — в тон ему ответил Эрвин. — Леви у тебя? Альфа покосился на омежку, по-прежнему сохраняющего полубезумный вид, и коротко бросил: — Да. — В квартире? — Ты думаешь, мы с ним в бегах или что? — а это была не такая уж плохая идея, кажется. — Отлично, — сказал Элайджа. — Я заеду за ним минут через пятнадцать. — Не стоит, Элайджа, я сегодня не планировал принимать гостей. Приезжай завтра, — ни на что не надеясь, спокойно попросил Эрвин. Элайджа не ответил, прервав звонок и оставляя Эрвина в недоумении. Разговор имел какой-то чисто деловой тон, настолько странно звучавший в эту сумасшедшую ночь, что Смит, убирая телефон, даже пожалел о том, что все-таки не проигнорировал звонок. В этот момент Эрвин, уставший и ошалевший от водоворота событий, в который его внезапно занесло, ощущал себя почти всесильным. Это включился тот самый аварийный режим, спасавший его много раз. Режим слегка поломанный, ибо эх, чертов Майк и его дружеская поддержка! А потом Элайджа приехал.

* * *

Элайджа явился ближе к полуночи. Когда в домофон позвонили, Леви встрепенулся, сбросив с себя аморфное состояние, в котором пребывал последние полчаса. Взгляд у омежки стал совсем дурной, и Леви даже отставил чашку с чаем, к которому почти не притронулся, на маленький столик. К приезду отца Леви не только растерял всю прежнюю запальчивую разговорчивость, но и, казалось, всю свою напускную храбрость. Эрвин не знал подробностей проблемы между Леви и его отцом. Догадывался, но предпочитал пока не затрагивать эту тему. Он умел расставлять приоритеты, и сейчас приоритетом был Элайджа. — Леви, все будет нормально, — попытался приободрить омегу альфа, хотя сам не был уверен в том, что Элайджа не притащит с собой целую компанию крепких молодых людей, противостоять которым будет сложно. Это было не совсем в характере бывшего друга, на это Эрвин и уповал. — Ты меня слышишь? Ничего не бойся. Если… если хочешь, я не запущу его в квартиру. Я и сам-то не горю желанием видеть его. Ты отдохнешь, а потом поговоришь с ним. От этих слов альфу самого тянуло невесело рассмеяться. Он, конечно, мог пробовать остановить этот бронепоезд. Леви мотнул головой. — Нет, — ответил он просто. — Лучше так не делать. Иначе будет только хуже, а я не боюсь его, пусть так и знает. — Ты уверен, что это хорошая идея? Леви, ты не обязан с ним говорить. Достаточно дать ему знать, что ты в порядке. — Нет, я должен, — сказал Леви неожиданно упрямо. — Я должен стоять на своем. Эрвин почему-то тоже так думал. По своей воле он не стал бы видеться с Элайджей в ближайшие несколько лет и знал, что вектор поведения с другом может быть только один — холодная вежливость, избегание обострения конфликта и отстаивание собственных позиций. Эрвин достаточно уступал Аккерману, с него хватит, тем более теперь, когда Элайджа в очередной раз проявил себя, как человек, неспособный решать проблемы с собственным ребенком. В общем-то, немного детская и мстительная позиция Эрвина не изменилась. Нахуй Элайджу. Эрвин встречал Элайджу в дверях, встав так, чтобы пройти мимо было нельзя. Лифт бесшумно поднял нового гостя на этаж, дверца отъехала, и в коридор ступил чистый черный ботинок Аккермана-старшего. Элайджа вышел из лифта, и Эрвин понял, что друг приехал за сыном один. Это было ожидаемо и одновременно на руку. Значит, Элайджа хорошо осознавал их положение. Лишние глаза и уши ни к чему. Элайджа выглядел… нормально. Ухоженно и собрано настолько, что становилось очевидным — его оторвали от каких-то очень приятных и совершенно не рабочих дел. В легкой спортивной куртке, накинутой на пуловер скандально красного цвета, простых черных брюках и ботинках, весь какой-то холеный и самодовольный. От него несло сладким шампанским и то ли причудливым одеколоном, то ли чужими духами; Эрвин отчетливо ощутил этот запах, когда Элайджа деловито приблизился к нему, и морально подготовился к вероятному конфликту с этой персоной. Эрвин даже встал немного по-другому, так, чтобы Элайджа не смог достать его, если попытается атаковать. Элайджа не пытался. Он посмотрел на него и криво улыбнулся, и тогда Смит понял, что Элайджа тоже не очень-то трезв. Вот, о