Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      Вскоре после выхода из резиденции Пакстон и Ринальди вернулись в квартиру Августина. По дороге домой никто из них не сказал и слова, не кинул косого взгляда. Снова. Они шли молча, будто чужие люди, которых попросили побыть вместе по какой-то причине.       В квартире их ждал Август. Сегодня он планировал устроить себе выходной, по крайней мере, от деятельности в пабе, но никак не от любой работы от Хатая Россо. Уже на пороге Спиаторе заметил по лицам номадов, что случилось что-то неприятное.       Пакстон и Ринальди, пройдя молча на кухню, сели на противоположные стулья у круглого обеденного стола, хотя раньше всегда сидели вместе. Август стоял у раковины, облокотившись на неё спиной, ожидая информации от номадов. Пакстон начал издалека: Августу, им с Рином и Йохану нужно обыскать квартиру Раду на наличие улик. Август удивлённо и с усмешкой спросил, по какому случаю это нужно сделать. Иберра вкратце, но не упуская действие Ринальди, рассказал о том, что произошло в спальне Россо. Шредер виновато опустил глаза и лишь изредка поднимал их, чтобы убедиться в том, что Август не смотрит на него, как на предателя. Спиаторе, к слову, вообще на него не смотрел, так как был не удивлён этому; он помнил о словах Ринальди: парень глазом не моргнёт и не пробудет совесть, если кого-то убьёт. Однако осуждение Пакстона всё-таки совесть в нём пробудило. Этого-то Рин и боялся.       Август больше был удивлён тому, что его подозрения по поводу бесхребетного, по его мнению, Раду подтвердились. А состояли они в том, что всё-таки номад не такой мягкотелый, как казалось, и что он действительно может добраться до Хатая. Он не смог не согласиться со своими мыслями, что Раду либо счастливчик, либо профессионал, раз смог проникнуть в закрытый сектор резиденции мафии. Он мог бы убить Россо, если бы много не болтал и не выслушивал дона. Тогда бы точно никто не успел нарушить его планы и, возможно, он бы успел скрыться, но он решил сделать драматическую паузу и рассказать, почему хочет возмездия. И за это поплатился тем, что его прервали. Всё-таки он был удачливым глупцом, подумал Август.                     Вечером того же дня Августин с номадами прибыли в высотное здание нового Веста, к квартире Раду, где их ожидал Йохан. И снова Спиаторе не услышал от Пакстона и Ринальди ни словечка, адресованные друг другу: они молча сидели на заднем сидении его машины и пялились в противоположные окна. Из них двоих больше обиженным и разочарованным выглядел, конечно, Иберра, и Август понимал, почему: они перманентно условились, что никто из них не убьёт человека, если тот не представляет для них или общества опасности, даже будь он просто по характеру ублюдком. Это сделают другие, но никак не они. Ринальди эту договорённость нарушил несколько раз.       Здесь оба были и правы, и виноваты одновременно. Пакстон не хотел ворошить в памяти ту роковую ошибку, что навсегда изменила его — ошибку, стоившую жизни человеку, который был кому-то нужен. Для него чужая жизнь — не просто слово; за ней всегда стояли те, для кого она была ценностью. Ринальди же, напротив, давно переступил через это. Он плевал на философию и мораль, когда на кону стояла его собственная шкура. Для него чужая жизнь значила ровно столько, сколько пепла от сигареты — ничего. И только ради Пакстона он старался оставаться человеком.       Ситуация с Раду стала для них обоих треснувшим зеркалом, в котором отразилась вся их противоречивая сущность. Что было бы, если бы ни один из них не нажал на курок? Остались бы они живы? Или Россо прикончил бы их сам? Никто не знал. Но именно в этот момент их пути разошлись — не в действии, а в его цене. Для Пакстона это стало ещё одним шрамом на совести. Для Ринальди — просто ещё одним эпизодом в череде выживания.       