Когда приходит зима

Что-то сдавило его ребра, и Эрвин Смит проснулся. Ощущение было, как от предельно натянутого автомобильного ремня, такое же фиксирующее в одно положение и лишающее возможности сделать нормальный вдох. Первое мгновение Эрвин, едва успевший осознать грани сна и внезапно наступившей реальности, не мог пошевелиться. Он даже не помнил, где находится его тело; голова немного запрокинута, под спиной что-то мягкое, а сверху — что-то тяжелое, стискивающее грудь. Еще через мгновение тяжесть переместилась, а Эрвин проснулся полностью. Чувствовал он себя так, словно со скоростью света влетел в физическую оболочку, настолько глубок был его сон. Альфа открыл глаза и увидел потолок. В комнате было темно, как ночью или как перед рассветом зимой — не разобрать. Все слишком синее и притихшее, лишь шелест от давящего движения. Он уснул в неудобной, какой даже нелепой позе, и уже сейчас чувствовал, как сильно будут болеть шея и затекшая левая рука. Что-то пребольно впилось ему в бедро, Смит, судорожно вздохнув от накативших ощущений, приподнял голову. В висках тут же отозвалось молоточками, и Эрвин, сфокусировав взгляд, уставился на сидящее на нем существо. В синей темноте, окутавшей комнату, существо казалось почти перманентно черным, как пятно, случайно оставленное на холсте. Пятно, коротенькое и тонкое, быстро приобрело очертания, стоило Эрвину только вглядеться. Одна из рук лежала у него на груди, как раз на том месте, где все еще фантомно сжимало ребра, а другая сжимала край съехавшего в сторону легкого одеяла, которым альфа прежде был накрыт. Одна из тонких ног по-прежнему крайне неудобно располагалась на бедре Эрвина, впиваясь коленкой в уязвимое и особо чувствительное место. Вторая нога свисала вниз, сдавливая его бок и касаясь маленькими пальцами поверхности пола. Домашняя футболка Эрвина, служившая Леви ночной рубашкой, сбилась, едва прикрывая бедра. Это было как ночное видение или, что гораздо хуже, сонный паралич. Но Леви Аккерман не пытался задушить его или причинить какой-либо иной вред, кроме того, что причиняла его коленка. Ничем не прикрытая, обнаженная коленка, вызывающая невероятно смешанные ощущения: болезненные и одновременно остро приятные, потому что давило в опасной близости от вялого члена, совершенно не готового к таким неожиданным приключениям. Но, если бы Леви сдвинулся чуть левее, сел чуть ровнее, перестав балансировать на напряженных ногах… Леви молчал и не двигался, застыв в одной позе, как пойманный на месте преступления. Длинные пряди растрепанной челки почти скрывали глаза, но стальной блеск все же можно было разглядеть в предрассветной синеве. Эрвин ощущал себя почти загипнотизированным, оцепеневшим под этим взглядом. Ситуация была настолько же странной, насколько непривычной — именно в контексте отношений с этим омегой. Несколько долгих секунд спустя альфа вспомнил, что умеет говорить, и открыл рот, чтобы сказать хоть что-то; в горле мерзко пересохло, один только вдох причинял саднящую боль. — Что-то случилось? — прохрипел Смит, разбив тишину. — Я не… Договорить он не успел: чужая ладонь грубо коснулась губ, прикрыв их в весьма красноречивом жесте. Голубые глаза альфы широко распахнулись от удивления; еще пару секунд все сохраняло такое же состояние, никаких движений и слов. Выражение лица омеги, сидящего у него на бедрах, было неразличимо, но Эрвин догадывался, нет, он ощущал какой-то своей новой суперспособностью, что резкие черты искажены в легкой панике. Чувство было такое, словно Леви и сам не знал, что делать дальше. А затем прикрывающая губы ладонь исчезла, и Леви Аккерман резко наклонился вперед, заставив пребывающего в смятении Смита инстинктивно дернуться вверх, чтобы вырваться из этой хватки. У него ничего не вышло, да и не так сильно он старался; все же, будь Леви его собственной смертью, он бы отдался ей без борьбы. Омега, распластавшись, не столько неумело, сколько неловко ткнулся своими губами, попав больше на подбородок, чем в приоткрытые губы ошеломленного альфы, раздраженно выдохнул и двинулся выше, больно цепляясь пальцами за светлые волосы и заставляя Эрвина едва заметно морщиться. От дыхания Леви пахло мятной пастой — той самой, что прямо сейчас лежала в специально отведенном месте у раковины в ванной. Той самой, которой Леви, кажется, не воспользовался, когда Эрвин помогал ему устроиться на ночлег. Непонятно, почему, но это наблюдение, эта внимательная мысль засела у альфы в голове в тот момент, когда Аккерман-младший, наконец, обхватил его верхнюю губу своими мятными, слегка прикусив, что получилось мокро и непристойно. Давящее ощущение переместилось, перестав концентрироваться на одном месте и равномерно распределившись на всей поверхности тела. Не помня себя, Эрвин поднял ослабевшую руку и коснулся острых лопаток, провел чуть ниже, по спине и пояснице, и внезапно более ясно осознал, что на омеге — его домашняя широкая футболка, что задралась от неловких движений, комом сложившись под теплым плоским животом. Оголенная кожа была мягкой и приятной на ощупь, пальцы альфы не смели опуститься еще ниже, пересечь эту невидимую границу между здравомыслием и полным сумасшествием. Вместо этого большая ладонь скользнула в сторону, пробежавшись по худенькому боку, и омежка дернулся, недовольно хныкнув и заставив альфу потрясенно замереть. Что ж, возможно, Эрвин Смит все-таки спятил из-за всех выпавших на его долю потрясений. Стоило этого ожидать. Все внезапно стало таким ясным и одновременно полуобморочным, каким-то нереальным даже, что Эрвин тут же сдался. Все его принципы, моральные убеждения — все полетело прочь, потому что тело Леви Аккермана лежало на нем, трясясь от щекотки, и происходило это почти на том же месте, где еще несколько часов назад его отец показывал чудеса своего ублюдочного характера. На этом чертовом неудобном диване, где Эрвин, приютивший гостя, был вынужден спать. В этой квартире, где омега вообще больше не должен был появиться, но появился. Будь он хоть сколько-нибудь умным, бежал бы подальше из жизни взрослого альфы, репутация которого рушилась все больше просто изо дня в день. Но Леви был настолько же дурной, насколько спятившим был Эрвин. Идеальный омега, без сомнений. Дурной, но, черт возьми, идеальный. Кто же лезет в постель альфы, которого обвинили в столь ужасных поступках? Леви что, совсем наплевать, или он настолько доверяет Эрвину? Эти сбивчивые, бессвязные и немного безумные мысли завладели блондинистой головой, и чувство почти родительской ответственности отступило, словно солнце закатилось под затмением. Более не мешкая, Смит одним волевым движением перевернулся, потянув молчаливого омежку за собой, придавливая чужое тело к обивке дивана, даже не думая отступить или перенести собственный вес. Леви, оказавшийся теперь в абсолютно безвольном положении, тяжело выдохнул в крепкий поцелуй; черные волосы оказались откинуты назад, в серые глаза можно было беспрепятственно смотреть, как и на маленькое лицо. Бледность разбавлялась почти нездоровым румянцем щек, а сама кожа омеги была горячая, как при лихорадке. Не то чтобы Эрвину было все равно на состояние Леви, вовсе нет, но именно в эту минуту, в этот момент все внимание принадлежало совершенно другим чувству и обстоятельству. Разве можно винить Эрвина в этом? Он, столько времени страдающий от безответной любви, от неопределенности и крайне неблагоприятных событий, заслуживал счастья. Хотя бы нескольких беззаботных минут. Но Эрвин, однако, был эгоистом, жадным до чужого любовного внимания, именно поэтому