Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      

Сириус: Степь, Вест

Спустя три дня

      Миновало три дня с тех пор, как Хатая Россо решил устроить своим новичкам и уже опытным номадам небольшую лекцию с показательным материалом, почему нельзя повреждать его вещи и что за это будет. Пакстон и Ринальди старались это забыть, ведь подобное они видели и не раз, но их беспокоила иная мысль: этот человек погиб из-за них. Августин утверждал, что он должен был давно вылететь из семьи, по какой причине — известно только ему. Однако это их никак не успокаивало. Он мог бы покинуть семью иными способами, без пособничества Пакстона и Ринальди, но стечение обстоятельств решило иначе.       После этого Ринальди наконец-таки понял, что его тревожило в Августе.       Во-первых, его настоящая роль в семье дона — это не автомеханик и не администратор паба, а шпик. Спиаторе подозрительно вежливо вёл себя с номадами, задавал, казалось бы, безобидные вопросы, знал о том, где Пакстон и Рин были, когда те ещё не рассказали ему, куда они идут. Он буквально знал все их действия наперёд. Ринальди будто бы уже в начале знакомства с ним подозревал, что Августа приставили к ним не зря и не потому, что он мог бы быть хорошей нянькой или куратором, а потому, что он знал, как следить за человеком и как допрашивать его, чтобы тот даже не знал о том, что его допрашивают.       Во-вторых, Август шёл на крайние меры, если дело переходило грань. Как и в случае с Пакстоном и Ринальди. Ему было нужно (а может, это была не его необходимость, а у него был такой приказ) сохранить жизнь номадам. Он не желал, чтобы те умерли по своей неосторожности, и выбрал подходящую кандидатуру виновного. Август показал, что может помочь новым знакомым или, возможно, будущим друзьям. Однако сам факт того, что он сделал, причём без видимого сомнения и сожаления, подтверждает, что Август поступал так и до этого и может сделать так с любым. Этот человек умеет подставлять людей, не выдавая себя как катализатор проблем.       Эти два факта пугали Ринальди — он сам этого не отрицает, хотя не является пугливым человеком. Просто он осторожен. Пока что его успокаивает то, что Пакстон и Рин нужны Хатаю, соответственно, и семье, и Спиаторе, а значит, не попадут в его прицел. Пока что.       Двенадцатый день пребывания в Весте начинался слегка необычно. Август готовил завтрак на всех троих. Не сказать, что Спиаторе доверял номадам до конца, чтобы устраивать с ними утренние и вечерние посиделки, как с лучшими друзьями, но готовка для них и себя стала неким обрядом, который нужно проводить каждое утро, чтобы день удался. Он хотел о ком-то заботиться, но, конечно, не думал, что это будут двое взрослых мужчин, которые сами в состоянии приготовить завтрак, а после него ещё пойти разбираться с бандитами в соседнем городе. Тем более, этого нельзя никак отрицать, эти люди делают его утро более приятным и весёлым, нежели, когда он завтракает в одиночестве или в компании домашних животных. За эти двенадцать дней он ни разу не приходил в паб в плохом настроении с самого утра — и это только благодаря двум почти незнакомым мужчинам.       Но необычное в сегодняшнем утре было то, что Пакстона с ними не было, он спал после длительных и болезненных процедур по заживлению шрамов, а Ринальди выглядел темнее грозовой тучи. Он и обычно не выглядит слишком радостным, но сегодня это было значительно виднее.       Август размешивал сахар в своём стакане с кофе, стоя спиной к Ринальди. Он посмотрел на него через плечо. Парень поднял взгляд, но не задержал его на глазах Спиаторе, а отвернулся к своей нетронутой тарелке с едой. Спиаторе поставил кружку кофе на своей стороне и принялся заваривать чай для Шредера.       — Ринальди, почему ты наложил себе только сладкое? — без особого интереса, чтобы заполнить тишину, спросил Август, кидая заварку в круглое ситечко.       — Я не могу без него. И это не просто любовь к сладкому. Это зависимость.       Рин осмотрел свой завтрак: сладкие оладьи с сиропом, две шоколадные вафли и зефир. У него защемило в горле от предчувствия сахара на языке.       — Ты не пытался с этим справиться? Ты сейчас молод, глюкоза в норме, но потом возможен диабет, лечение дорогостоящее.       — Ты меня осуждаешь? — с укором спросил Шредер; Август мотнул головой. — У меня низкая глюкоза и я не могу ничего с этим поделать, даже поедая столько сахара. Редко, когда она приходит в норму.       — Удивительно, блин. Но потом это может аукнуться. Ешь более полезный сахар и будешь чувствовать себя лучше или найди ему замену. На крайний случай посоветуйся с врачом и пей таблетки для повышения глюкозы.       — Ага, — пробормотал Ринальди так, будто всем своим тоном хотел показать, что никакого совета не-врача он не просил.       — Так, всё же ты пытался справиться с зависимостью?       — Один раз, — Августин поднял бровь, словно парень сказал какое-то недоразумение, и Ринальди улыбнулся уголком рта. — Мне так не нравилось, что я просыпаюсь и ем что-то пресное или слегка солёное, что на обед у меня какой-то суп, а не… Бутерброд с шоколадным маслом и хлопья, допустим, что я бросил эти потуги справиться с зависимостью на второй день.       — Отличная сила воли…       Ринальди вяло пожал плечами. Август был не первым человеком, который это говорит. И не вторым, не третьим, не четвёртым и даже не двадцатым. Он много раз об этом слышал, причём практически то же самое, что и говорил Август, только в иной формулировке, в том числе и врачебной. Только Шредер знал: Август говорил это просто так, зная, что его не послушают. Просто, чтобы поддержать и так натянутый разговор.       Спиаторе засыпал одну ложку сахара в чай Ринальди и повернулся к нему боком, смотря то в окно, то на угрюмо-встревоженное лицо парня. Август непроизвольно нахмурился, но попытался расслабить лицо, чтобы не выдавать своего неравнодушия.       — Что-то ты серьёзнее обычного, — сдержанно заметил Августин, мотая ложкой в кружке, хотя сахар уже давно растворился. — Что случилось?       Ринальди повернул голову, сжимая ладони в замок перед лицом. Его глаза так и говорили: «Зачем ты спросил?». Потому что ему действительно хотелось поделиться. Но он боялся своей открытости.       — Волнуюсь. За Пакстона, — бросил парень, не отворачиваясь от шпика.       Не отвечая, Август стал медленнее мешать ложкой, как бы давая Ринальди закончить свою мысль, но тот молчал. Во взгляде была недосказанность и ложь.       — Я думаю, ты не впервые видишь его в таком состоянии после процедуры. Для тебя это уже давно стало чем-то обычным, по типу сдачи крови или приёма у терапевта. Для него тоже, — Ринальди молчал, давая понять, что он сказал то, что хотел сказать. — Но если ты и правда боишься, то не надо. В новой больнице квалифицированные врачи и новая аппаратура с Адониса и Оплонида. Ему плохо сейчас, но будет хорошо потом.       Август не скрывал, что абсолютно не верил Ринальди, а парень это прекрасно видел. Сев за стол, Спиаторе придвинул чай к Рину, сам не притронулся ни к кофе, ни к вилке. Он ждал.       