чем говорил Леви. Все действительно веселились, пока он шатался на улице. Глядя на друга, Эрвин испытал прилив чистого раздражения. Аккерман выглядел и вел себя так, словно избрал определенную тактику и решил ее придерживаться. Что ж, ледяное равнодушие Эрвина вполне устраивало. С собой Элайджа принес модную серую куртку, судя по размеру принадлежащую его сыну. Эрвин посмотрел на нее, а Элайджа сказал все тем же каким-то деловым и равнодушным тоном: — Надеюсь, этот полудурок не прибежал к тебе распивать спиртные напитки. — Нет, он пришел позже, — холодно ответил Эрвин, решивший уже не поддаваться на возможные издевки. Это не имело смысла, было контрпродуктивно и вело к обострению конфликта. Эрвин не мог себе позволить выставляться перед Леви в еще более худшем свете, чем уже есть. — Я просил тебя не приезжать сегодня. Это дурная идея. Элайджа ничего не ответил, лишь вздохнул утомленно и слегка оттолкнул Смита в сторону одним сильным движением плеча, проходя в чужую квартиру. Аккерман прошлепал мимо прямо в обуви, и Эрвин, едва сдержавшись от приступа гнева, шагнул следом, чтобы вновь преградить путь этой бессовестной сволочи. — Спасибо, что соблюдаешь чистоту, Элайджа, — сказал Эрвин, получая насмешливо-издевательский взгляд в ответ. — Сними обувь. — Клининг уберет потом, в чем проблема? — Прямо сейчас твой сын ходит здесь в носках, — заметил Смит раздраженно. — Ты не у себя дома, будь добр не вести себя, как свинья. — Ты сам-то из хлева только благодаря мне вылез. Моему сыну недолго тут ходить, не волнуйся, — выдал Элайджа, оскалился и зашагал дальше. На полу за ним оставались мерзкие мокрые следы. Вообще-то, Эрвин имел полное право вышвырнуть Элайджу сейчас же вон. Но что-то останавливало его, какое-то осознание, что это действительно все усугубит, а Эрвин выставит себя истеричным, безмозглым идиотом, не способным решать проблемы без кулаков. Даже если это, похоже, правда. Элайджа зашел в большую комнату быстрее на долю секунды. Эрвин слегка замешкался, обходя эти чертовы следы, а когда оказался в комнате, перед ним предстала картина настолько удручающая, что в груди что-то неприятно стиснуло. Пальто, которое Эрвин отдал Леви, чтобы согреться, оказалось аккуратно сложенным и положенным на стул. Сам омега стоял на ногах, находясь ближе к окнам, закрытым шторой блэкаут. В полумраке комнаты Леви казался совсем бледным, хоть и держался прямо и достойно, так, словно не он совсем недавно трясся, не имея возможности нормально прогреться. Единственное, что выдавало состояние омеги — естественный запах и сверкающие глаза. Эрвин увидел это и остановился, тут же отчаянно жалея, что поддался на голос совести и здравого смысла: Элайджу нельзя было запускать сюда сегодня. Нужно было любыми способами отвадить его, как угодно. От Леви пахло подступающей истерикой, и это так сильно ударило по инстинктам, что первым порывом Эрвина было встать между омежкой и его отцом. Эрвин вдруг ощутил себя почти предателем, хотя и он, и Леви несколько минут назад сошлись во мнении, что не впускать Элайджу нельзя. Эрвин еще больше пожалел о своем решении, как только Элайджа вновь заговорил. — О, — сказал Элайджа уже каким-то другим тоном. — Вот и моя пропажа. Сбежал прямо из выделенной для него машины, подставив водителя, — Аккерман повернул голову и спокойно сообщил это уже только Эрвину, словно они оставались друзьями, — не знаю, откуда такое отсутствие какой-либо смекалки, блядь, но это явно не от меня. Кое-что прояснилось. Эрвин молча посмотрел на обсуждаемого Леви. Омега, сохраняя независимый вид, вздернул маленький подбородок. Эрвин не понимал: неужели Элайджа не ощущает настроения собственного сына? Или для него это в порядке вещей? Или Элайджа настолько пьян, что не видит очевидного? Глядя на это, Смит принял решение: он обязательно вмешается, если будет нужно. В следующую секунду Аккерман-старший швырнул куртку не ожидающему этого Леви прямо в лицо, и вещь, шелестя, упала к ногам омеги. Леви, похлопав ресницами, потеряно сделал маленький шажок назад. — Одевайся, — уже серьезнее сказал Элайджа, теряя прежнюю браваду. Это прозвучало, как приказ. — Мы