дальше все происходило так, как происходило. Отбросив надуманные сомнения, Эрвин приподнялся и посмотрел на трепыхающееся под ним тело так, словно видел его впервые. В серых глазах застыло какое-то непонятное альфе еще выражение, не то, что ему приходилось наблюдать недавно — разве что чуть-чуть. Искра безумия угасла. Широкая горловина эрвиновой футболки сместилась, почти открыв одно из плеч и наверняка слегка придушив омегу, который, впрочем, не пытался ничего поменять: его руки просто лежали, предоставляя нависшему альфе полную свободу действий. Это и ощущалось великолепием победы, и ужасало, все равно, что наблюдать пиршество плотоядного, достигшего, наконец, свою жертву. Задравшаяся футболка открывала безукоризненно плоский живот и совершенно простые черные трусы с пропечатанной на резинке маркой. От Леви насыщенно пахло, горько, но не отталкивающе, от ноток естественного запаха кружило голову, хотелось опустить лицо и впечатать его в себя, а себя — в него, чтобы все смешалось. Восемнадцать, напомнил внутренний голос. Восемнадцать, оказалось, было всего лишь цифрой. Почему-то вид этого черного белья слегка разогнал туман в голове, как лишнее доказательство чужой невинности и невиновности. Восемнадцать, и пряность без намека зрелости. В его жизни случались разные пробуждения, и самые приятные — без нижнего белья, базовые навыки соблазнения. Никаких футболок, никаких трусов с модной резинкой. — Леви, о чем ты только думаешь? — вопрос, не требующий ответа, но Эрвин не мог не произнести его. Прозвучало это почти восхищенно. Мало кто осмелится залезть в постель к кому-то настолько проштрафившемуся, как Эрвин Смит. Аккерман-младший прищурился, выдыхая на грани слышимости: — О чем думают люди в такие моменты? — Люди вообще так не поступают, — признал альфа нехотя, но поспешил добавить: — Хорошо, что мы не как все, да? У нас все по-особенному. Леви настолько знакомо и недовольно поджал губы, что сердце Эрвина пропустило удар. Он и не догадывался, как сильно, на самом деле, скучал по этому своенравному омеге, который, решив, похоже, что Эрвин не достоин ответа, просто протянул руку и вновь неприятно вцепился пальцами в светлые волосы на затылке, потянув вниз. Эрвин тут же приобрел туннельное зрение, перестав замечать что-либо кроме того, кто находился под ним и едва дышал из-за тяжести чужого тела. Целовать Леви всегда было волнующе; возможно, где-то в глубине души альфа боялся, что его вот-вот оттолкнут, что обладатель губ с мятным привкусом опомнится и поймет, наконец, кто прикасается к нему. Эрвин не забывался, он знал, что не заслуживает благосклонности этого омеги, его прикосновений и вздохов. И дело даже не в происхождении и разнице в возрасте; просто Леви был другим. Если Эрвин, с его испорченной душой и подмоченной репутацией, мог делать собственный выбор, то Леви нет — и выступление Элайджи наглядное доказательство. Эрвин боялся, что исход событий для Леви будет навязанным — но, боги, как сладко было просто держать его в своих руках. Абсолютно естественным и привычным движением Смит обхватил ладонями под чужими коленями и рывком подтянулся, не отрываясь от податливых губ. Леви послушно съехал вниз, шире разводя ноги — и это было непристойно и так шокирующе смотрелось в глазах альфы, что дыхание на мгновение перехватило. Эрвин и сам не знал, что собирается делать — он действовал, подчиняясь инстинктам и желанию делать то, что давно хотел. Смешанные чувства охватили его, но больший вес имело спокойствие — впервые за долгое-долгое время он не боялся. Леви, подтянув правую ногу чуть выше, так, что она теперь елозила по спинке дивана на уровне придавившей его груди, что-то пробормотал неразборчиво, заставляя альфу приподняться. Слегка расфокусированный взгляд Смита при этом зацепился за кое-что, мелькнувшее на периферии обзора. Это был след от аккерманова ботинка, уже подсохший, но все равно раздражающий одним своим присутствием. Яркое напоминание о произошедшем ударило в голову, и в ту минуту Эрвин, ослепленный подступающей похотью, отголосками былой злости, чистой ярости от попранной справедливости, впервые в своей гребаной жизни подумал о том, что Элайджа, в общем-то, не очень умный и дальновидный человек. Возможно, план Майка был не таким уж глупым. Вариативный, его можно было переиграть любым способом, и что Элайджа тогда сделает? Это все равно, что заскочить с начала доски сразу в дамки. Эрвин не сдержался и улыбнулся, надеясь, что выглядит не слишком жутким. Это было короткое мгновение слабости, проявление темной стороны его сущности, которая никогда не найдет выхода. В конце концов, Леви Аккерман, главное сокровище Элайджи, прямо сейчас находился в руках Эрвина Смита, и Эрвин мог буквально сотворить с ним все, что пожелает — слабый омега даже ничего толком не сможет сделать, да и не выглядел он так, словно был против происходящего. Пряность, которой пропиталось, казалось, все кругом, включая диван, одежду и физическое существо самого альфы, однако, имела одну особенность — в ней не ощущалось толики естественного желания. Страх, волнение и подавленность, вот, что различал альфа, и именно это не позволяло расслабиться и запускать руки туда, куда так и тянуло. Леви был едва возбужден; Эрвин чувствовал это трогательное напряжение у себя под животом, выше от собственного паха, выше, чем когда это было бы по-настоящему пагубным во всем, что касалось их морального облика. Почувствовавший заминку Леви проследил за его взглядом, запрокинув голову. Черты его лица дрогнули, но никакой новой эмоции не проявилось, все застыло, как железная маска. — О, — по-прежнему на грани слышимости сказал мальчишка. Эрвин посмотрел на него. — Как неприятно. Я уберу это утром, хорошо? Все-таки, это из-за меня. Столько грязи… Альфе показалось, что он ослышался: слишком уж голос омежки был сиплым, явно севшим после долгого пребывания на холоде. — Ты не должен, — ответил Эрвин с убеждением, опершись в лежачем положении на локти, чтобы было удобнее. Голова Леви находилась между его рук, и Эрвин мог беспрепятственно и приятно поглаживать пальцами черные пряди. — Леви, то, что произошло… — Не надо, — перебил омега. — Вы сейчас снова начнете извиняться, вы правда думаете, что мне нужно именно это? Будто я не знаю, что вам жаль? Эрвин помолчал, грустно покачал головой и сказал: — Ты хорошо меня знаешь. Тогда, что же тебе нужно? Аккерман-младший сузил глаза, глядя оценивающе; на лбу у него выступили маленькие бисеринки пота, розоватые пятна пошли по скулам, губы были красными и припухшими, блестящими от слюны, неизвестно, чьей. — Зачем пришел? — спросил омега вдруг, ставя вопрос как-то своеобразно, но Эрвин, казалось, уловил суть. Он коротко кивнул, глядя в серые глаза. Леви вновь запрокинул голову и скосил взгляд в сторону следов, оставленных Элайджей. — Знаете, — пространно прохрипел мальчишка, сохраняя пустое выражение лица, — а вы ведь можете отомстить ему. Вы хотите этого? — Этого? — чувствуя себя внезапно ослабевшим, пробормотал альфа. — Обставить его через меня, — продолжил омежка как ни в чем не бывало. — Я даже позволю, я не против, видите? Сам пришел. Или вам мешают принципы или как вы там называете свое притворное благородство, ну, или я просто не очень привлекательный? Кенни говорил, что во мне нет ничего, наверное, это правда. Но через меня можно отомстить. В сознании Эрвина загорелся красный свет: стой, убьет. У него словно глаза раскрылись впервые, и Эрвин не хотел верить в собственную догадку, настолько она была отвратительной. Минуту назад он и сам думал