Шредер чувствовал, как его воля медленно трещит под молчаливым напором Августа — чего с ним обычно не случалось. Он никогда не ломался перед чужими и не испытывал потребности изливать душу. Но у этого мужчины был особый дар: его взгляд, безразлично-проницательный, будто проникал под кожу, выуживая наружу то, что годами хранилось за семью замками.       Казалось, он не допрашивал — он просто ждал, и это ожидание было весомее любых угроз. Его жесты, спокойные и размеренные, размягчали барьеры, снимали защиту. Ринальди, против своей воли, ловил себя на мысли, что хочет говорить — будто этот человек с глазами-бездной действительно способен понять и, возможно, даже помочь.       И самое опасное было в том, что это не ощущалось как допрос. Это напоминало исповедь.       — Сон был… Скверный. Кошмар. Про прошлое.       Процедив это с явной неохотой, Ринальди глотнул сладкого чая и выдохнул, словно этот глоток вытянул что-то неприятное. Август помолчал полминуты, похлопывая себя пальцем по предплечью, поёрзал на стуле, вздохнул.       — Такие сны свойственны нам, Ринальди. Каждый раз портить себе настроение из-за них — себе дороже. Это обычный сон, — говорил он голосом психолога.       — Да, но не у всех бывает обычное прошлое, которое отображается в этих обычных снах.       Замолчал. Август не перебивал его мысли своими вопросами и давал подумать, что можно сказать незнакомому человеку. Мужчина был крайне рад, что Ринальди рассказывал ему то, что обычно рассказывает только Пакстону или себе в голове, несмотря на огромное нежелание делиться переживаниями.       — Мне снились мои родители. Мой старый дом. На другой планете.       Август пожевал щёку изнутри, откинулся на спинку стула, чтобы не напрягать Ринальди слишком маленьким расстоянием между ними. Он должен чувствовать, что на него не пытаются давить. Спиаторе начал издалека:       — Ты не с Сириуса?       — Нет.       — Кто твои родители?       — Отец полукровка, мать Белая оплонидка.       Август скрыл своё удивление. Но всё же он имел в виду не расу его родителей, а деятельность. Однако он мог догадываться, кто они такие.       — Как вы жили?       Ринальди смутился и недоверчиво зыркнул в глаза Августина, но ответил:       — Хорошо. Как и обычная межрасовая семья.       Спиаторе решил замолкнуть на пару минут, так как мог напугать своим внеплановым допросом Ринальди. Он позволил ему говорить то, что парень хочет, чтобы он услышал. Шредер помял косточки пальцев, раскрыл рот, протерев языком пересохшее нёбо.       — Мне снилось, как убивали родителей. За мной бежали люди в кибер-экипировках. Когда я от них избавился, я вернулся домой. А там повсюду органы и кровь. Куски кожи. Отрезанные пальцы. Было всего много, как будто порезали не двоих родителей, а нескольких их клонов. Потом меня поймали. И тоже расчленили.       Август помял подбородок. На самом деле, он не ожидал услышать именно такой сон. Он думал, что Ринальди более… стабилен в психологическом плане.       — А часто ли тебе снятся такие сны?       — Нет, мне сны редко снятся, но иногда проскакивают подобные кошмары.       Спиаторе не задал и не захотел задавать главный интересующий его вопрос: «А не была ли эта ситуация реальной?» Он ведь ни разу про родителей не говорил, в отличие от Пакстона, хотя это можно было приписать к его немногословности и скрытости. В его биографии, внутри зашифрованных баз данных не было про них упоминания, как будто он в прямом смысле слова был рождён в пробирке без родителей. А по существу говоря, Августу не нужен был ответ от Ринальди. Только дурак мог не догадаться об источнике кошмара. И поняв, откуда растёт корень проблем, Август задал вопрос:       — Тебе до сих пор страшно?       — Да.       Оба замолчали. В тишине прозвучало урчание желудка, и Ринальди принялся аккуратно есть оладьи, словно боясь подавиться каждым кусочком. Его взгляд был напряжённым, готовым к следующему вопросу — а вопрос неизбежно должен был последовать. Спиаторе не скрывал своего намерения: он изучал Шредера как сложный прибор, который нужно разобрать до винтика.       Его интерес был холодным и методичным. Он не сопереживал — он анализировал. Каждая деталь в поведении Ринальди, каждая реакция, каждый намёк на эмоцию — всё это складывалось в схему, которую Августин мысленно фиксировал с точностью нейросети. Ему нужно было не понять, а разобрать: почему характер именно такой, почему реакции именно такие, какие триггеры управляют этим человеком. Сны, прошлое, влияние Пакстона — всё это были лишь переменные в уравнении, которое он решал.       Его взгляд оставался непроницаемым, но за этой маской скрывалась безжалостная ясность профессионала, который уже видел каркас души Ринальди — и готов был аккуратно извлечь из него всё, что потребуется.       Но ему не дали договорить. И сам он понял, что исчерпал утренний лимит вопросов к Ринальди.       Пакстон спускался со второго этажа, протяжно зевая и приветствуя собаку на лежанке. Август, пока Иберра не подошёл, склонился над столом и быстро прошептал:       — Об этом знает только Пакс и теперь я?       — И никто больше, — с намёком шепнул Шредер.       Кивнув, Спиаторе откинулся обратно на спинку стула и принялся есть, потому что у него тоже свербило в желудке от голода.       Столовую осветил луч солнца. В него как раз попал спустившийся Пакстон. Но он вовсе не выглядел солнечно. Полностью наоборот: Иберра был убитым, сонным, немытым и небритым. Несильно грязные волосы свисали на лоб, топорщились на висках и затылке, левая часть без шрама заросла щетиной, правая была без волос, но шершавая от ожогов, под единственным глазом чернел синяк от недосыпа, а сам глаз был красным не то от него же, не то от слёз. Голос звучал хрипло и совсем не похоже на весёлый и добрый голос вечно радостного Пакстона.       — Приемлемого утра, — сказал он будто прокуренным голосом, усаживаясь в кресло у окна. — Дня.       Август приветственно кивнул с набитым ртом и указал взглядом на их завтрак, как бы предлагая Пакстону поесть, но тот отмахнулся.       — Предпочту сначала посидеть, вымыться, а только потом завтракать.       Спиаторе пожал плечами.       — Как ты себя чувствуешь? — не без заботы в голосе спросил Ринальди.       Но и тут Пакстон лишь махнул рукой, отвернувшись к окну. Шредер прекрасно понял, что дела плохи. Паксу настолько ужасно, что и говорить тут нечего. Наркозная пелена в голове, создающая ощущение ватного и тяжёлого тела, всё ещё не прошла, в голове был сумбур мыслей, веки стремились опуститься, а мозг отключиться, но Пакстон держал себя в сознании. Лицо мужчины напрягалось и морщилось: он терпел проявившиеся боли после процедур, которые никак избежать нельзя.       Посидев минуты две с тупым взглядом, направленным в белое облачное небо, Пакстон с усилием встал и поплёлся, шаркая ногами об пол, в ванную.       — Будь аккуратнее и не намочи бинты, — наказал Ринальди. Но ему ничего не ответили.       Август и Ринальди доедали завтрак в тишине. В окне снова показалось солнце, засветив всю столовую бледно-жёлтым светом, неприятным и холодным. Спиаторе невольно поморщился и отвернулся от окна, чтобы лучи не слепили его. Он снова обратил внимание на Шредера.       — Пакстону хреновее обычного, — констатировал он факт; Рин просто кивнул. — Непривычно видеть его таким удручённым.       На этой фразе закончился разговор. Доев свой завтрак, Ринальди ушёл в гостиную. Там сидели два кота, которых он посадил на колени и начала гладить, успокаиваясь так и ожидая Пакстона. Изредка он поглядывал на Пульс, пробежал взглядом по голографической газете, не увидев ничего интересного, принялся играть с большим чёрным котом, имя которого он никак не запомнит, поэтому называет его просто Кот. Второй решил поскорее убраться, потому что не захотел заниматься детскими играми.       Август перебирал тарелки в раковине с рассеянной небрежностью, движения его рук были механическими, почти бездумными. Мысли его витали далеко за пределами этой кухни, в лабиринтах чужих жизней и чужих тайн. Рассказ Ринальди засел в нём как заноза — не потому, что вызвал сочувствие, а потому, что оказался интересен.       Для Августа люди были сложными, многослойными текстами, которые нужно уметь читать. И он был искусным читателем. Его интерес к Ринальди не был человеческим — он был профессиональным, почти хищным. Под внешней оболочкой степного номада, за его сдержанностью и молчаливой выносливостью, угадывался целый мир подавленных травм, невысказанных страхов, принятых решений — тот самый «скрытый ад», который так манил Августа своей сложностью.       Он не сопереживал. Он исследовал. Годы шпионской работы отточили в нём неутолимую жажду знать — не просто факты, а саму суть тех, с кем сводила его судьба. Их мотивы, их страхи, их слабости. Каждая новая душа была для него книгой, которую нужно было прочитать до конца — не из желания помочь, а из потребности понять механику человеческой природы.       Его методы были отточены до совершенства. Он не давил, не требовал — он создавал пространство тишины, в котором человеку становилось невыносимо молчать. Он слушал — не просто ушами, а всем существом, улавливая малейшие колебания в голосе, непроизвольные жесты, скрытые значения в словах. И пока его руки мыли посуду, его ум анализировал, сортировал, раскладывал по полочкам каждую крупицу информации, полученную от Ринальди.       Это не было любопытством. Это была потребность — холодная, безэмоциональная, как скальпель хирурга. Знать других — значит владеть ими.       Мысли разбились о дверной звонок. Август пошёл в прихожую, минуя панорамные окна, смотрящие на новый Вест и площадь, подошёл к автоматической двери и посмотрел на интерком. Спиаторе хмыкнул.       Большой кот спрыгнул с колен Ринальди и направился выяснять, кто им позвонил. Сам парень наклонился, чтобы видеть коридор из прихожей. Он был больше встревожен, чем заинтересован тем, кто к ним пришёл в день, когда никакой работы от дона не предвиделось. Август с кем-то разговаривал; голос был приятным и очень нежным для мужчины. Оба шли в гостиную.       Сначала Ринальди никого не увидел рядом с Августом, но, опустив взгляд ниже, он обнаружил, что там стоит совсем низкий, чуть ли не крохотный по сравнению со Спиаторе и даже Ринальди, щуплый и, будем честны, неприятной наружности (что шло вразрез с голосом) мужчина. Тут действительно подойдёт фразеологизм метр с кепкой. Рин помнил, кто он такой. Консильери Хатая Россо. Он выполняет роль не только советника, но и своеобразного секретаря и посыльного. По голосу он не узнал его, потому что ни разу не слышал, как тот разговаривает. Ещё он не понимал, почему семья (именно она является избирателем, будто в мафии царила демократия) выбрала на роль консильери именно такого человека, который больше похож на мышь в логове змей. Может, с ним легче договориться о чём-то?       — Добрый день, мистер Шредер, — консильери подошёл вплотную, подал руку Ринальди. Он не встал, но руку пожал, мужчина отошёл в дверной проём. — Где ваш друг? Он в порядке?       — В порядке.       Пакстон стоял сзади маленького мужчины, возвышаясь над ним, как над ребёнком. Консильери обернулся и уткнулся взглядом в крупную грудь, затянутую красным шрамом. Подняв голову выше, он встретился с угрюмым лицом Пакстона. Он никогда не видел его в таком расположении духа, поэтому подумал, что чему-то помешал и теперь ему хотят настучать по голове. Однако Иберра прошёл мимо и встал в гостиной, сложив руки на груди. Он совсем не стеснялся того, что стоит перед консильери в одних трениках, мокрый и неухоженный. А консильери не стеснялся осматривать его оголённую часть тела, хотя не без робости, несознательно вытащив кончик языка. Особое внимание он уделил плечам и торсу. Маленький мужчина увидел, что Пакстон с осуждением смотрит на него, поэтому проморгался, прокашлялся и наконец-то начал говорить, зачем он к ним пришёл:       — Отец попросил лично прийти к вам и обсудить ваше новое задание, которое он даёт всем новичкам, чтобы проверить, умеют ли они заметать следы, если вдруг миссия пошла по более кровавому сценарию.       Номады не поняли, в чём могло заключаться задание для них. Нет, они поняли, что дело касается уборки, но для этого у Хатая Россо есть специальное подразделение. Но вот глаза Августина сразу выдавали в нём то, что он всё понимал. И явно проходил этот этап жизни в семье дона.       — Вам необходимо убрать дом после убийства. Одежду и средства для уборки выдадут, вы будете не одни, а с профессионалами, которые проследят, чтобы вы выполнили работу хорошо, а не на отвались.       Пакстон, будто позабыв, что всё-таки этот человек близкий Хатаю Россо, спросил, не церемонясь:       — А мы чё, в документах указывали, что из нас могут выйти не только хорошие номады, но и исполнительные уборщики?       — Чистильщики, мистер Иберра. Сейчас нет заданий для новичков, но проверять ваши умения в различных ситуациях необходимо. Тем более на безрыбье и рак рыба, так? Деньги нужны любые, даже за такое задание. И вы не единственные новички, попавшие в состав этого задания. Скажу больше: каждый проходит это. Август подтвердит…       Но Спиаторе даже не кивнул.       — Сколько всего убор… Чистильщиков? — Пакстон переминулся с ноги на ногу.       — Восемнадцать человек по плану, а там могут «отвалиться». Не выдержать. Говорят, крови будет много.       — Мы многоэтажку, что ли, собрались убирать? — усмехнулся Иберра. Ринальди смотрел на него укоряющим взглядом, чтобы тот поменьше ехидничал перед консильери. Но, казалось, маленький мужчина даже не замечал этого.       — Нет, большой участок с двухэтажным коттеджем на окраине нового Веста. Грязи будет много, людей должно быть соответственно.       — А что там произошло-то?       Август тихо цокнул языком, не одобряя такой вопрос и осуждая Пакстона за чрезмерную любопытность, которая решила напасть на него именно в этот момент. Консильери поправил галстук, прокашлялся:       — Чистильщиков это волновать не должно, — мужчина замолчал, смотря на Иберру немного недоверчивым взглядом; Пакстон делал вид, будто задал совсем обычный вопрос, который можно задавать в подобных ситуациях.       Консильери уже собрался уходить, но снова обратился к Пакстону:       — Э-эм. Мистер Иберра, а как вы себя чувствуете после процедур?       — Отвратительнее некуда.       