уходим. Тишина. Все застыли на своих местах, как фигурки на шахматной доске. — Леви, ты меня не слышал? — Слышал, — откликнулся омежка, и Эрвин ощутил даже что-то вроде гордости за него. — Я не… я не пойду с тобой. — Почему же? — Просто не пойду. Элайджа вздохнул еще более утомленно, чем прежде. Обернувшись, он сказал Эрвину, стоящему позади со сложенными на груди руками: — Выйди. Эрвин усмехнулся: — Это моя квартира, Элайджа. Я останусь здесь. И он никуда не пойдет, ты же его слышал. — А тебе нравится копаться в чужом белье, я понял. Скажи, тебя это забавляет? Этот цирк, что устроил Леви? Тебе ведь нравится моя семья, ты наслаждаешься этим? Эрвин снисходительно вскинул брови, решив, что это риторические вопросы, не требующие ответа. Элайджа, не получив ожидаемой реакции, кивнул в его сторону, глядя на молчаливого Леви. — Ну, чучело. Ты так хотел встретиться с ним, Леви, что ослушался меня. И теперь только погляди на него, а, тебе нравится? После всего, что этот человек сделал, ты все равно приходишь к нему? Леви посмотрел на Смита, выглядя до того потеряно и несчастно, будто ища поддержки, что Эрвин не выдержал: — Элайджа, я впустил тебя сюда только для того, чтобы ты посмотрел, что с Леви все в порядке. Это было не для твоих оскорблений, ехидства или еще чего-то, что ты можешь считать юмором. Мне плевать, чувствуешь ты себя оскорбленным или нет, я здесь хозяин, Леви мой гость, и, если он считает нужным оставаться здесь или не ехать с тобой, я только за. Не заставляй меня применять силу или злиться, я этого совсем не хочу. Выслушавший эту тираду Элайджа не выглядел впечатленным. Он перевел шальной взгляд на сына. — Еще раз, Леви, — продолжил Аккерман-старший, звуча очень спокойно. — С начала. С чего ты решил, что можешь быть здесь, когда я говорю, что ты едешь со мной домой? Нас ждет очень серьезный разговор, сразу предупреждаю, он тебе не понравится. Аккерман-младший, слушая это, медленно поднял куртку, брошенную под ноги, и так и остался держать в руках. Эрвин, ощущая, что пауза затягивается, приготовился уже выпроваживать Элайджу, но тут Леви неожиданно взял себя в руки, собрав, похоже, остатки храбрости. Подняв голову, омега ровно заговорил: — Ты сказал мне, что я буду делать так, как ты скажешь, пока я живу в твоем доме. Ты хочешь сослать меня, но я не хочу уезжать, я хочу совсем другого, я… — Неужели? И чего же ты хочешь, Леви? — спросил Элайджа с деланно скучающим видом, ему словно доставляло удовольствие то, как сбивался с мысли его ребенок. Леви, помолчав, вновь посмотрел на Эрвина, почувствовавшего от этого взгляда разливающуюся в груди теплоту, и это стало для него фатальной ошибкой. Элайджа заметил этот взгляд и усмехнулся, а Леви поспешил продолжить: — Не уезжать. Я хочу оставаться здесь, но раз ты считаешь, что я должен полностью подчиняться тебе, пока живу с тобой, я просто буду жить отдельно. Видишь, я даже не ослушался. Элайджа, изменившись в лице, зло рассмеялся. Эрвин оказался в откровенно идиотской ситуации: он не знал, стоит ли вмешиваться в такие личные семейные разбирательства, не сделает ли он только хуже. — Я сказал совсем не так, Леви, — отсмеявшись, Аккерман-старший приблизился к омежке, заставив того отступить. — Ты и твои поступки, как сегодняшний, говорят мне о том, что ты просто не способен заботиться о себе сам. Ты не додумался даже взять с собой наличные, чтобы как следует спрятаться, или прихватить одежду, или телефон… Вариантов море, но нет. Ты выбираешь бежать из машины посреди дороги, обманув и подставив человека, зная, что я занят и не смогу бегать по всему городу в поисках тебя в ту же минуту. Это единственное, на что тебе хватило ума, молодец, хвалю, но Леви…. Послушай меня, — Элайджа оказался настолько близко к Леви, что почти нависал над ним, как гребаная скала. Леви упрямо смотрел ему в лицо. — Я все сказал совсем не так, как ты понял. Я сказал, что ты будешь слушать меня и делать, как я говорю, покуда ты живешь на мои деньги. Я обеспечиваю твое существование полностью, мне решать, как сделать так, чтобы ты не угробил свою жизнь и мои старания. Ты понимаешь? О, это был такой низкий