о чем-то подобном, но в совершенно ином ракурсе, не таком холодном и беспринципном. Смит был поражен не только подачей абсолютно точно слегка обезумевшего от стресса Аккермана-младшего, но и тем, насколько схоже работают их мысли. Мог ли Леви уловить минутку его мрачного настроения? — Подожди-ка, Леви… — Вообще-то, можно отомстить им обоим, — Леви, наконец, перестал пялиться в грязный пол и посмотрел в расширившиеся от ужаса голубые глаза напротив. Тонкие губы скривились в подобии улыбки. — И папе тоже, если вы, конечно, не против. Я считаю, даже если он вам нравится, он заслуживает этого. В конце концов, вы можете сравнить нас, и… — Хватит, — почти зло бросил альфа, потягивая черные пряди в неаккуратном жесте и заставляя омегу закрыть рот. Эрвин вообще не знал, что можно так быстро терять всякое возбуждение, его будто холодной водой окатило. Очарование момента сдохло. — Ты хоть осознаешь, что несешь? Я все понимаю, ты многое пережил в последнее время, но… и я тоже. И ты сейчас говоришь, что пришел сюда, потому что хочешь отомстить? Я что, подходящее орудие мести? — Я не так сказал, — в тон ответил Аккерман-младший, сверкая глазами. Эрвин, вздохнув, сдвинулся, перестав нависать над распростертым омежкой, встал на колени и отодвинулся. Леви упрямо смотрел на него. Теперь, когда Эрвин отпустил его, омега выглядел слегка неловко, раскинувшись на диване. — Все наоборот. — Значит, вот показатель твоего доверия. И как ты вообще осмелился прийти ко мне, если я такой плохой человек в твоих глазах? — Нет, просто, если следовать теории моего отца… — Ебанутые теории Элайджи! Ты же сам говорил мне, что наплевать на него, неужели дело в том, что твои родители говорят обо мне? Ты же… Ты же не… — Эрвин даже потерялся в своих словах, сбиваясь. — Я обещал тебе защиту и поддержку, и я не отказываюсь от этого. Но, Леви… Ты же пришел ко мне не потому, что я — это я? Ты здесь, чтобы позлить своего отца? Хитро, Леви, очень хитро, если так. — Я пришел, потому что вы — это вы. Очевидно. Вот и все. Иллюзии возможного счастливого конца разрушились. Проклятые персики, Эрвин будет ненавидеть их до конца своих дней. — Если дело в какой-то мести, если это игра для тебя, то… Нет, Леви, я не хочу в это играть. — Не стоит строить из себя оскорбленную невинность, — ядовито проговорил Аккерман-младший, — вы столько времени обманывали моего отца, при этом воспользовавшись его предложением по работе… А тут еще и я, и мой папа… Скажите, он лучше меня? Он красивый, я знаю. И, конечно, гораздо опытнее, куда мне с ним тягаться. Поэтому вы никогда не притрагивались ко мне? — Все совсем не так! — Я-то думал, это из лучших побуждений, но на самом деле все куда проще. — Я только и делал, что заботился о тебе. Я даже сейчас продолжаю делать это, и ты знаешь, почему. — Какая забота, ходить за мной и просто наблюдать и ничего не делать. Нет, этого было слишком много. Эрвин испытывал чувства к Леви, от того был терпеливым и понимающим даже во вред самому себе — но Эрвин вовсе не был святым. А еще он был глубоко несчастливым, уставшим, проспавшим всего несколько часов мужчиной с головной болью и подступающим похмельем. — Я не трогал тебя, потому что не имею привычки трахаться с заносчивыми детьми, — рявкнул альфа, тут же жалея о собственной несдержанности, хотя, по сути, сказал чистую правду. В серых глазах засверкали льдинки, Аккерман-младший неприязненно хмыкнул, отворачиваясь и подтягивая ноги к себе, ставя их на пол. — Мне достаточно, — сказал Леви, к этому моменту разговора у него даже вполне ясно прорезался голос. — Забудьте о том, что здесь произошло, мистер Смит. Леви поднялся на ноги, поправив футболку так, чтобы надежно прикрывала бедра. Эрвин едва не заскрипел зубами от досады. — Вот именно поэтому все так, — проговорил он. — Ты убегаешь. И, если бы ты начал называть меня просто по имени, это бы не так сильно разделяло нас. — Я просто воспитанный ребенок, мистер Смит. Не вините меня в этом, — процедил омега холодно, после чего развернулся и пошел прочь, к проему выхода, в сторону спальной комнаты. Его голые ступни едва слышно прошлепали, а затем все стихло. Дверь спальни закрылась почти бесшумно, и это было гораздо хуже, чем если бы ею хлопнули со всей силы. Эрвин зло выдохнул и откинулся на своей импровизированной постели, сжимая диванную подушку в руках, а после и вовсе откидывая ее на пол, прямо на грязный след от ботинка. Теперь на альфу навалились все ощущения, присущие утру после приятной попойки, и голова разболелась от невыносимого расстройства. То, что Леви высказал все это специально, даже если и под эмоциями — ясно, как день. Значит, именно так он думал, такие сомнения роились в его маленькой голове. Эрвин в его представлении был тем еще скользким типом. Но почему Леви тогда пришел именно к нему? Месть, действительно? Эрвин не мог не сделать скидку омеге из-за того, что произошло с ним совсем недавно. Все же, унижение на глазах у ухажера мало кто пережил бы бескровно. Эрвин не был натурой поэтичной, но он чувствовал, что его сердце разбивается. Он мог пережить разного рода использование себя объектом своей любви, это правда; но не так. Это было… слишком низко, будто недостойно даже самого Леви. Чувство гордости Эрвина было растоптано, и это оказалось болезненным, то, как все продолжало рушиться. Самое отвратительное, что уже несколько минут спустя после того, как Леви ушел, Смит начал чувствовать себя виноватым. Да, он действительно в беде, просто в глубокой и беспросветной… яме. Даже думать обо всем этом было тяжело — Эрвин слишком устал, он не был уверен даже, что хочет просыпаться в этом новом дне, где все настолько плохо. Леви, наверное, просто уйдет. Ужасно, но Эрвин, в общем-то, в таком случае его просто отпустит. Альфа, зажмурившись, ткнулся лицом в обивку, хранящую яркую пряность. Ощутив это, он рывком повернулся и лег на спину, чтобы посмотреть в потолок. В эту минуту ему в голову пришла мысль, что Леви мог сыграть им, как чертовой пешкой, уже не впервые. Эрвин много чего не знал. Многое так и останется для него неизведанным, неизвестным — до конца его дней, очевидно. Эрвин не знал, как правильно встречать Рождество, но с недавних пор ему было известно, что накануне Рождества есть кое-что гораздо важнее. И, что самое ироничное — всегда было рядом, а Эрвин так легкомысленно упускал эти моменты. Все эти пропущенные ради других, часто надуманных дел праздники, встречи. Эрвин не знал, сколько ему было отведено, и повторятся ли когда-нибудь эти теплые времена, когда он получал любовь и поддержку от друзей просто за одно свое существование. Эрвин не знал также, что бы случилось, сделай он какой-то другой выбор, тогда, в тот день, сжимая чужое плечо и глядя в блестящие серые глаза; или в тот летний день у бассейна — странно, почему он вообще помнил о нем? Только брак, только по большой любви? Да. И, кстати, Леви у тебя очень красивый. Вероятнее всего, после намеков он бы получил прицельный удар в лицо. Теперь-то Эрвин знал, что Элайджа Аккерман умел бить, когда хотел, и бил очень больно во всех смыслах этого слова. Это было бы чем-то вроде ударом прямо в душу, и больно было даже от осознания, что Смит, в общем-то, этого заслуживал. Что Эрвин Смит знал наверняка, так это то, что люди не меняются. Каждый отыгрывал свою роль в зависимости от особенностей сложившегося характера, поставленного в определенные жизненные условия. И каждый раз, когда кто-то внезапно проявляет другие качества, это не перемены в человеке — это уже было заложено, но скрыто от глаз. Если бы