***

      Новички и профессиональные чистильщики стояли в воротах того самого коттеджа, где нужно прибрать после бойни. Один уже решил отойти от дела. Молодой парень позеленел от обилия крови и тел во дворе и первый заполнил небольшой мешочек для мусора своей рвотой. А затем его увезли.       Пакстон и Ринальди были удивлены и расстроены потому, что тут не много грязи, а просто полным-полно всякого дерьма. Они рассчитывали справится к раннему вечеру, а тут работы до ночи. Но они ещё не видели беспорядка в доме, поэтому перестали думать о том, что вернутся домой к полуночи. А обилие крови и трупов их совсем не удивляло и не пугало.       — Ни один мускул не дёрнулся, — заметил один профессиональный чистильщик, жуя палку от леденца от кашля. — Не первый раз видите?       — Не первый. Меня больше поражает объём работы, — морщась от недовольства, ответил Пакстон.       — Ну, а ты чего думал, новичок, если семья Хатая Россо мусорит, то по полной.       — А это вообще специально подстроено для новичков, типа, сделали нам такой экзамен или что? — Пакстон взял из машины комбинезон, маску и респиратор. Резиновый комбинезон был довольно тяжёлым, а специальные сапоги на ногах жали на большие пальцы — нужного размерчика так и не нашли.       — Нет, дурачок, — укоризненно сказал другой профессионал, положив руку на высокое плечо Пакстона. — Это обычное дело в семье. Мы убираем тех, кто нам мешает, но чаще всего это происходит так — грязно и неаккуратно. А вы, ребята, чтобы такое не повторять, должны научиться убивать либо аккуратно — хотя я наслышан, что вы и пальцем никого не трогаете, — либо уметь за собой убирать в случае, если рядом не окажется нас, профессиональных чистильщиков. Да, это своеобразный экзамен на опрятность в деле, Пакс, но он не подстроен специально для вас, а просто прекрасно совпал с убийством.       Чистильщик хлопнул в ладоши.       — Так, надели одежду, швабру в руки и погнали отсюда. Мы доуберём, если вы пропустите что-то, но учтите, что вам за это уменьшат выплату, потому что вы оставляете вероятную биологическую опасность… Хотя на самом деле это нас мало волнует, мы несертифицированные чистильщики и можем убираться, как пожелаем, если это не дом семьи. Да и второй этаж в вашем распоряжении, остальное на других.       Пакстон тяжело вздохнул, будто бы его запрягли убирать сильно загрязнённую канализацию, посмотрел на Ринальди, который безразличным взглядом осматривал окровавленный двор, и двинулся вперёд. Не потому, что сам захотел, его толкнули в спину другие чистильщики.       Двухэтажный коттедж сделан в основном из светлого бетона, мраморных, очень толстых и крупных плит коричневого цвета и искусственных деревянных досок. Искусственные они затем, чтобы их не поражали паразиты, и чтобы они не гнили. Дома уже давно не делают из настоящего дерева и из-за того, что в климате Степи такие строения долго не живут, и из-за того, что на Сириусе нет деревьев, кроме Таммуза, и то они выращены в лабораториях, а не проросли самостоятельно. Деревянные доски, брёвна, панели синтезируют на строительных заводах Степи или Таммуза, делая их морозо-, водо- и огнеустойчивыми. Такой материал можно больше отнести к какому-нибудь пластику, только более крепкому и невредному, чем к настоящему дереву.       Террасы и балконы закрыты стеклянным ограждением, кое-где треснувшим от столкновения с пулей или телом. Все окна затонированы и закрыты антисолнечным покрытием. Даже вплотную не видно, что происходит в доме. К главному входу вёл прямоугольный мостик из гладкого бетона между двумя квадратными, с красной водой фонтанами. В воде правого фонтана лежало два трупа вниз головой, на спине одного были две крупные, длинные раны от, возможно, ножа, второй был цел, но, по-видимому, его утопили. В левом фонтане на спине лежало тело с простреленным виском. Дыра была ровная, с обожжёнными краями, словно стреляли огненной пулей или лазером. На лежаках в расслабленных позах — их явно застали спящими или дремлющими — ещё было два человека. Их убили очередью, так как от пола и до второго лежака была линия следов от множества пуль. Однако второй труп был ещё и со следом на шее от тонкой верёвки.       Номады в сопровождении одного чистильщика и трёх новичков прошли через автоматическую стеклянную дверь. Их сразу встретила гостиная с полом из искусственных, «вельветовых» досок лиственницы, выложенных в квадрате с мебелью и на ступенях, стены из гладких плит с имитацией рисунка шероховатого булыжника. Большие мягкие диваны без спинок из серой замши обильно залиты кровью, на одном лежала нижняя часть тела человека, верхняя сползла на пол. Панель голографического телевизора разбита в мелкую крошку и рассыпана на полу. Расколотая посуда лежала на кофейном столике. Практически все вазы разбиты, земля раскидана ногами жертв и убийц, она мешалась с кровью, создавая жидкое месиво на полу. Некоторые окна треснули от попадания в них твёрдых предметов и пуль, но пуленепробиваемое стекло выдержало и то, и другое, сделав из стекла хаотичную мозаику.       Посмотреть масштабы уборки для других не удалось, их протолкнули на второй этаж, где хотя бы коридор выглядел чистым, за исключением множества кровавых следов ботинок и разбитых, пустых ваз. Все двери были открыты, в одной комнате уже голосили чистильщики. В углу стояла аппаратура и уборочная тележка со всеми средствами для мытья и мешками для отходов, по другую сторону стояли контейнеры для мусора и для частей тела. У лестницы и входа в дом лежали дезинфекционные коврики, чтобы чистильщики не таскали грязь с этажа на этаж и во двор.       — Зайдите в ванну и переоденьтесь, — небрежно бросил чистильщик. — Вообще-то надо было у машины переодеться, балбесы.       — Так вы и не сказали, — парировал Пакстон. Чистильщику это явно не понравилось, потому что Иберра был прав. Он шмыгнул носом и спустился на первый этаж.       Номады зашли в одну ванную, трое новичков в другую, в конце коридора. Ванная выглядела очень чистенько, всё блестело и светилось, будто сюда никто из убийц не заходил.       Не снимая свою одежду, Пакстон и Ринальди надели резиновые комбинезоны. На теле они не казались такими тяжёлыми, внутри была мягкая и приятная подкладка, чтобы комбинезон не прилипал к коже и не натирал. Они соединили маску на глаза и респиратор, надели на лицо, закрыли голову капюшоном, который стянулся на границе с маской, и посмотрели в зеркало. Номады выглядели, скорее, как люди, разбирающиеся с ядерными отходами, нежели с биологическими. На руке, в браслете, встроенном между резиной и подкладкой, высветились белые параметры, где можно было включить циркуляцию воздуха, охлаждение или, наоборот, обогревание, указать, с чем человек будет работать и какими средствами.       — Откуда нам это знать? — вымученно спросил Пакстон, тыкая в то, что он хотя бы знал. — Я даже не знаю, какое средство лучше выводит кровь.       — А спросить у профессионалов? — Ринальди поправлял немного длинные рукава комбинезона.       — Не хочу.       Шредер пожал плечами и вышел из ванной. Подойдя к уборочной тележке, он выбрал сначала мешки для трупов и для мусора, а из контейнеров взял среднего размера ящик для биологических отходов. Пакстон с явным неудовольствием присоединился к нему и указал на самую первую открытую дверь.       Абсолютно белая спальня в прошлом разбавилась красными оттенками крови. Из мебели здесь была только трёхместная кровать, длинная тумба с открытыми полками и встроенный в пол диван. Два человека лежали на низкой кровати с еле работающей, мигающей подсветкой. Без звука работал неповреждённый голографический телевизор на кронштейне, напротив спального ложа, в углах шумела и трещала уже неразборчивая музыка из выбитых динамиков. Дверь на остеклённый балкон была открыта, и от середины спальни до пола на балконе шёл кровавый шлейф. За закрытыми шторами виднелись чьи-то ноги. В комнате было прохладно от работающего во всю кондиционера и весеннего ветра с улицы.       Пакстон прошёл к кровати, минуя осколки хрустальных бокалов и блюдец и самые окровавленные участки пола. Наклонившись к трупам, мужчина посмотрел им в лица. С них была снята кожа, кроме носа, губ и глаз, часть волос тоже отсутствовала и проглядывался уже череп. В животах чернели дыры будто от неширокой трубы. Эти люди изначально не лежали на кровати, их притащили из углубления, похожего на круглое, без воды джакузи с подушками, встроенный круглый диван, посередине ещё работала голография костра. След их тел шёл как раз с сидений и до кровати, третий человек, замеченный раньше, тоже был на диване, но как будто потом стал уползать от убийцы на балкон, в попытках спастись, однако умер же там от потери крови. Или его настиг душегуб.       — Трупы совсем свежие. На них только-только образуются трупные пятна, — сказал Пакстон в пустоту, но Ринальди в ответ ему угукнул. — Их убили, кажется, пока мы ехали в машине. Они заранее просчитали, чтобы трупы не стали истекать всеми жидкостями и коченеть. Поэтому консильери сказал — грязи будет много.       Иберра мотнул головой, чтобы прогнать резко ворвавшегося в него детектива, которому за попытки расследования не то, чтобы отрежут нос, а полностью срубят лицо, как и этим беднягам. Он повернулся к Ринальди:       — Давай уберём трупы и осколки. Потом займёмся кровью и испачканной мебелью.       Пожав плечами, будто ему всё равно, Шредер раскрыл первый мешок для трупа. Пакстон же взялся переносить их. Он взял первое тело, худое, однако его вес никак не соответствовал его пропорциям — оно было, казалось, равным по весу самому Иберре, а он относится к числу тяжеловесов. Тяжко ему особо не было, но он совсем позабыл, что трупы намного тяжелее живых людей. Мужичина положил его на открытый мешок, а Ринальди стал запихивать тело в него и застёгивать молнию. Со вторым повторили то же самое, и тот ощущался тяжелее, так как был довольно коренастым и выше среднего ростом. С третьим было легче. Потому что там действительно были только ноги. Остальную часть не нашли.       Номады выволокли мешки в коридор. Посидели немного на низких тумбах, чтобы перевести дух, и вспомнили, что они не знают, как поступать с трупами. Иберра нехотя связался с чистильщиками через общий канал связи:       — Куда нести трупы? — спросил он.       — Они целые?       — Двое да, третий нет. Только ноги.       — А… Эм… Что делать? — спросил он не Пакстона, а кого-то рядом. — Хер с ними. Понял. Так, новички, сейчас придут трупоносы и унесут трупы. Если найдёте ещё, то выносите их просто в коридор. Не церемоньтесь с ними и не берегите, можете в один мешок засовывать два трупа… или полтора — там как получится.       Пакстон скривился от такого неуважения к мёртвым людям и не важно, были они плохие или хорошие. Но вообще-то такое отношение к трупам в Степи абсолютно стандартное.       — Куда их понесут?       — Тц… Растворять, — кинул чистильщик так, будто этот вопрос Пакстон не имел права задавать. — Занимайся делом, нососуй.       — Кто? — непонятливо и с дерзостью спросил Пакстон. Ринальди удивился, что его друг сегодня необычно наглый и бесстрашный. Наверное, усталость и боли на него так действуют, снимая барьер с осторожности.       — Нос суёшь, куда попало, Иберра… А, да, чтобы ты мне лишний раз не мешал, скажу сразу: мебель не чистить, мы её всё равно выкинем. Её чистка лишняя трата средств. Постельное бельё, вещи подушки — всё это утилизируйте в ящик для мусора, только сложите нормально, а не кидайте всё комком, иначе места не хватит. Подушки желательно запихните в пакеты и вакуумируйте. Так они будут меньше места занимать. В мусорные пакеты кидайте только разбитые стёкла, упаковки, огрызки, окурки и подобное. Чтоб никаких окровавленных вещей там, мы это выкидываем на обычную помойку, и, если какой-то бомж найдёт в пакете кровавую тряпку и обратится в полицию, худо будет вам, а не мне.       — Если ты так говоришь, значит подобное было, — усмехнулся Пакстон.       — И не раз нас долбоёбы-новички так подставляли. Напомню, что в полиции не все прислужники Хатая… Надеюсь, вы нормальные ребята и соображаете лучше, чем ваши предшественники.       Иберра угукнул и отключился. Он посмотрел на Ринальди, потому что тот как-то неодобрительно глядел на него. Ничего не говоря, мужчина поднял бровь.       — Пакс, ты сегодня нервный. Но, пожалуйста, давай аккуратнее со словами и вопросами. Может, ты спрашиваешь, чтобы просто знать, как они работают — и не более. А они могут подумать, что ты либо на сторону сливаешь информацию, либо сам что-то хочешь устроить.       — Прости, Рин. Я сегодня плохо соображаю. Голова ватная, я не могу отойти от наркоза, поэтому и говорю, что первое попадает в мысли, и не думаю. Постараюсь просто молчать, — Пакстон улыбнулся и встал с тумбочки. — Пройдёмся по комнатам? Посмотрим масштаб работы.       Парень только кивнул.       Иные комнаты выглядели не лучше, а какие-то даже хуже. Если этот дом и будут продавать иным жильцам, то только после капитального ремонта помещений. В комнате с барной стойкой, караоке и небольшим танцполом сидел труп, держащий свои органы в руках. При смерти он думал, что сможет засунуть их обратно, однако те вывалились все на пол. Рядом с ним разлилась вода из разбитого большого аквариума, бедные скалярии, анциструсы, гуппи, рыбы-попугаи, золотые рыбки, маленькие сомики умерли на полу в стекле и крови. Пакстон собрал рыбок в пакет для биологических отходов, рассматривая каждую с таким грустным взглядом, будто это были его любимые рыбки.       В библиотеке с прилегающим офисом нашли полуживого человека с выколотыми глазами и отрезанным языком, сухожилия на ногах и руках перерезаны. Уже Ринальди сообщил об этом чистильщикам, но за человеком пришли трупоносы, упаковав его в мешок для трупов. Это смутило номадов.       Они уже не обращали внимания, в какую комнату заходят и какое обилие мусора в них, номады убирали тела заранее, чтобы потом не тратить на это время. Убийцы будто к каждому человеку выбирали разный подход умерщвления. Один труп был без головы; сама голова разрублена на две части горизонтально, часть с мозгом нашли в закрытом унитазе, будто бы убийца хотел сказать: «Засунь свои знания в канализацию». Вторая нашлась на улице под балконом. Двое застрелены пулями-иглами, двое зарезаны обычной отвёрткой, одного задушили леской от удочки. На данный момент номады увидели шестнадцать трупов. Это только во дворе и на втором этаже вместе. Из особенного было то, что все трупы имели мускулистое, спортивное телосложение, некоторое разбавленное жирком, некоторое очень высушенное, будто человек просидел на сушке несколько лет.       — Убийцы Хатая как будто заявились на вечеринку, куда их не позвали, и всех убили. Или были все вместе на вечеринке. И главное не понять, что это вообще за дом и люди, — Ринальди не ответил, потому что старался не думать о деталях преступления, мысли заняты иным. Пакстон толкнул его, чтобы всё же услышать ответ.       — Прости, я задумался. Сегодня ночью я уже видел подобную картину… и в прошлом видел, только народу было меньше. Так, что ты сказал?       — Я сказал, что мотив преступления мне не понятен. За кем и почему мы тут убираем. Я стараюсь не думать о том, что это все друзья и близкие того человека, которого подставил Август, хотя он обещался, что кроме дружков в семье мафии у него никого нет, — номады шли по коридору обратно в спальню. — Люди выглядят… обычно? Нет даже алкоголя, окурков мало, шприцов, таблеток, ампул нет, значит, не баловались вредными привычками. Кто-то постарался это всё прибрать до чистильщиков? Не думаю. Зачем тратить время на это, когда всё равно приедут убирать. Скрытых отсеков для оружия я, по крайней мере, не увидел. Может, конечно, они лучше запрятаны, находятся в подвале или на первом этаже, и всё же никаких признаков преступной организации нет. И нет документов. На видных местах, я имею в виду.       Пакстон говорил с явным намёком на провоцирующие действия.       — Жизнь тебя ничему не учит, Пакс. Мы ещё от Марлин не отделались, а ты… — тяжёлый вздох Рина пронёсся по коридору. — Я не считаю, что это наше дело. Нас не должно волновать, почему Хатая убивает… их — не буду делать поспешные выводы об их деятельности и роли в семье. Считай, что мы на день стали чистильщиками, которым вообще плевать, почему людей убили, потому что они знают, что вынюхивать что-то под носом у Россо, если их не проинформировали, это смерть. А если мы так будем делать, нам это точно аукнется, Пакс, — Ринальди взял его под локоть. — Я понял, к чему ты клонишь. Не надо искать никакие документы и улики. Тут есть камеры, они либо следят сейчас, либо будут смотреть потом. Веди себя спокойно.       — Твоя правда, Рин. Но если я увижу какой-то листочек, сделаю вид, что убираюсь, а сам буду читать его, — с улыбкой сказал Пакстон. — Когда мы решили у Марлин быть в стороне, дела потом обстояли хуже…       — Только попробуй, дурак.       Иберра посмеялся, от чего стекло маски запотело. Он взглянул на Ринальди и увидел не присущую ему встревоженность, остановил его.       — Тебе снова снился тот кошмар?       — Да. И как будто он предсказывал сегодняшний день.       — Ну, ясновидящий, давай не вешать нос и идём убираться. Побыстрее начнём, быстрее закончим.       