прием, что Эрвин неприятно удивился. Элайджа не в первый раз упоминал свое состояние в контексте восхваления себя любимого, которому все досталось тоже просто так, по происхождению. — Но дедушка оставил мне наследство, я знаю, — ответил Леви, выглядя не очень-то уверенным в собственных словах. — Я могу просто воспользоваться им. Мне не нужны твои деньги. — На данный момент у тебя нет никакого наследства, Леви. Я уже сомневаюсь, что вообще могу доверить тебе хоть что-то, ты посмотри на себя. Бестолковый, невоспитанный мальчишка, только и делаешь, что позоришь меня. Ты думаешь, мне в кайф бегать по чужим людям и позориться, искать тебя? Перестань позорить и себя, и меня, одевайся. Мы уезжаем, повторяю. Нас ждут внизу. Леви промолчал и не шелохнулся. Эрвин не знал точно, дело в играющем в омеге упрямстве или в силе неприятных, даже в чем-то ранящих слов Элайджи. Эрвин знал, в какой семье родился Леви, он всегда знал, какая судьба того ждет. Но отчего-то это подтверждение из уст Аккермана-старшего заставило задуматься о непростой ситуации Леви еще крепче. Будто бы все оказалось еще хуже, чем думал Эрвин, и это чувство было странным. Элайджа потерял последнее терпение. Прекратив попытки казаться спокойным и снисходительно-добрым, отец семейства вздохнул и потянулся, резко выхватывая из омежьих ручек куртку, после чего, обхватив растерянного Леви за предплечье, заставил того шатнуться и оказаться к нему почти вплотную; все произошло всего за пару секунд, Эрвин и понять ничего не успел: на плечи слабо запротестовавшего Леви с силой накинули куртку и попытались застегнуть ее прямо так, без вдевания рук в рукава. Выглядело это, как смирительная рубашка, и Смит, до этого пораженный настолько, что позабыл на время о собственной способности говорить, ощутил нарастающую в нем волну праведного гнева. — Так, ну все, — сказал Эрвин, начиная подходить к шумно дышащим и притирающимся Аккерманам. — Ты переборщил, Элайджа, отпусти его и уходи. Не желаю тебя больше видеть у себя дома. — Не лезь не в свое дело, Смит, — прохрипел Элайджа. — Думаешь, я забыл про Тома? Я ничего не забыл, радуйся, что продолжаешь ходить, как ни в чем не бывало. Я не позволю тебе сделать из Леви то же, что и его родитель, я пресеку это на корню. — Я знаю, что бесполезно говорить это, но все же скажу. У меня не было и нет ничего общего с Томом! — Это неважно, блядь, мне уже все равно. Я живу дальше. Делайте, что хотите. Леви, перестань сопротивляться! Эрвин все-таки втиснулся между старшим и младшим Аккерманами, отбивая последнего из жестоких рук взбешенного отца. Леви, зашипев из-за сдерживающей его куртки, оказался у него за спиной, а Элайджа — почти лицом к лицу, и дышал Элайджа тяжело и глубоко, а пахло от него абсолютно точно шампанским и какими-то смутно знакомыми сладкими духами. В следующее мгновение Элайджа отшатнулся от Эрвина, как от прокаженного, и зачем-то приподнял ладони в сдающемся жесте. Эрвин лишь секунду спустя понял, что Элайджа, как и он сам, не желает вообще касаться бывшего друга, считая того почти грязью под ногами. Это чувство было взаимным, хотя Эрвин соврал бы, если бы сказал, что ему совсем не грустно от этого. Вот, к чему они пришли. И все из-за какого-то омеги. Из-за какого-то гнусного омеги и очень важного, прекрасного омежки. — Пожалуйста, хватит, — проговорил вдруг за спиной Эрвина запыхавшийся Леви. Голос его хрипел и срывался, и Эрвин не был уже уверен, что это только от простуды. — Уходи, папа. Я больше не хочу с тобой говорить. — Какой ты смелый рядом с чужими людьми, тупое создание, — выплюнул вконец заведенный Элайджа. — Рядом со мной всегда молчишь, но вытворяешь такое вот, как я должен к тебе относиться? Убегаешь из машины, пропадаешь, что я должен думать? А если с тобой что-то случится? Ты вообще понимаешь, что делаешь? Или тебе настолько насрать на собственную жизнь? — Нет, я просто не хочу уезжать. Но ты же не слушаешь моего мнения, ты уже все решил! Ты забрал документы из моей школы, я уже знаю! — Леви выглянул из-за спины Смита, делая шаг в сторону, но находясь все еще где-то сзади. — Я делаю это, потому что так лучше для тебя