Эрвин решил порассуждать над этим глубже, он бы пришел к выводу, что лучше всего человек раскрывается при определенных обстоятельствах. В гневе, когда все внутренние рамки стираются, и человек являет этому миру свою истинную сущность. Или в момент абсолютного превосходства, когда держит чужую жизнь в своих руках. Люди не меняются, лишь раскрываются по-новому. Эрвин не хотел верить, что много лет считал лучшим другом кого-то, кто способен угрожать другим оружием, давить авторитетом и бить собственных детей; но, надо же, именно так и выходило, здравствуй, Элайджа Аккерман. Эрвин догадывался, что и сам открылся для Элайджи с другой, не самой приятной стороны. Люди лишь раскрываются, но Эрвин и думать не хотел, что Леви все-таки имеет в виду именно то, что сказал. * * * Эрвина сморило сном минут через двадцать после произошедшего, словно сознание перестало воспринимать действительность и отключилось. Снилось что-то теплое, кажется, лето, когда-то прожитое им; он почти физически чувствовал, как солнце опаляет лицо, а набегающая волна омывает ноги. А потом что-то вновь заставило его рывком проснуться. Эрвин открыл глаза и нахмурился, бросив озадаченный взгляд в стену. Перед глазами в первые секунды все расплывалось, а в голове была дымка, не позволяющая вспомнить. В комнате было уже не так темно, но за окном еще не рассвело: по-прежнему царила бесконечная ночь. Вспомнив, Эрвин едва не простонал в голос. Он не понимал, из-за чего именно проснулся; сон его был таким спасительно-блаженным, и ничего извне не беспокоило, никого не было рядом. Присутствие Леви, однако, продолжало ощущаться очень ярко, хотя из спальной комнаты не доносилось ни звука. Можно было подумать, что гость крепко спал, но проснувшийся от непонятного беспокойства Эрвин, едва придя в себя, подумал и поверил в эту мысль — Леви не сомкнул глаз этой ночью. Неизвестно, что конкретно толкнуло альфу подняться на ноги и медленно направиться к комнате омеги, но от каждого приближающего шага усиливалось беспокойство, зародившееся в груди, и что-то тревожащее. Можно было учуять естественный омежий запах уже здесь, на пороге — горчащий, интерпретирующийся Эрвином, как обида. Леви, очевидно, больно и стыдно. Он, наверняка, зол и обижен на весь мир, включая Эрвина с его-то многочисленными ошибками. Так чего Эрвин ждал от него? Что это была за реакция с его стороны, что конкретно так задело? Обвинение в неверности? Ну, собственно, Эрвин не предоставил никаких доказательств своей правды. И, вот смех-то, не предоставит, ибо их нет и быть не может. Или, может быть, Эрвина задели слова о возможной мести? Нет, точно — альфа ухватился за это рациональное ядро — дело в когда-то брошенных словах Элайджи и предположении, что Леви может использовать его, Эрвина, в своих интересах и не в самых добрых целях. Он ведь когда-то сталкивал Элайджу и Эрвина на очной ставке, ничего не мешало ему повторить этот трюк. В таком случае, Эрвин… Оружие? Нет, нет. Что-то не вязалось во всем этом, все в Смите противилось такому выводу. Они с Леви прекрасно проводили время до патовой ситуации с Томом, и дальше было бы так же. А в эту ночь омега пришел к нему в поисках защиты, уставший, огорченный и, наверняка, заболевший, и что сделал Эрвин? Запустил Элайджу, решив, что это хорошая идея, а тот наследил, как скотина, во всех смыслах этого слова. Эрвин продолжил начатое Леви безумие, а после поссорился с ним и умудрился оскорбиться. Задетое самолюбие и ужасающее чувство от сомнения в искренности действий омежки никуда не делись. Но никуда не делось и беспокойство, становившееся все очевиднее, а Эрвин, как известно, подчинялся своим инстинктам. Именно поэтому он мрачно принял решение и приоткрыл дверь. В комнату беспрепятственно падал свет от ночной городской подсветки, поэтому светло было почти как утром. Ночная лампа, которую Эрвин включал перед тем, как оставить Леви отдыхать, теперь отключена. Было тихо, очень, подозрительно тихо. Едва различимая под большим одеялом фигура, укрытая с головой, не двигалась. Находящийся под впечатлением от собственных действий, Эрвин сделал пару шагов и приблизился к кровати, наступив по пути на что-то неприятно мокрое. Это оказалось полотенце, брошенное омегой на пол специально или сползшее ненароком. Вздохнув, Смит поднял его и положил на край постели. Подождав немного, он легонько подтолкнул застывшего в дверях мальчишку, чтобы тот прошел в комнату, наспех обустроенную специально для него. Глубокий синий цвет в окнах, темнота, разбавляемая лишь рассеянным светом ночной лампы, разворошенная постель с приятным запахом свежего белья, несколько подушек. Одного взгляда на это было достаточно, чтобы вымотанного альфу потянуло лечь и расслабиться. Леви молчал, прижимая к себе скомканное полотенце; Эрвин косился на эту мокрую тряпку, в которую омега вцепился, как в нечто важное, и не торопился пытаться отнимать. После купания Леви притих, но ощущалось, что ситуация по-прежнему на грани. Как только-только потухший, но еще тлеющий беспощадный костер, и Смит вовсе не стремился подлить масла в огонь. У Эрвина было множество недостатков, но отчаянная глупость отсутствовала в этом списке. Проще говоря, Эрвин не был идиотом, что делало его одновременно счастливым и несчастным. Он знал, что разгребать последствия случившегося еще только предстояло, и будет их так много, чтобы голова пойдет кругом. Наконец, альфа сказал, прерывая затянувшееся молчание: — Я старался, чтобы было удобно. Так пойдет? Леви Аккерман отстраненно пробормотал: — Выглядит неплохо. Футболка свисала с его тела, прикрывая худые бедра. Леви стоял спиной, не позволяя разглядывать свое лицо. Эрвин догадывался, что Леви банально стыдно, среди прочего. Еще ему больно, обидно, он устал и промерз насквозь — именно поэтому было так важно дать омеге хорошее место для отдыха, место, где он мог бы успокоиться. Смит и сам был на грани обморока, но нервное потрясение все еще заставляло его крепко стоять на ногах. Спальня альфы напоминала холостяцкое пристанище. На тумбе у кровати остались брошенный несколько дней назад журнал, пустая чашка из-под чая с мерзким темным налетом. Несколько вещей висело прямо на приоткрытой дверце шкафа. Это и было холостяцким пристанищем, от того и странно смотрелся Леви Аккерман здесь. Он ночевал в этой кровати уже второй раз, и Эрвин все еще не привык к этому. Да и стоит ли? Что ждет их после этой ночи? Все казалось таким разбитым. Леви, опустив голову, обернулся и едва заметно бросил взгляд в сторону ничем и никем не загороженного дверного проема; Эрвин тут же ощутил нарастающее беспокойство и торопливо сказал: — Давай, ложись, Леви. Я принесу тебе воды и таблеток. — Я не пью никаких таблеток, — по-прежнему отстраненно проговорил омега. Альфа списал это на легкое помешательство, овладевшее Аккерманом-младшим. — Я поищу что-нибудь против простуды, если оно у меня, конечно, завалялось, — пояснил Эрвин. Леви приблизился к кровати и присел на нее, скользнув по чистой простыни. Задравшаяся футболка скрывала бедра, но голые худые ноги привлекали внимание, и Эрвин, инстинктивно задержав на них взгляд, ощутил настолько странное чувство, что почти сбило с толку. Тяжело сглотнув, альфа отвел взгляд и посмотрел, как Леви бестолково сидит, не двигаясь и сжимая одеяло в кулаке, как кукла, едва посаженная прямо. Казалось, достаточно легонького движения, чтобы мальчишка завалился куда-нибудь вбок, опрокидывая неуклюжие конечности-ниточки, и эту его дурную голову со стеклянными глазами, в которых не отражалось ничего, кроме