***

Сириус: Мёрзлые Земли, «Норы»

Настоящее время

      Николас елозил по кровати от нетерпения услышать окончание истории про то, как Пакстон и Ринальди подрабатывали чистильщиками. Он торопил мужчину, но тот даже не спешил рассказывать. Ему было неприятно вспоминать этот момент. Да, он номад. Он каждый день видит расчленённые тела, кровь, трупы, убийства и убийц. Но он человек, не лишённый эмпатии даже под вечным давлением грубости, несправедливости и вездесущего насилия. Ему было неприятно находиться в том доме, неприятно не знать в тот момент, что произошло, неприятно осознавать, что трупы людей просто растворяют в концентрированном растворе азотной кислоты, а не хоронят или, как в основном и делают, кремируют и засыпают прах в банки. Пакстона бесила бесчестность, но он не мог каждый раз на это злиться. Ему пришлось просто смириться с тем, что в Степи, да и в Таммузе тоже, иначе не живут.       — Ну, Пакс, а чё дальше-то было? Вы нашли улики? Узнали что-то у Августа? — Ник мял его руку от любопытства. — Ну давай, ты точно знаешь, что произошло! По глазам видно.       Иберра взял Николаса за нос и сжал его.       — Не лезь впереди рассказчика, малыш. Вот нас так же могли поймать, но нам снова повезло выйти из жопы чистыми, — Ник трепыхался и быстро произносил «ай-ай», мужчина расслабил пальцы, но нос не отпустил. — Так, на чём я остановился… Точно.       

***

      И всё же номадам пришлось связаться с чистильщиками, чтобы узнать, какое средство выводит оставшиеся пятна крови с не деревянных полов. Те только объяснили цвет бутылки со средством и то, как его использовать и чем протирать. Если номадам что-то было непонятно, они быстрее лезли в Пульс, чтобы лишний раз не общаться с профессионалами. Там было описано всё намного понятнее, чем объясняли эти несертифицированные работники.       Перед уборкой крови Пакстон и Ринальди собрали осколки посуды, чтобы самим не порезаться, мелкую крошку они попытались собрать тканевыми полотенцами. Далее вытерли излишки крови большими, впитывающими всю жидкость тряпками. На белом наливном полу остались разводы, которые с трудом стирались обычной водой. В уборочной тележке стояли бутылки без этикеток, их отличал лишь цвет полупрозрачного пластика и самой жидкости. Если чистильщик не пошутил, то в белой бутылке голубая жидкость предназначалась для нетяжёлых пятен крови. Как он объяснил для некомпетентных новичков, в состав входили дезинфицирующее средство и концентрированная (около сорока процентов) перекись водорода. Ринальди нанёс это средство из пульверизатора на разводы и подождал около пяти минут, пока средство не превратится в розовую пену. Все излишки вытер тряпкой из микрофибры, чтобы не повредить пол более жёсткими тканями. Повторил, пока пол не перестал пениться.       Простыни, наволочки, покрывала и подушки, как и говорил чистильщик, они собрали в пакеты и завакуумировали с помощью вакууматора. Они пропылесосили комнату, когда она высохла. Спальня была для них довольно лёгким испытанием, потому что имела гладкие, невпитывающие поверхности, кроме кровати и дивана. На второй этаж внесли аппараты для очищения и ароматизации воздуха; их было столько, сколько комнат на этаже. Закончив со спальней, номады поставили такую установку в неё, закрыв балкон и входную дверь. Через часа полтора комната будет пахнуть свежестью и цветами, а от запаха раствора, крови и смерти не останется ни следа.       В комнате с библиотекой, где нашли полуживого человека, убирались два новичка. Номады предложили им свою помощь и те согласились. Пол был из дерева, что затрудняло очистку помещения. В конце концов, все пришли к выводу, что в этой комнате пол мыть не надо — его заменят этой же ночью. Повреждённые или забрызганные настоящие книги пришлось выкинуть, мемокарты очистить и проверить, работают ли они вообще, неработающие, естественно, выкинуть. Стул из дуба с замшевой сидушкой и спинкой тоже пришлось отправить на утилизацию, при этом сломав его на мелкие обрубки. Лакированный стол удалось оттереть, но поверхность стала тусклее из-за агрессивных средств для уборки.       Один из новичков снял маску и оказалось, что выглядел он хуже найденных трупов. Пакстон отвёл его на диван и спросил, в чём же дело. Выяснилось, что юнец — ему от силы было лет так семнадцать — увидел в барной комнате расчленённый труп впервые за короткую деятельность номадом и не смог отойти от его ужасающего для него вида — из-за этого он и пошёл убирать библиотеку. Сглатывал рвоту, терпел головокружение и потел, пока не стало совсем худо. Посидев в кресле ещё две минуты, он упал, сидя, в обморок. Его унесли трупоносы. Нет, конечно, его не будут растворять, просто они также занимаются и переноской таких желторотиков. Его друг сказал «спасибо» старшим номадам и побежал на улицу. Ринальди собрал оставшийся мусор, а затем оба перешли в другую комнату.       В помещении с барной стойкой остались органы, которые пришлось убирать в мелкие пакеты для биологических отходов. Пакстон подумал о том, что Хатая мог бы их использовать, но потом вспомнил, что труп пролежал долго по меркам свежести органов и поэтому те не будут годиться для использования и продажи. Пол был тоже наливной и кровь с него очистилась быстро и без повреждений. Больше всего они провозились с осколками и крошкой от посуды, их была куча: и стекло аквариума, и кружки, и бокалы, и тарелки.       Пакстон зашёл за барную стойку, чтобы оттуда счистить мелкие стёклышки. В нижнем отсеке он заметил полуоткрытый нетбук. Посмотрел по углам, увидел только одну камеру в противоположном барной стойке углу, сделал вид, что счищает с верха стойки мусор, затем опускается ниже. Там быстро открыл нетбук и с усилием посмотрел в экран с потёкшей матрицей и с отпечатками крови. За нетбуком лежал окровавленный нож. Неужели убийце было настолько плевать, что он решил все улики оставить тут? На экране можно было увидеть лишь фрагменты слов. Из выделяющегося можно было выцепить только упоминание какого-то полковника и словосочетание «кончить их всех». Немудрено, что последнее касалось жителей или арендаторов этого коттеджа.       Осознав, что Пакстон достаточно долго сидит за барной стойкой, он принялся быстро заполнять пакет с мусором осколками и бумажками с учётом алкоголя. Он не знал, что делать с нетбуком. И от этого незнания пришла только одна мысль: уничтожить. Если он оставит его там, то чистильщики сообщат об этом Хатаю, а тот посмотрит по камерам, кто убирался в барной комнате, и вызовет его. Сказать, что он никакого нетбука не видел, будет приравниваться к смерти. С другой стороны, если чистильщики и Хатая знают, что тут где-то должен быть нетбук, они будут его искать и всё опять повторится. А если не знают, то Иберре просто-напросто повезёт.       Он взял нож, вытер его лезвие о тряпку, ей же протёр нетбук, закрыл его и пробил ножом. Такую композицию положил в мусорный мешок и отнёс в контейнер, который будет выбрасываться на обычную помойку. Как ни в чём не бывало Пакстон продолжил убираться. Но Ринальди не понравилось, что его друг долго елозил за барной стойкой.       — Пакс, — тихо окликнул он, подойдя к нему сзади. — Что ты там делал?       — Убирался.       — Пакстон, — с нажимом прошептал Ринальди, делая вид, что протирает верхние полки, до которых мог достать.       — Я нашёл нетбук. С письмом. Экран разбитый, из странного увидел только «полковника» и «кончить их всех». Понятия не имею, какой полковник, но последнее точно про трупы. Я же говорил, что без информации мы не останемся.       — Что это тебе даёт кроме вероятности, что за увиденную улику, которую видеть-то запрещено, тебя могут четвертовать? — Шредер опустился ниже, протирая и так чистую стену, он говорил агрессивным шёпотом.       — Вероятность узнать, что здесь произошло! — буркнул Пакстон.       — Иберра, боже мой, это тебя волновать не должно! Ты этих людей даже не знал, зачем тебе вынюхивать, почему их убили?!       — Потому что дело пахнет ужасной чернухой! — Пакстон тащил большой пакет с мусором в коридор. Ринальди решил ему помочь, чтобы на камерах не было видно, что они разговаривают.       — А какое дело в семье дона не пахнет чернухой, Пакс? — Шредер не смотрел на него, но Иберра чувствовал, что он скорчил просящее лицо. — Прошу тебя, угомонись, ради всего.       — Я… Не могу. Не могу после того раза быть ни причём. Меня смущает, что все люди были в хорошей форме. Одежда обычная, Пульсы номерные, но что-то мне подсказывает, что эти люди могут быть из… наших.       — Из наших? Нашей профессии? — Пакстон кивнул. — Ну… Чёрт.       Номады запихнули большой пакет с мусором в контейнер. Каждый взял по одному ящику и начал спускать его на улицу к мусоровозу. Небо было уже в ранних звёздах, город загорался огоньками окон, у ворот скопилась большая гора широких мешков, сложенных со смешением в полмешка. Трупы.       За воротами их встретили курящие чистильщики, юнец без сознания на перевозке и его друг, водители мусоровозов и трейлеров для персонала. У номадов приняли контейнеры. К ним подошёл один чистильщик, тот, что больше всего ехидничал и огрызался.       — Крепкие ребята. Можете заканчивать, вы достаточно прибрались. Дальше будем убираться мы и ремонтники. Комбезы в ящики, а сами помойте руки и лицо в машине, потом вас отвезут в санитарный отдел. Там помоетесь.       Номады развернулись налево и пошли в трейлер, где перекусывал, умывался и отдыхал персонал. Дойти им не удалось, потому что «грубиян» их снова окликнул. А точнее Пакстона.       — Эй, шрамированный, а чё ты за барной стойкой рылся?       Иберра повернулся к нему со спокойным лицом.       — Мусор счищал, а что? — в голосе не было ни грамма лжи, будто он и правда собирал его.       — Чё-то ты долго рылся там.       — Так я и недорылся. Там дохрена стекла было, сам глянь, — Пакстон машинально показал на дом.       — Не, спасибо, пусть желторотики вычищают эту труху. Я по более сложным загрязнениям, — чистильщик пожевал сигарету в зубах. — Расслабь жопу, верю я тебе.       Пакстон недовольно усмехнулся. Оба зашли за трейлер и сняли свои комбинезоны, у машины стояли контейнеры, в которые нужно было их сложить. Иберра с радостью выкинул одежду в ящик, затолкнув её поглубже ногой. В трейлере пришлось разуться, чтобы не испачкать пол окровавленными сапогами. На полке лежали старые-добрые ичиги, которые Пакстон и Ринальди с удовольствием надели. В туалетной комнате два на два уместились раковина и туалет. Номады с усилием вытирали руки и лицо, хотя те не были ничем испачканы. Для верности они протёрли их концентрированными спиртовыми салфетками.       В трейлере было тихо, никто, кроме номадов, тут не сидел, поэтому они устроились на диванчике со столиком, где стояли неоткрытые банки с холодным кофе и чаем. Рядом лежала записочка с надписью «на одно рыло — одна банка» и злой смайлик. Пакстон пожал плечами и взял банку с травяным чаем. Она с шипением открылась и под это шипение резко затормозила какая-то машина, а чистильщики всеми нецензурными словами поливали грязью водителя. Ринальди выглянул на улицу и увидел идущего к ним Августина. Он был уставшим и недовольным.       — Собирайтесь. Отвезу вас в санитарный отдел, а там домой.       — Зачем ты за нами приехал? — с интересом спросил Пакстон, залпом выпивая банку чая.       — Затем, чтобы заранее узнать, что вы ничего не натворили.       Август потыкал на часы и кивнул в сторону машины. Ринальди сразу же вышел за ним, потому что никаких вещей при себе не имел и собираться ему не нужно было, а Пакстон поторчал у стола с банками. Улыбнувшись, взял одну с кофе и выбежал за другом. Сев в ароматно пахнущий мускусом салон, Иберра вручил Августу кофе и тот тихо поблагодарил его, тоже осушив её одним глотком. По-видимому, он ни капли не помог.       

***

      Поездка от коттеджа до отдела, а затем до квартиры Августа в целом заняла час. В санитарном отделе номады вымылись до такой степени, что кожа покраснела и начала скрипеть. Минус был в том, что из моющих средств было хозяйственное мыло, жёсткая мочалка и прохладная вода, пахнущая хлоркой. У Ринальди начался несильный зуд, из-за чего он поторопил Августа. Он планировал заново помыться уже нормальным гелем для душа и намазать кожу увлажняющим кремом. Пакстон подумывал только перемыть голову, так как от хозяйственного мыла волосы были, как солома. Напоследок в санитарном отделе им дали антибиотики, которые нужно пропить четыре дня. На этом их однократная подработка уборщиками места преступления закончена.       В квартире уже ждала еда из доставки. Август отказывался сегодня готовить ужин, потому что смертельно устал от работы и документации. Хатая разбушевался из-за того, что отчёты от других сотрудников были заполнены неверно, и повесил перепись на Августина, так как считал его более организованным в этом деле. Дома, как назло, орали и бесились домашние животные, ожидающие и свой ужин тоже, а в холодильнике и на полках ничего для них, кроме сухого корма, не было. И то корм был кошачий, а для собаки он не очень подходит. Лишние пятнадцать минут Август потратил на заказ продуктов и доставщика, который перепутал заказы и бегал вниз за нужным пакетом. Спиаторе удивлялся, что Хатая всё никак вместо людей не купит роботов для доставки. Они были надёжнее.       После не очень вкусного ужина Пакстон ушёл наверх. Его клонило в сон, хотя он не любил спать после еды, но только он лёг на подушку, как мозг просто отключился. Ринальди сидел в гостиной, смотря в потолок, а Август разговаривал по Пульсу с Хатаем, который сумел поднять ему настроение крепкой похвалой: все документы были заполнены идеально. Россо дал Спиаторе один лишний выходной и премию. Этого хватило, чтобы Август перестал злиться на всё окружающее. Закончив разговор, он пришёл в гостиную и устроился в кресле мешке, смотря на имитацию огня в прямоугольной выемке в полу. Было идеальное мгновение продолжить тему утреннего разговора.       — Как вы себя вели? — спросил Август тоном заботливого отца.       — Очень хорошо, как в детском саду, в песочнице, где надо было убирать игрушки за младшей группой, — повторил Ринальди тон голоса Пакстона.       — Понабрался у Иберры шутеечек… — улыбнулся Августин. Через минуту спросил уже серьёзным голосом. — Тяжело было?       — Да, — лицо Ринальди дёрнулось, как дёргается лицо человека, который хочет заплакать. Глаза Рина всё же были сухими.       — Почему?       — Вспомни, что я тебе утром рассказывал, — Август облокотился на руку, закрыв ею рот, кивнул. — Место преступления точь-в-точь было как во сне. Ну, за исключением, конечно, образа трупов и помещений.       Спиаторе ничего не ответил. Сейчас он не знал, что стоит говорить.       — Всё то, что я увидел, напомнило мне, как убивали моих родителей, — тихо начал Ринальди, уложив свою голову в ладони; Август даже не двигался. — Мне было десять. Мы жили в доме на отшибе. Не потому, что были отшельниками, а потому что моим родителям понравился пейзаж — да, всего лишь из-за этого. Поэтому, когда заявились убийцы, об этом никто не узнал. Моих родителей словили у меня на глазах. Меня связали и заставили смотреть. Их резали, как скот. Но они не вскрикнули. Они просто плакали и смотрели на меня. Потом меня увезли в город, в машине я смог вытащить руки из наручников, кожу стёр в мясо.       Ринальди оголил свои руки и указал на тусклые шрамы по кругу запястий.       — Ещё видно… Я разбил окно прикладом пистолета из ящика с оружием, на котором я лежал. Вывалился из машины и побежал в подворотни города. Пистолет был даже не заряжен… Но я его так и не использовал, кстати. Да и в тот момент не умел. Погони не было или я просто успел смыться, потому что бежал в страхе слишком быстро. Никто не обращал внимания на грязного, окровавленного, испуганного мальчика. В пригороде таких было много и чаще всего они умирали. Вот и остальные думали, что я такой же.       — Но ты таким не был? — только и спросил Август. Он знал, что Ринальди не нужны лишние слова поддержки.       — Мог бы быть.       — Не стал им, потому что тебя спас Пакстон?       — Да, — Ринальди улыбнулся. — Именно из-за него.       — Расскажешь?       Шредер убрал голову с ладоней, но не выпрямился, посмотрел на Августа. У того не было любопытного взгляда, как обычно бывает в таких ситуациях, но и отстранённым он не выглядел. Так смотрят врачи или дознаватели.       — Постараюсь. Прошло два с половиной месяца, как я бродяжничал по переулкам. Забыл, как разговаривать и как вести себя с людьми. В руках всегда был ножик. На тот момент я уже троих убил. Конечно, за еду и укромное место. Родители отдали меня в секцию по самообороне, и в тот момент я не пожалел, что не пропустил ни единого дня и ходил на внеурочные. Естественно, мне было тяжело тягаться с огромными мужиками-бродягами, но нож, отсутствие алкоголя и иных средств в крови и юность решали всё. Когда я встретил Пакстона, то подумал, что и тут они решат. Я выслеживал его где-то час, от его машины до тупика. Понял, что напал на след… богатой добычи. Еды у него не было при себе, зато водились деньги. Он был одет слишком хорошо для пригорода, к тому же его акцент выдал в нём не уроженца моей планеты.       — А вы не с одной планеты? — перебил Август.       — И не с одной системы, — заметил Ринальди. — В конце пути он шёл в тупик — я это знал, потому что выучил всю карту переулков. А когда пришёл в него… там никого не было. Я расстроился и из-за этого пропустил момент, когда меня прижали к земле. Несильно, но двигаться я не мог. Он спросил, зачем я за ним хожу, а ответить я не смог, потому что за два с половиной месяца забыл, как звучит мой голос и как говорить.       Рин медленно улыбнулся. Эти воспоминания, несмотря на испытанный стресс, всё же были тёплыми. Он встретил человека, который стал для него всем после родителей.       — Так как он держал меня некрепко, я толкнул его ногами, попытался пырнуть — не смог, он выбил мой ножик. Тогда я просто вытянул у него кошелёк из кармана и побежал. Несмотря на длинные ноги Пакстона, всё же я бегал и бегаю быстрее. Смог оторваться. Но на этом я не планировал останавливаться и пошёл к его машине. У мусорки нашёл осколок стекла на замену ножу. Машина закрывалась на электронный ключ, поэтому взломать её никак не удалось. Я дождался, когда он подойдёт и разблокирует её, чтобы влезть в неё. Он из разряда тех людей, что открывают машину, когда сами находятся ещё в пяти метрах от неё, но я не стал рисковать, пока не удостоверился, что он не смотрит. Пакс залип в Пульс, и я нырнул на заднее сидение. Он сел, и тут я заметил, что на индикаторе горит сигнал, что правая дверь машины неплотно закрыта…       — Ринальди! — укоризненно сказал Август. — Ну что за оплошность? Не будь там Пакстона, я бы разочаровался в тебе.       — Я не хотел шуметь! Если бы я хлопнул дверью, это бы его привлекло, так?       — Дверь можно было дёрнуть, и она бы закрылась.       — А… Ты прав. Всё же я этого не сделал. Пакс понял, что что-то не так, но не успел повернуться. Я накинулся на него, пытаясь перерезать ему горло, укусил его за ухо — этого сейчас не видно, потому что оно сгорело, а так я раскусил его. Меня затошнило от вкуса крови, и я слишком расслабился. Пакстон перетянул меня на переднее сиденье, открыл дверь и выкинул на асфальт. Вытащил из руки стекло и взял меня за шиворот. И тогда я испугался, меня вырвало, и я начал плакать. Иберра, добрый болван, не смог на меня накричать и просто сидел, смотрел, потому что не знал, что делать.       Шредер на мгновение замолчал, вспоминая, в каком отчаянии он был.       — Я беспрерывно и громко рыдал минут… десять? Не знаю. Благо на улицах это было нормой, и никто не подошёл. Ему стало уже не по себе, и он потащил меня обратно в машину. Я забился в другой угол заднего сиденья, а он смотрел на меня. Когда увидел руки, понял, что я был заложником, осмотрел одежду и сразу спросил, где мой дом, потому что на мне была замызганная пижама. Я ничего не ответил и продолжил хныкать. Пока я не успокоился, он не лез ко мне с расспросами и обрабатывал мне руки, — не скрывая волнения, Рин поглаживал свои шрамы на запястьях. — Потом я ему сам сказал, что дома у меня больше нет, родителей убили у меня на глазах и два месяца с половиной я уже брожу по улицам. Тогда он ещё больше сострадательным был, чем сейчас, поэтому… Он обнял меня и отвёз в свой номер в гостинице. Я намылся, наелся, наспался и прошло время отвозить меня в детдом. Но я чуть ли не дрался с ним, чтобы он оставил меня с собой. Что-то… что-то я ощутил в нём. И после этого я был его маленьким попутчиком.       — Это удивительная история. Пакстон действительно человек с большим сердцем, раз в такое время взял к себе на попечение беспризорника, коих полно в мире. И он не побоялся, что ты можешь его прикончить уже в гостинице или обокрасть, — Август улыбнулся. — Вы как два магнита с разноимёнными полюсами. В какой-то момент раз — и соединились, будто так и надо.       — Я сам рад, что всё закончилось именно так. Пакстон единственный человек, которому я обязан жизнью. Даже в первый день нахождения с ним в гостинице я не стал бы пытаться его убить, потому что я понял, что этот человек ко мне добр так же, как и мои родители. Только с ним я снова обрёл это чувство безопасности, как в моей семье. — Шредер хмыкнул. — Такой безопасности, которая может быть у номадов.       Август встал и сел рядом с Ринальди. Парень не разгибался, поэтому Спиаторе положил ему руку на спину, как бы выражая в этом действии поддержку. Шредер с натяжкой улыбнулся и сжался — ему не нравилось. Мужчина убрал руку, чтобы не напрягать его.       — Ринальди, прости за допрос, но… Кое-что меня смущает, и я не хочу, чтобы между нами были какие-то недомолвки, — парень внимательно слушал. — Пакстон действительно и выглядит, и ведёт себя, как эмпатичный человек. Исходя из твоего рассказа, он и тогда был таким. В нём слишком много добра и сострадания для этого мира. Но ты… Ты пережил лютые ужасы и почти что продолжаешь их переживать, только уже во взрослом возрасте.       — К чему ты клонишь? — поторопил Шредер.       — Как ты на самом деле относишься к убийству? Мы уже говорили на эту тему с Пакстоном, и он расфукался, говоря, как он ненавидит пускать кровь. А ты?.. — Августин выдохнул, будто собирался сказать правду, о которой никогда не говорил. — Ты же… Ринальди, и так понятно, что ты перенял этот «принцип» у Пакстона, лишь бы быть рядом с ним. И он это понимает. Но на деле… кто ты, когда он не видит... но знает?       Ринальди не ответил сразу. Он отвёл взгляд, уставившись в какую-то точку на стене. Но в глазах, таких обычно холодных, промелькнула тень — не раскаяния, а чего-то более сложного. Глубокой, застарелой усталости.       — Я глазом не моргну, — его голос прозвучал тихо, ровно, без единой дрожи. — И не пробужу в себе никакую совесть, если кого-то убью. Мне плевать, — он сделал паузу, и в этой паузе повисло всё: годы насилия, грязь, кровь и принятые решения. — Это просто действие. Инструмент. Иногда — единственный, который работает.       Он медленно перевёл взгляд на Августина, и теперь в его глазах читалось нечто иное — не защита, а признание.       — Но мне не плевать, — он произнёс эти слова тише, но отчётливее, — на то, что он подумает. Если он снова увидит. Если в его глазах появится этот… этот взгляд. Снова.       И в этих последних словах была лишь тяжёлая, неизбывная горечь от осознания той пропасти, что всегда лежала между ними. Пропасти, которую он мог пересекать со всей своей холодностью, но где на другом берегу его всегда ждал Пакстон — с его болью, его принципами и тем самым взглядом, который Ринальди, при всей своей броне, до сих пор не мог вынести.