же самого. — Нет, я знаю, почему ты это делаешь, — продолжил Леви, — и я даже знаю, почему ты выбрал именно Францию, а я ненавижу Францию, я ее терпеть не могу, и я туда не поеду! Эрвин попытался в очередной раз свести конфликт на нет: — Элайджа, я думаю, тебе лучше сейчас отступить. Дай ему успокоиться. К тому же, ему и правда незачем уезжать, он еще и школу не закончил. Элайджа, до этого прожигающий сына взглядом, обратил внимание на заговорившего бывшего друга. — Если бы мне требовалось твое крысиное мнение, я бы спросил. Леви, в последний раз говорю, одевайся. Аккерман-младший сделал еще один шаг к отцу; Эрвин оставался рядом, так близко, чтобы в случае чего вновь вмешаться в рукоприкладство. Теперь он был даже немного рад, что не прогнал Элайджу в самом начале. Несмотря на вылившуюся грязь, это, казалось, было тем, что требовалось проговорить. Как нарыв на теле, и хорошо, что это произошло в присутствии постороннего. — Нет, — сказал омежка четко, как бы подводя черту. Элайджа вздохнул. — Ну, и что ты собираешься делать дальше? — спросил он с едва сдерживаемой яростью в голосе. Напряжение так и звенело в воздухе. — Будешь околачиваться у Микасы или у своего дядюшки? Снимешь себе дом? На какие деньги, Леви, ты это сделаешь? Ты думаешь, они просто приходят по почте? Или… — Элайджа глянул на Смита с презрением, — решил, что взрослый и можешь жить с альфой? Пример твоего папы ничему тебя не научил? Леви помолчал, а потом выдал каким-то совершенно другим, опасным тоном: — Пример моего папы? Это какой же? — Дай-ка подумать. Спать с кем попало, например, — вот теперь Эрвину совсем не нравилась речь пьяного Элайджи. Это было мерзко, настолько, что Леви даже застыл, забывая, кажется, как дышать. — Разрушать семью. Ты не видишь очевидного? — Кто еще разрушил семью, — горько бросил омежка, не сдержавшись. — Это все из-за тебя, хватит винить всех остальных. Если бы не ты, ничего бы этого не было. — Если бы не я, Смит не влез бы в нашу жизнь, это точно. Это моя вина. — Я не об этом! Он, возможно, вообще не виноват! — Виноват я, да? Ох, Леви, знаешь, если так подумать, все дело в тебе. Все из-за тебя. Все эти ебаные проблемы в моей жизни… Почему ты просто не можешь быть нормальным ребенком? После этих сорвавшихся слов тишина застыла просто оглушающая. Тихо было так, что Эрвин, кажется, слышал, как жужжит лампа в подъезде. Его разум почему-то был совершенно пуст, Эрвин чувствовал себя так, словно его вот-вот вывернет: сказывались усталость, проходящее опьянение, головная боль и ужас от услышанного. У Смита не было своих детей и опыта воспитания, как такового, но даже он понимал, что все это — чудовищно. И самое чудовищное: Эрвин понимал и Элайджу, как уставшего от выходок родителя. Элайджа любил Леви, очень любил. Он, должно быть, планировал хорошо провести вечер и отдохнуть, а вместо этого ему пришлось стрессовать и перепугаться за пропавшего в очередной раз сына. Это не отменяло того, что Элайджа был несдержанной сволочью. — Не слушай отца, Леви, он пьян и зол, — осторожно, но прямо проговорил Эрвин. — Элайджа, развернись и уходи, ты достаточно наговорил. Меня ненавидь, сколько угодно, но ты пожалеешь завтра обо всем сказанном, я уверен, так что лучше просто уйди. Тут Леви отмер и, к ужасу Эрвина, добавил: — Он не пожалеет, он говорит, что думает, да, папа? Как хорошо, что у тебя есть выбор в детях, один не получился, есть другие, куда лучше, не так ли? Эрвин как-то сразу понял, что затронутая тема была своего рода табу. Это стало ясно по вмиг изменившейся атмосфере в комнате, словно кто-то резко включил яркий свет. Слишком бело и яростно. Лицо Элайджи разгладилось, потеряв все эмоции. — Закрой рот, — ровно бросил Элайджа. — Я всегда жалел тебя, не наказывал, хотя ты этого заслуживал, нужно было пороть тебя каждый день, возможно, тогда ты бы не вырос такой неблагодарной бестолочью. Леви дышал быстро и неспокойно, находясь, кажется, на грани нервного срыва. Эрвин, оказавшийся меж двух огней, лихорадочно думал, как решать эту ситуацию. Самым верным решением казалось силой выпроводить Элайджу, доставить его до машины, если потребуется. Интересы