желания убежать. Только вот бежать некуда, словно они вдвоем оказались на подводной лодке. — Отдыхай, — хрипло бросил альфа, отступая. Тень, нависшая над черноволосым парнишкой, растворилась. Покидая комнату, Эрвин услышал шуршание одеяла и заметил, что Аккерман-младший подтягивает подушку пониже. Чертово мокрое полотенце, трофей Леви, так и лежало рядом в ногах, и альфа, устало вздохнув, решил не возвращаться за ним. Фигура не двигалась, тишина не нарушалась, а Эрвин думал, как ему поступить. Наконец, он открыл рот, решив прошептать что-то нейтральное, но в последний момент в голове что-то щелкнуло, и с губ сорвалось вполголоса: — Леви, ты плачешь? Непонятно, почему, но в комнате будто стало еще тише, чего физически быть не могло — только если бы Эрвин внезапно и необратимо оглох. Эрвин не был уверен в том, что делает все правильно; возможно, стоило просто развернуться и выйти из комнаты, оставляя Аккермана-младшего наедине с самим собой. — Леви? Фигурка осталась неподвижной, но раздалось: — Уйди. Эрвину категорически не нравилось, как прозвучал этот нелюдимый отклик, и дело даже не в его холодности. Уйти? Нет, никогда. Эмоциональные качели мешали трезво мыслить, и альфа знал, что любое его слово или действие могут привести к еще более неприятным последствиям. Тем не менее, Смит, помешкав, тяжело вздохнул и осторожно приблизился к кровати, после чего медленно присел с другой от укутавшегося в одеяло омеги стороны. Леви, даже если и ощутил это, не шевелился. Альфа, глядя на этот белый комочек, вспомнил вдруг проведенное вместе с близкими Рождество. Тогда, на кладбище, он впервые задумался о том, что всю прежнюю жизнь придется сломать, и это был его выбор. У него был выбор, и выбор этот сделан — не к этому ли Эрвин стремился столько времени? Не ради этого ли столько жертв? Кажется, все вело именно к этому мгновению, к этой минуте, и было уже не до своих раненных чувств и эгоизма. Тогда Эрвин подвинулся чуть ближе, поднял руку и с замирающим сердцем легонько опустил ее на скрытое под одеялом тело. Все-таки они с Леви оба ненормальные: то один пришел к другому, доведя в итоге ситуацию до абсурда, то второй, задетый за живое и одновременно ощущающий вину, лезет к первому. Одеяло резко всколыхнулось под его ладонью, и Эрвин понял, что омежка дернул плечом, пытаясь сбросить его руку. Чувствуя себя невероятно странно, альфа продвинул руку дальше так, чтобы больше обхватить чужое тело. Ловушка почти захлопнулась, и Эрвин медленно и аккуратно придвинул комочек в одеяле ближе к себе. Леви молчал и больше не пытался отодвинуться, будто ему стало все равно; Эрвин же, прислушавшись к себе, понял, что поступает правильно, и от этого стало еще страннее, потому что где-то в глубине души альфе хотелось хоть раз проявить характер и поставить омежку на место. Только вот это был Леви, и ему и так немало досталось. Постель была такой мягкой и теплой, от нее так приятно пахло — свежестью и присутствием омеги — а Эрвин вымотанным, что желание лечь становилось просто невыносимым. У него все еще было несколько часов перед тем, как он вынужден будет заняться делами, несколько часов, отведенных на отдых, но на деле использующихся совсем иначе. Альфа знал, что проведет день, как зомби, но вовсе не жалел. Повинуясь желанию и пользуясь тем, что Аккерман-младший притих, он осторожно переместил ноги на приятно прохладную ткань простыни, а после прилег, стараясь действовать как можно мягче и спокойнее. Тело Леви в его импровизированном саване оказалось перед ним, но не вплотную — Эрвин все же не был настолько сумасшедшим, чтобы прижимать к себе кого-то в настолько неустойчивом настроении. Его рука при этом осталась лежать на одеяле, обхватывая белый комок, и альфа надеялся, что жест этот ощущается успокаивающим. Потому что ему самому нихрена не было спокойно. Они молчали целую минуту; Леви молчал и не двигался, а Эрвин лежал и смотрел перед собой. Мысли его текли медленно и лениво, и альфа мог бы и уснуть в таком положении, согревшийся и с омегой в объятиях, но в груди все так же царапало беспокойство. Именно поэтому Эрвин, тщательно взвесив слова, проговорил словно в никуда, но абсолютно прицельно: — Плакать совсем не стыдно, Леви. Тут-то омегу, кажется, довело. — Я не плачу, — ответил он сипло. — Отстаньте от меня уже. — Я как-то смотрел фильм и плакал на протяжении всего последнего получаса просмотра. Мне было лет двадцать или около того, и я никогда никому не рассказывал об этом. До тебя. — Эти ваши, блядь, невероятные истории. Эрвин пожал бы плечами, если бы мог; он понятия не имел, что за режим у него включается в подобных аварийных случаях. Это, кажется, было что-то из нерастраченного родительства, но Эрвин не хотел думать об этом. — Честно. Я уже не говорю о том, что было, когда я… — альфа немедленно осекся, понимая, что слишком далеко зашел в своей попытке успокоить и перешел на очень опасную тему, о которой Леви вообще не должен был знать. Ситуация с разорванной помолвкой подкосила его, существенно ранив самолюбие и на всю жизнь привив легкую недоверчивость по отношению к омегам. Вот об этом Леви знать совсем необязательно. Поэтому Эрвин, помолчав, спросил совсем другое: — Леви, ты действительно думаешь так, как сказал? Это все правда? Аккерман-младший пошевелился, альфа ощутил движение под своей рукой и увидел, как черноволосая макушка мелькает из-под скомкавшегося одеяла. — Что именно? — Ну, что ты для меня оружие, — неловко продолжил Смит. — Или, наоборот, я для тебя. Вся вот эта вот чушь про месть. Ты правда так думаешь или хотел бы этого? Леви шумно вздохнул. — Нет, — ответил он. — Я совсем не этого хотел. — Но ты так считаешь? — Нет. Эрвин немного запутался; смутное облегчение заполнило его существо, позволяя спокойно выдохнуть, будто самое страшное осталось позади. Это было то, во что он верил — он почти не сомневался, что Леви говорит правду. Именно благодаря этим сомнениям в жестокости омежки он еще не сошел с ума от печали. Все же мир, казалось, стал немного лучше, чем еще минуту назад. — Тогда почему ты все это наговорил? — спросил альфа, даже не стесняясь звучать требовательно, — это из-за того, что ты… Из-за того, что случилось ранее? Я ведь не сделал тебе больно, правда? — Нет, нет… — прошелестел Аккерман-младший, комочек, свернувшийся под огромным одеялом, как в защитном коконе. — Мне не больно. Вернее, не от вас. — Что у тебя болит? Ты плохо себя чувствуешь? Я вижу, ты не выпил аспирин… — Немного болит нога, я неудачно упал, когда поскользнулся, — поделился омега устало и неожиданно откровенно. — И еще щека, но это ничего. — Щека? — Эрвин нахмурился, понимая, что чего-то не улавливает. Леви шевельнулся, обхватил руку не ожидавшего этого Эрвина узкой ладошкой и притянул к своему лицу, пальцами придвигая крупные пальцы альфы на нужное место. Эрвин аккуратно дотронулся до кожи, что оказалась очень горячей; под кожей явно проступало что-то небольшое, но шероховатое. Альфа хотел было задать логичный вопрос, но тут пальцы его дрогнувшей руки сдвинулись и коснулись щеки ниже. Щека была мокрой. Леви тут же втянул голову в плечи и скрылся под одеялом, не позволяя более трогать себя. — Это меня задело замком от моей куртки, он острый и тяжелый. И вот, прямо под глазом… Я тогда и не понял этого, а сейчас вот… — Мы купим заживляющую мазь, и все будет в порядке, — пробормотал Смит со смешанными чувствами. Он не понимал, как не заметил ссадину раньше. — Но все-таки почему ты так сказал, Леви? Ты не доверяешь мне настолько? — Не знаю, — слабо проговорил омега. Эрвин чувствовал себя все большей сволочью из-за того, что давил на него. — Я не знаю, что думать, поэтому все так. Все так смешалось, я постоянно слышу разные вещи. А вы… вы считаете так, как сказали? — Ну… — протянул альфа, пытаясь быть осторожным со словами. — Только в некоторой степени. Но, все же, я считаю это своим плюсом, нежели недостатком. Неужели ты хотел бы, чтобы я домогался тебя, скажем, с первого дня нашего проживания вместе? — А вы хотели домогаться меня тогда? — проявил свою чудесную способность задавать неудобные вопросы омежка, и Эрвин вздохнул. — Если я отвечу положительно, мы можем больше не говорить на эту тему? — Только если вы совсем этого не хотите, — бросил Аккерман-младший, и Эрвин тут же понял: он расскажет все, что Леви захочет узнать. — Тогда, думаю, не нужно. — Мы будем говорить, Леви, — сдался альфа без боя. — Если хочешь, обязательно будем. Просто это очень неловко. — Вы жалеете о том, что начали все это со мной? Наверное, ожидали совсем другого. — Никогда не жалел и не буду, — твердо ответил Смит, успокаивающийся от ощущения стабилизации душевного состояния своего омеги. — На самом деле, как бы все ни сложилось, я точно буду вспоминать об этом, как о самом ярком событии в жизни. Такого со мной прежде никогда не случалось. — Настолько я ужасный. — Нет, другое, — Эрвин решился и подтянул Леви еще ближе к себе, имея возможность теперь соприкасаться с ним всем телом. Правда, это небольшое возвышение в белом заканчивалось, не доходя до его ног — и то выглядело трогательно и одновременно почему-то печально. Смит, морально измотанный, практически изнасилованный собственными страхами, решил раскрыть все карты, ведь ему, по сути, нечего было терять: — Знаешь, Леви, я же приехал сюда из-за тебя. Вернулся в этот город, я вообще не собирался делать это, мне вполне хорошо жилось в Америке. Так что… Это твоя заслуга, и зачем мне тогда Том вообще в теории? Совершенно никогда не был нужен, — тут альфа целенаправленно слукавил, — и не нужен сейчас. Стоит отдать ему должное, однако, он шикарно меня подставил, я бы похлопал ему, только слишком на него зол. Он сделал это, чтобы разрушить мои отношения с Элайджей, что, конечно же, разрушило всякие отношения с тобой. И вот результат, ты сомневаешься во мне, именно этого он добивался. — Я не знаю, кто говорит правду. — Понимаю, Леви. Ты не отвечал на мои звонки и сообщения, я прекрасно все это понял. — Просто не был готов… боялся ошибиться. — Ты, наверняка, запутался, а мы все вовсе не помогаем тебе, а делаем хуже. Но я, правда, думал и думаю только о тебе. Ты можешь верить мне? — Я бы хотел, — тихо проговорил Аккерман-младший. — Хочу хоть кому-то доверять, но… — Я могу заслужить твое доверие? Ты дашь мне шанс и время? Это все, что мне нужно. — Не знаю. Эрвин вновь сдался. Он, в общем-то, знал, что ничего конкретного требовать от омежки сейчас нельзя — тот слишком подавлен. Но мужчина специально вел себя именно так, он делал все размеренно и с определенной целью: нужно было успокоить, отвлечь Леви, дать ему другую пищу для размышлений. Ничего лучше признаний в любви на ум не шло, поэтому альфа и раскрывался откровенно. Леви вдруг проявил инициативу и сказал сам, продолжая нелепый разговор: — Я наговорил всякого, потому что испугался. — Всякого? — На диване, — пояснил омежка, и в голосе так и слышался его дискомфорт. — Ты боишься меня? — Нет же, мистер Смит, — искренне раздраженно процедил мальчишка, заставляя альфу заткнуться. — Неужели вы не видите ничего дальше вашего носа? Эрвина отчего-то позабавила эта завуалированная издевка над его внешностью; Леви не так часто упоминал его внешность, и Эрвин каждый раз чувствовал себя заинтригованным мыслями, нравится он омеге внешне или тот находит в нем какие-то недостатки. В этот же раз догадка была буквально на поверхности. Эрвин, поглаживая ладонью одеяло, медленно проговорил: — Ты подумал, что мы займемся любовью прямо там, на диване? Ты этого испугался? Леви, кажется, воспринял его тон несколько иначе: — Наверное, вам смешно, что кто-то боится, это ведь так приятно… этот процесс. Я не пробовал, но слышал от… друзей. — Это действительно приятно, — Эрвин позволил себе улыбнуться, хотя это ощущалось неуместным, даже кощунственным. — И, конечно, ты боишься. Прости, я упустил этот момент. Накинулся на тебя, как животное, это моя вина. Но я бы ничего не стал серьезного делать. — На самом деле, я давно хочу попробовать, — признался омежка вдруг, и Смит тут же перестал улыбаться. Дыхание перехватило. — Но боюсь. — И по этой причине ты высказал мне? — Я просто запаниковал, — устало подтвердил Аккерман-младший, словно подводя черту в их идиотской ссоре. — Честно говоря, я вообще сомневаюсь, что папа говорит правду. Но и в вас я сомневаюсь тоже. — Все справедливо. Они замолчали. Было так тепло и уютно, что хотелось уснуть, прижавшись к худой спине. Эрвин размышлял над всем, что сказал ему Леви, и во всем видел смысл, словно некая мозаика складывалась. Он почему-то почти сразу простил Леви за момент чистой боли, причиненной ему; злиться на омегу долго не получалось, более того, Эрвин все больше чувствовал себя виноватым, и это было весьма глупо. Кажется, Эрвин почти задремал, когда услышал вновь прозвучавшее странным тоном: — Как вы узнали, что я плачу? Альфа тут же встрепенулся, сбросив закрывающую глаза сонливость. Забавно, но он и сам не знал ответа на этот вопрос, однако немного понимал характер Леви, поэтому сказал открыто: — Понятия не имею. Наверное, просто почувствовал, что тебе нехорошо. Впрочем, это было бы логично и предположить. — Я не плакса. — Имелось в виду совсем другое. — Это не в порядке вещей у меня. Просто… странно, что вы сразу спросили меня об этом, будто точно знали. Эрвин вовсе не верил в то, что собирался сказать, но сказал специально, чтобы отвлечь, и потому что помнил, что омега отчего-то интересуется этой темой: — Ну, возможно, этот твой друг Эрен не так уж неправ, и истинные существуют. В таком случае тебе, конечно, не позавидуешь, ведь я далеко не подарок. Аккерман-младший хмыкнул. Когда он заговорил, Эрвин внезапно потерял всякий позитивный настрой. — Когда я был маленьким, — начал омежка пространно, голос его все больше садился, временами прерываясь. Эрвин беспокоился, что Леви все-таки заболел, а сам Леви, тем временем, продолжал: — Отец рассказывал мне о знакомстве с моим папой. Он говорил, что папа был его истинным, именно поэтому они стали встречаться, и появился я. Эрвин внимательно слушал, слегка обескураженный. Взгляд его сместился от черноволосого затылка на окно, за которым все раскрасилось в светло-синее, переходящее в голубое. Вот так Элайджа, Эрвин не знал эту его романтичную сторону. Элайджа верит в такую чушь, еще и сына учил, просто невероятно. — Это, однако, не мешало ему изменять папе, — продолжил Леви так равнодушно, словно сообщал о погоде. Эрвин широко распахнул глаза от понимания зазвучавшей темы. — Много лет, сколько я себя помню, это продолжалось. Папа даже как-то сказал, что жалеет о моем рождении. Ну, он сказал немного иначе, но смысл был такой. Возможно, он думал, что я буду другим, но я вот такой, и я разочаровал его, ведь мои старшие братья совсем другие, мы так непохожи. Я просто как… бракованный с самого начала. И я и сам иногда жалею, что появился. Если бы меня не было, все сложилось бы совсем иначе. Где-то в районе сердца так резануло острым уколом боли, что Эрвин на мгновение задохнулся; почти не контролируя себя, он в одну секунду обхватил Леви еще крепче и перевернул его, слабо