и чувства Леви были на первом месте. И так Эрвин и решил сделать; он двинулся к Элайдже, собираясь препроводить того из комнаты, но Леви опередил его действия. Омежка, смерив отца мрачным взглядом, заговорил вновь, вгоняя последний гвоздь в гроб возможного мирного разрешения конфронтации: — Я даже завидую Микасе иногда, потому что она может просто не общаться с тобой. А я не могу… Движение Элайджи было настолько быстрым и резким, что Эрвин едва успел уловить его. Звук пощечины раскатился по комнате, и Леви, прижимая к левой щеке ладонь, отшатнулся и отвернулся, засопев и больше не поворачивая головы. Черные волосы прикрыли ненормально блестящие глаза. Элайджа застыл с приподнятой рукой, выглядя удивленным собственным ударом. Выражение лица бывшего друга сделалось совсем отсутствующее, растерянное настолько, что не оставалось сомнений — Элайджа и сам не ожидал, что может ударить своего ребенка. Смит ощутил отголоски боли почти физически; они рассыпались в естественной пряности, загорчили, заставили инстинкты альфы возмущенно взвыть в требовании защищать. — Ты… — начал Эрвин было, обращаясь к Элайдже, но не нашел подходящих слов. Он обернулся и попытался обхватить Леви за плечи, но тот дернулся в сторону, не позволяя к себе прикасаться. Эрвин вновь посмотрел на Элайджу. — Блядь. Уходи. Аккерман-старший смотрел на сына и одновременно будто бы куда-то сквозь, в никуда. Он не пытался подойти к Леви; помолчав и не двигаясь еще несколько секунд, Элайджа, наконец, отмер, развернулся и пошел к выходу, не проронив ни слова. Эрвин, раздираемый ощущением чужой боли и обиды, двинулся за ним следом, как гончая за раненой жертвой. Перед глазами мелькали картинки мести, новое выяснение отношений на кулаках. Эрвин с трудом сдержался, понимая, что от этого никому лучше не станет. Хотя бы раз в жизни нужно было поступить правильно, а не поддаваться на свои чертовы эмоции, которых внезапно оказалось так много. Элайджа прошел к выходу из квартиры с неестественно прямой спиной. У двери он остановился ненадолго, не оборачиваясь, но словно силясь что-то сказать или сделать; однако, он ничего не сделал, лишь вздохнул и вышел, оставляя дверь открытой. Мокрых следов стало вдвое больше.

* * *

Элайджа ушел, а Эрвин остался, даже на расстоянии продолжая чувствовать отголоски чужой обиды. Идиот. Он не должен был позволять довести ситуацию до такого. Закрыв за Аккерманом дверь, Эрвин поспешил обратно туда, где видел Леви в последний раз. Конечно, омеги там уже не оказалось. Большая комната встретила его пустотой и звенящей, какой-то ненормальной после случившегося тишиной. — Леви? — позвал Смит, заглядывая в темную спальню. Заправленная постель с полосками света от ярко освещенной центральной улицы, тумба с выключенной лампой. Тишина. — Где ты? Было еще одно место, где стоило искать Аккермана-младшего; именно туда инстинктивно и потянуло, хотя в квартире не раздавалось ни звука, ни малейшего шороха. Эрвин подумал бы, что остался один — от одной мысли морозец по коже, ведь выйти наружу можно было лишь двумя путями — но Леви ощущался где-то совсем рядом, и все благодаря этой странной связи, возникшей между ними. Связь была не только удавкой на шее альфы, заставляющей его действовать алогично собственным убеждениям, рабским ошейником. Связь была благословением небес, потому что Эрвин чувствовал Леви, и он не хотел даже допускать, что просто придумал ее. Остановившись у двери в ванную комнату, альфа осторожно позвал: — Леви? Ему никто не ответил, поэтому Эрвин потянул за ручку, надеясь попасть внутрь. Дверь оказалась закрытой, и невеселые предположения альфы подтвердились. Эрвин дернул ручку несколько раз, прежде чем сказать уже более твердо: — Леви, открой дверь, пожалуйста. Давай поговорим. Молчание. — Леви? Прошу тебя, не молчи. Молчание, а затем какой-то шорох. Эрвин догадывался, что Леви попросту не очень-то хочет видеть кого-либо прямо сейчас, но эта тишина нервировала. Мужчина слишком устал, чтобы быть безукоризненно обходительным: ему нужно было быть уверенным, что с омегой все в порядке, и что он, по крайней мере, не нанесет себе какой-нибудь вред. Леви же не настолько дурной? — Леви, послушай, — терпеливо попробовал Эрвин еще раз. — Давай ты просто откроешь дверь, хорошо? Я не буду входить. Просто открой дверь. Ощущение складывалось такое, будто альфа разговаривает сам с собой, как сумасшедший. Эрвин, приблизившись к двери почти вплотную, прислушался. Снова зашуршало, затем Леви приглушенно ответил, наконец: — Я хочу побыть один. Ох, Элайджа. Эрвин раздраженно сжал кулаки, оставаясь у закрытой двери. Он чувствовал себя почти беспомощным, практически не имея опыта в подобных утешениях, а еще плохо помнил, каково это — быть подростком. Эрвин боялся не подобрать правильных слов, он и сам был зол на Элайджу, очень зол, и одна идея пытаться защищать его перед Леви раздражала, хотя почему-то казалась верной. — Я понимаю, — сказал Эрвин, стараясь звучать мягко, но не слишком. — Леви, давай сделаем так. Я оставлю тебя ненадолго, а ты пока прими горячий душ… или набери ванну. Там в тумбе есть шоколадная пена, отдохни, расслабься. Тебе нужно согреться… Я принесу тебе чистые вещи и полотенце. Идет? — альфа подождал ответа и, не получив его, вздохнул, повторяя: — Леви, поговори со мной. Я ведь волнуюсь за тебя, ты понимаешь? — Просто оставьте меня в покое! — просипели за дверью. — В чем проблема? Искорка раздражения зародилась в душе Эрвина Смита, несправедливая и жестокая. — Никаких проблем, малыш, — прежним мягким тоном ответил Эрвин. — Набери себе, пожалуйста, горячей воды. Хорошо? Я понимаю, ты очень устал, но сделай это, пожалуйста. Если тебе нужна помощь, я могу помочь… — Нет! — Как скажешь. Я подойду минут через пятнадцать с вещами. Договорились? Леви ничего не ответил; нотки злого отторжения в запахе омежки бередили что-то глубинно-ранимое в альфе, словно он был причиной всех страданий, невольным виновником, словно он был не в силах что-либо изменить или утешить Леви. Это было ужасное чувство, и этот едкий запах, казалось, был абсолютно везде — насыщенный и навязчивый, распространившийся в воздухе во всем пространстве квартиры. Так прошла долгая минута; Эрвин стоял у двери, прислонившись спиной к стене, и потирал ноющий висок. Волосы подсохли, но еще оставались немного влажными и легли явно как-то не так, как нужно. Это не имело никакого значения, но мысль об этом почему-то все равно пришла альфе в голову. В какой-то момент из ванной комнаты донесся новый звук, и он-то заставил Эрвина встрепенуться. Эрвин понял, что Леви решил выполнить его просьбу. Или шум воды перекрывал остальные звуки. От этого Эрвину было не по себе. Он бы предпочел, чтобы дверь была открытой, но не хотел еще больше нервировать и так выведенного до оголенных нервов мальчишку. Поэтому Эрвин сделал единственное, что мог в этом случае — оставил Леви на время в покое. Ему и самому требовались несколько минут, чтобы выдохнуть спокойно и прийти в себя. Энергетика Элайджи была подобна урагану. Она всегда действовала на окружающих подавляюще, а теперь Эрвин оказался на пути одного из самых отвратительных ее проявлений. Почему Смит ранее не задумывался, насколько тяжела, на самом-то деле, жизнь юного омеги? Нет, он всегда знал, правда. Но никогда не смотрел в это так глубоко. Слова Аккермана-старшего — жалящие и ужасные, но настолько чисто-правдивые, что тянуло ударить в стену кулаком. От увиденного и услышанного оставался какой-то мерзкий привкус. Какого черта, а? Смит, ощущая себя окончательно протрезвевшим, проплелся в большую комнату, к месту крушения. Его пальто все так же педантично аккуратно сложено на стуле. На столике — почти полная чашка с остывшим чаем и полупустая с растворимым кофе. Эрвин знал, что такие шалости с собственным организмом впоследствии приведут к нехорошим итогам. В голове так и слышался голос Ханджи Бернер: «Эрвин, ты не забыл, что у тебя больное сердце?». Чувство, охватившее все существо Эрвина, было ему незнакомо ранее; ответственность, но ответственность иная, не та, с которой ему уже приходилось сталкиваться. Ответственность за чужую жизнь. Принятие решений за другого человека. Остановившись на секунду, Эрвин понял вдруг, что это такое — родительская ответственность, вот, на что