запротестовавшего, на спину, а после и на бок — и тут-то Эрвин увидел эти блестящие щеки и маленькие, скатывающиеся из покрасневших и зажмуренных глаз слезинки. Леви плакал абсолютно беззвучно, кажется, все это время, пока альфа, как полный придурок, разглагольствовал и переживал из-за задетой гордости. Осознание того, что Леви действительно умеет плакать, оглушило. Эрвин ощутил себя почти больным от одного только этого вида. — О, малыш… — выдохнул ослабевший Смит, слегка растерявшись. — Прошу тебя, не надо плакать. Меня убивает это. — Я не слабый, просто устал, вот и все. Глаза слезятся. Эрвин зачем-то кивнул, а затем прижал Аккермана-младшего ближе к себе, оказываясь таким образом над растрепанной макушкой. Черные волосы тут же защекотали нос, но Эрвину было плевать на это. Он вдыхал горький запах, словно стараясь забрать часть его в себя, и дать омеге чувство защищенности и присутствия неравнодушного человека рядом. Леви не сопротивлялся. Вместо этого он продолжал, как заведенная сломанная игрушка: — Единственное, что хорошо во всем этом, это появление Микасы. У меня никого нет, кроме нее. — У тебя есть я, — напомнил альфа. — Она дочь Элайджи? — Да. Одна из. Ну, я точно не знаю. Мы с ней оба не уверены в количестве наших братьев и сестер. Мы ни о ком не слышали наверняка, но раз появилась Микаса, то могут быть и другие. Из всего этого выходило, что слухи, когда-то услышанные от Ханджи, были правдивыми, и Нанаба все-таки предала Элайджу, рассказав о реальном положении дел Ханджи. Похождения Элайджи, его возможные любовники и дети не касались никого, кроме самого Элайджи, но Эрвин все равно был в смятении. Друг при всех своих многочисленных минусах не отличался неразборчивостью и мимолетными связями. В возрасте от двадцати лет и старше Элайджа казался правильным, а после появления Леви так вообще — примерным семьянином. Поражало, насколько мало Эрвин на самом-то деле мог знать о лучшем друге, сколько было тайн и секретов, в которые Эрвин оказался не посвящен. Рассказ кое-что прояснял, и легче от этого не становилось, однако мысль о том, что Микаса является близкой родственницей Леви, странно интриговала. А вот предположение, что Леви имеет куда больше таких вот родственных связей, чем было известно, почему-то очерняло старшего Аккермана в глазах Смита. Смит вовсе не был семейным человеком, у него и опыт-то отсутствовал. Но Элайджа, вроде как… был примером, и, хоть его отдаление по мере взросления и приобретения семьи воспринималось болезненно, Эрвин будто бы смотрел на него, как на эталон. Вот такой вот диссонанс. Эрвин понял, что думает и молчит слишком долго, потому что Леви, не получив никакой реакции, кроме еще более тесных объятий, яростно зашептал снова, обжигая горячим дыханием ключицу, в которую до этого тыкался мокрым носом: — А потом… Потом родители хотели развестись, они уже почти развелись, и знаете, что они сделали? Поделили меня, как какую-то вещь, не знаю, так поступают с домашними животными только. Решили, что я останусь с отцом… И что папа просто оставит меня. Я… ненавижу их обоих. Ненавижу. И я бы не остался ни с одним из них. Они… еще пожалеют, что поступили так со мной. Что-то Эрвину подсказывало, что Аккерманы уже отчаянно жалеют. От услышанного все сильнее ныло под ребрами, и все больше сходил сон, даже головная боль отошла на второй план. Очевидно теперь, что у Леви были весомые причины для мести. Как можно было довести свою семью до такого, и эти люди еще учили Эрвина, как жить? О, как он был разочарован. — Мне очень жаль, Леви, — искренне и тепло ответил альфа. — Жаль, что тебе столько пришлось пережить в таком юном возрасте. Слушай, ты… — Леви молчал, и тут у альфы вырвалось слегка отчаянное, но рвущееся словно прямо из души: — Только не уезжай. Пожалуйста. — О, я не уеду, — едко отозвался мальчишка. — Ну, возможно, если только на край света, подальше от семьи. — Домик на берегу океана подойдет? — Наверное. — И верный сторож твоего спокойствия рядом. Если позволишь. Аккерман-младший шумно вздохнул, и протяжный вздох этот звучал как-то не очень здорово. Эрвин бросил взгляд в сторону оставленного ранее на тумбе аспирина. Домашняя аптечка оказалась до стыдного пустой, никаких лекарств от простуды. Смит отложил пополнение аптечки до утра, решив, что на трезвую и отдохнувшую голову будет легче. Леви был горячим, как печка, что ощущалось даже сквозь одеяло. Эрвин все больше осознавал, что пытается рассуждать с заболевшим и эмоционально нестабильным мальчишкой. — Никак не пойму одну вещь, — сказал Леви, шмыгая носом, — за всем этим, все это время никак не понимаю… — Что? — Вам-то я зачем? У вас же был омега там, в Америке, все было хорошо. Потом я влез. Эрвин тут же зацепился за эту тему, как за более безопасную и нейтральную, разряжающую атмосферу: — О, я так и думал, что ты не просто так надевал те брюки. Знаешь, малыш, это было достаточно жестоко. — Но… так зачем? Альфа помолчал, глядя в сине-голубое небо за окном. Это могло быть прекрасное утро, и у кого-то так и было. Теплая постель со свежим бельем (полярная свежесть, гласила надпись на упаковке геля для стирки, что бы это на значило), родной человек рядом. — Ну, — медленно протянул Смит, легонько поглаживая чужое тело, скрытое одеялом, — наверное, я просто понял, что мне необходимо, чтобы ты ходил в тех брюках передо мной еще много-много лет. А это невозможно без тебя, как без главного участника. Я знаю, как это звучит, и знаю, что ты не доверяешь мне. У тебя есть причины, но у меня было так мало времени, чтобы доказать… — Это очень глупо, — прокомментировал желания альфы мальчишка. — Если это не ради денег и не ради какой-то мести, я не знаю, ради чего это. — Может быть, просто ради тебя, Леви? Стал бы я пересекать половину мира ради кого-то другого. — Значит, я особенный. — Значит, я просто люблю тебя. Эрвин не ждал ответного признания, но после этих слов не последовало ничего, и все равно на душе стало тоскливо. А вскоре Леви Аккерман неожиданно прытко зашевелился, выпутываясь из одеяла, как гусеница; он откинул теплую постельную принадлежность назад, едва ли не закрывая лицо Эрвину, остающемуся в прежнем положении. Черные всклокоченные волосы омежки торчали в разные стороны, глаза и нос сильно покраснели, раздраженная кожа лица покрылась красными пятнами. Зареванный мальчишка мог показаться некрасивым, но только не для Эрвина Смита. Хотя тот, конечно, предпочел бы, чтобы Леви улыбался. Аккерман-младший потер лицо рукой, вытер тыльной стороной ладони глаза и пробормотал: — Мне как-то нехорошо. Голова кружится. Так Эрвин с беспокойством удостоверился, что прогулка по морозу не прошла для Леви даром. Это было плохо, очень плохо, потому что впереди у Эрвина была рабочая неделя, которую он не мог провести дома, и достойных сиделок в его окружении не было. Почему-то Смит даже не допускал, что Леви в ближайшее время примирится с родителями. Это значит, что он, Эрвин, остается для омеги тем самым спасательным кругом, ведь намерения у него самые чистые. — Тебе нужно поспать, отдохнуть, — сказал альфа, зная, что это не поможет. Нужны были лекарства. — Я закажу лекарства курьером, чтобы не тратить время. Все разговоры подождут. Десять минут спустя, когда Леви, выплакавшись и умаявшись, устроился, наконец, чтобы заснуть, он еле слышно просипел: — Если мой отец придет, не отдавайте меня ему. — Обещаю, он тебя не получит, — серьезно ответил альфа, наблюдая, как трепещут черные реснички. Омежий лоб под большой ладонью становился все горячее. — Пожалуйста. — Я