это было похоже. Он уже жил с Аккерманом-младшим, но та ситуация была совершенно иной. Расстроенного омежку решено было разместить в отдельной комнате, в спальне. Первым делом Эрвин сменил постельное белье на свежее, а то, на котором спал сам, свернул и неаккуратной кучей сгрузил в кресло, сомневаясь, что вообще сможет уснуть сегодня. После смены белья Эрвин поискал подходящую для омеги одежду, остановившись на своей большой футболке. Он с сомнением покосился на полку с теплой одеждой, свитерами и джемперами, и решил, что это уже слишком радикальные меры. Леви, вероятнее всего, все равно заболеет. Проблемы стоит решать по мере поступления, а их было уже множество у бедного омежки, к общему несчастью связанного со взрослым альфой. Через пятнадцать минут Эрвин вновь подошел к двери ванной комнаты. Было тихо, но не так мертвенно, как раньше; слух Эрвина мог различить, кажется, тихие всплески воды. Потоптавшись на месте, альфа потянул ручку, и та ожидаемо не поддалась. — Леви, я принес тебе одежду и полотенце, — громко сказал Эрвин. — Ты готов выйти? Нужно выйти, малыш, ты уже долго там находишься, тебе необходимо отдохнуть, — и мне тоже. — Леви, говори со мной. Эрвин уже почти ощутил подступающий приступ легкой паники, нашептывающий, что омежка уснул в воде или сделал что-то хуже; но Аккерман-младший, помолчав, ответил, и от сердца у альфы отлегло: — Вы слышали моего отца, да? Что он сказал обо мне? Отпираться было глупо, поэтому Эрвин сообщил просто: — Да, конечно. Леви невесело хмыкнул. — Вы, должно быть, разочарованы, — проговорил омежка, подтверждая мысли альфы о состоянии легкого бреда на фоне нервного сумасшествия. — Почему я должен разочароваться? — Тем, кто я есть. Острый укол жалости поразил Смита, но уже через мгновение разум альфы снова стал холодным. Вздохнув, Эрвин медленно опустился на пол у закрытой двери, присев на корточки. Вымотанный морально и физически альфа должен был остаться без каких-либо сил, но у него открылось второе или уже третье дыхание. Единственный, в ком Эрвин мог разочароваться — человек, с которым судьба свела его давным-давно, Элайджа Аккерман. Но даже по отношению к нему Эрвин не чувствовал разочарования. Не то чтобы он не знал, с кем дружил тридцать лет. Поразмышляв, Эрвин ответил: — А я не разочаровал тебя? — Не знаю, — раздалось из-за двери. — Я так устал. Почему я такой? — Какой, Леви? Ты умный, добрый, хороший, — Эрвин понимал, что говорит с Леви, как с ребенком, но это было осознанное решение. Не та минута, когда нужно было требовать от омеги стойкости характера согласно возрасту. Помедлив, Эрвин добавил другим, более глубоким тоном: — И красивый. Очень красивый. В молчании Леви чувствовалась задумчивость. Эрвин решил продолжить, невольно вспоминая тот день, когда Анди нашел и привез Леви на своем старом пикапе: — Леви, знаю, бывают моменты, когда кажется, что все хуже некуда. Кризисные моменты, не могу сказать, что их больше никогда не будет. Такова жизнь, а родители, они… Простые люди, которые ошибаются. Все ошибаются. Постарайся, пожалуйста, не принимать чьи-либо слова близко к сердцу. Иногда и родителей не стоит слушать. — Опять эти ваши советы… — Я правда так думаю. С семьей бывает нелегко, ты знаешь. Особенно, если твои родители — Аккерманы. Господи. Леви заговорил вновь безэмоционально и внезапно прямо и безжалостно: — У вас же нет семьи, откуда вам знать. Эрвин, глубоко вздохнув и прикрыв глаза на мгновение, вспомнил лицо своей матери с выцветших фотографий и спокойно ответил: — Ну, когда-то у меня были родители. Леви, ты выходишь? Откроешь мне дверь? — Я хочу побыть один. — Пока не получится, я же здесь. Я хочу помочь. — Вы и себе-то помочь не можете, — еще раз укусил Леви Аккерман, заставляя альфу осечься на полуслове. Несколько секунд спустя Леви добавил уже как-то больше растерянно: — Простите. Любое терпение рано или поздно заканчивается. Эрвин, не придумав ничего лучше, просто повторил, надеясь на этом отвлечь какие-то блуждающие и грубые размышления Леви на что-то более насущное: — Откроешь мне? Ответом был лишь всплеск воды. Эрвин вздохнул. Ночь обещала быть очень длинной.