говорю, Леви, никто больше не тронет тебя. Никто не причинит тебе боли, а если так выйдет, он будет иметь дело со мной. — Хорошо. — Даже не переживай об этом. Ты совершеннолетний, больше никто не может влиять на тебя. Леви замолчал, и Эрвин подумал было, что того, наконец, сморил целебный сон; но прошла минута, две, и омежка вдруг вновь разлепил губы: — Я покажу вам кое-что, наверное. — Что, Леви? — с искренним любопытством спросил альфа. Но больше Леви ничего не сказал. Реснички перестали трепетать, омега задышал глубже и медленнее, ровнее. На щеках все еще оставались следы недавней истерики. Даже в подступающем сне Леви не переставал сжимать свои маленькие кулаки. Эрвин лежал рядом с ним, засыпающим крепким сном болезненно вымотавшегося и слабого человечка, который так старался казаться храбрым. Эрвин лишь смутно догадывался, со сколькими проблемами еще только предстоит столкнуться. Но, кажется, теперь он был готов к настоящей борьбе. По крайней мере, это было то, во что он верил, и он был достаточно зол, чтобы быть уверенным — его правда должна победить. _____________ Двадцать шесть лет назад — Ой, мальчики! — раздалось настолько громко, что перекрыло весь остальной шум в большом зале. Казалось, все перешептывания, нервные разговоры, смех и скрип тележек с громоздкими конструкциями притихли на фоне этого выкрика. Эрвин не обратил бы на него внимания, однако следом живенько раздалось совсем глупое: — Эрвин, привет! Эрвин застыл, нахмурив брови. Элайджа бросил на него недоуменный взгляд и остановился следом, перестав толкать их проектный столик. Где-то позади ощущалось приближающееся движение; впрочем, все вокруг здесь шевелилось, жизнь кипела горячностью трех десятков подростков, пытающихся в последние минуты получше заучить текст выступления или внести итоговые штрихи. Эрвин видел, как чей-то тщательно выстроенный из толстого картона и пластика проект повалился набок, развалившись почти до основания. Владелец конструкции, едва справившись с нервным срывом, пытался восстановить хоть что-то, но ничего не получилось: все стало только хуже, и в итоге он, смирившись со скоропостижной смертью своего проекта, с какими-то странно горящими глазами поглядел на всех остальных. Эрвин, почувствовавший неладное, встал так, чтобы закрывать собой шаткую конструкцию Элайджи. В конце концов, это то, почему он здесь — выполняя роль секунданта… ну, вернее, ассистента, да. Мальчики обернулись, и Эрвин увидел быстро направляющуюся к ним девчонку. Ее семья переехала к нему по соседству несколько месяцев назад, но он уже даже успел побывать на их семейном празднике. То было дело случая, и это был первый и последний раз, когда Смиты посещали своих новых соседей, хотя те в целом-то оказались весьма милыми людьми. Элайджа пробормотал с отчетливо звучащим в голосе нетерпеливым раздражением: — А это еще кто? Ты знаком с ней? — Моя соседка, — ответил Эрвин. — Не знаю, что она здесь делает. Хотя…. — Эрвин вспомнил ряды книжек на стенде в комнате у соседки, — наверное, тоже участвует. Правда, я не вижу ее тележки. — Она задерживает нас. Мы потратим драгоценные секунды. Все успеют подготовиться лучше меня. — Секунды, Эл. Элайджа хмыкнул и повернулся, вставая теперь боком. Он переживал стадию острого восприятия соперничества в любом виде, а Смит, тонко понимающий, в чем дело, старался это не комментировать. Это то, чему его научила дружба. Несмотря на различия, Эрвин и Элайджа отлично дополняли друг друга. Один более спокойный и рассудительный, умеющий аккуратно сдерживать нрав второго. Второй — более живой и взбалмошный — заставлял друга выйти из зоны деревянных декораций, почувствовать себя настоящим мальчиком. Именно из-за Элайджи правильно-вышколенный до стерильности Эрвин внезапно приобрел черту здорового подросткового хамства и хулиганства. Именно благодаря Эрвину большинство выходок Элайджи имели безобидный характер. Соседская девочка остановилась напротив них и улыбнулась. Эрвин улыбнулся ей в ответ. — Сначала я подумала, что обозналась, — затараторила соседка. — Но пригляделась, и вижу… О, что это у вас? Какая красота! Я Ханджи, кстати, — обратилась она напрямую к спине Элайджи. Эрвин с трудом сдержался, чтобы не ткнуть друга в бок. Элайджа, словно услышав его мысли, наконец, обернулся и бросил: — Элайджа. — Приятно познакомиться, — с прежним оптимизмом продолжила соседка. — Эрвин, ты не говорил мне, что увлекаешься химией! Если бы я знала, то предложила бы присоединиться к моему проекту. Он классный. — Ну, вообще-то, я… — У него уже есть напарник, — перебил Аккерман, Эрвин прямо-таки ощутил, как друг восхитился в своей извращенной манере этой наглости, с которой Ханджи перешагнула через него в попытке переманить Эрвина. — И Эрвин ни черта не понимает в химии. Он здесь, как реквизит. Эрвин закатил глаза. Не такой уж он был глупый, хотя увлекался все же больше историей и литературой. На то были причины, о которых никто и никогда не узнает. Отношения в семье Смитов были достаточно натянутые, какие-то нескладные. Отец много работал; как-то с раннего детства Эрвин понял, что самый верный способ привлечь родительское внимание — тяга к знаниям, поэтому интересовался окружающим миром с большей страстью, чем стоило ждать от ребенка его возраста. Его лучшими и единственными друзьями были книжки. Эрвин мог часами обсуждать с отцом исторические события того или иного периода — и тогда холодный обычно Смит-старший, казалось, видел в сыне что-то большее, чем то, о чем он вынужден заботиться. В чем-то все-таки Эрвин и Элайджа были похожи. И тот, и другой тщетно пытались завоевать расположение отцов. Даже этот дурацкий проект, на который Элайджа потратил кучу времени и сил, заставив еще и Эрвина притащиться, чтобы помогать с итоговым показом, был всего лишь такой жалкой попыткой. — Но ты, судя во всему, понимаешь, — тут же нашлась девчонка. Эрвин предостерегающе распахнул глаза, но это не помогло: уже собравшийся идти дальше Элайджа снова остановился, едва не запнувшись. — Мне бы не помешала помощь. На самом деле, э… Мой прежний напарник передумал выступать, и я осталась одна. Немного неловко вышло, но… Может быть, вы поможете мне? — С чего бы нам помогать тебе? — спросил Элайджа надменно. — У нас свой проект, мы заняты. — Ну, на каждого выделено отдельное время. — Все равно не вижу выгоды, — заявил Аккерман, как истинный потомок своих еврейских предков. — И потом, стал бы я участвовать в чем-то, что не проверил сам. Ханджи прищурилась; ее глаза за стеклами очков задорно блестели. — Я покажу тебе, как написать расчеты так, чтобы они не занимали всю доску, — предложила она вдруг. — И еще, ты отвратительно выводишь цифры. Ты левша? О, она словно знала, на что давить. — Он это писал, — проворчал Элайджа, кивнувший в сторону совершенно не знающего что сказать Эрвина. — Вот, кто криворучка. Ну, покажи, гений, что бы ты изменила. Только не на доске, я убью тебя, если ты что-нибудь сотрешь или поменяешь. Ханджи тут же вытянула свой блокнот для записей и достала ручку, деловито проходя к их передвижному стенду. Элайджа, стоило ей отвернуться, покрутил пальцем у виска, заставив Эрвина коротко рассмеяться. — Вот, смотри… — заговорила девчонка менторским тоном. Аккерман приблизился к ней и наклонился, чтобы посмотреть в блокнот, и нахмурился. Эрвин смотрел на них и улыбался, потому что они почти сразу начали спорить, сначала шепотом, а затем громче, заставляя других оглядываться на них с недоумением. Впрочем, никто не сделал им замечания и не прервал. В конце концов, они были всего лишь детьми.