Добравшись до нужного этажа на лифте, Август и номады подошли к Йохану, одетому при параде. Спиаторе поздоровался с ним рукопожатием и словами, а Пакстон и Ринальди лишь кивком головы. Полковник выдал им силиконовые перчатки, которые все четверо натянули на руки, прежде чем открыть дверь ключ-картой и войти. Йохан прислонил карту к считывателю, дверь съехала в отсек и впустила людей в коридор.       У Раду была двухкомнатная квартира, обставленная маленьким количеством мебели и предметов интерьера. Казалось, после её покупки он не делал ремонт для себя, так как все комнаты так и оставались серыми с изначальным белым наливным полом. Лампочки на потолке висели на проводах, а не были вставлены в нужные отверстия, некоторые розетки не были доделаны и вместо них осталась только ровная, круглая дырка.       Ванная комната была без двери, поэтому прямо со входа можно было увидеть унитаз; она была вовсе бетонная, везде торчали трубы и шланги от шатающейся раковины и базовой ванны, которая устанавливалась в каждой квартире при планировке дома.       Гостиная вбирала в себя открытую, напольную вешалку с двумя куртками, тремя футболками и одной парой штанов. Под телевизором на кронштейне, выключенного из сети, стояла тумба, которая сразу привлекла внимание Августа. Он открыл все три ящика и только в одном увидел вещи: нижнее бельё и несколько пар носков базовых цветов, два остальных ящика были пыльными и пустыми. Напротив телевизора стояло кресло, дорогое и дизайнерское, что выбивалось из общего вида комнаты. Вся кожа кресла покрылась толстым слоем пыли. Раду либо не сидел на нём, смотря телевизор, либо сидел на полу, боясь испортить кресло своим телом. На голых стенах висели абстрактные плакаты, разбавляющие серость комнаты. В углу гостиной была дверь в другую комнату.       Спальня тоже была без косметического ремонта, холодная и серая, будто комната в заброшенном только строящемся здании, однако мебели было больше: кровать в виде надувного матраса с натянутой простынёй и накинутым пододеяльником без самого одеяла и множество шкафов и тумб без наполнения, за исключением бумажек. На полках и в ящиках лежали документы из больницы, выписки из медкарт, результаты анализов, чеки из медицинского центра в Палладиуме, договора с клиентами от Россо и тюбики клея.       — Он то ли очень заботился о своём здоровье, то ли болел и отслеживал прогресс болезни, — сказал Августин, рассматривая документы. — Я соберу бумажки и изучу их.       Спиаторе начал методично складывать документы в подготовленную папку для бумажных улик, удивляясь дорогостоящим чекам, но не удивляясь, почему Раду оказался в семье мафии — ему нужны были деньги на лечение и проверку здоровья.       Йохан осматривал внутренности тумб рядом с компьютерным столом. Только два ящика были заполнены и снова медицинскими обследованиями. В одном он нашёл толстую медкарту на имя Раду Викол. Он отдал её Августу, но тот не стал её убирать, а положил на край матраса, чтобы потом прочитать её на месте.       Пакстон и Ринальди бесцельно шныряли рядом, не зная, что им делать и что им искать. Спальня для двоих была крохотной, а для четверых и подавно; к тому же они не хотели мешаться, поэтому ходили по гостиной и осматривали голые стены, будто на них может быть что-то важное для расследования. От нечего делать Пакстон залез в ящик с носками и начал там рыться.       В спальне Йохан приподнял надувной матрас, одновременно послышался звук упавшего предмета. Под ним, кроме пыли и выпавших волос, ничего не оказалось. Полковник опустил его обратно и отодвинул от стены — и там ничего не было.       — Эй, вы что там делаете? — Йохан подумал, что предмет упал в гостиной; акустика всё же здесь ни к чёрту.       — Я коробку уронил, — крикнул Пакстон. — Была в носке.       — И что там?       — Ничего, что могло бы пригодиться. Жен… женское колье с рубином… с подписью «жене», — Пакстон выдохнул с тоской, перейдя на шёпот. — У тебя была жена… Рин…       Только и смог произнести Иберра. Шредер не повернулся, смотря на плакаты задумчивым взглядом. А внутри него работала мясорубка его совести.       Йохан лишь недовольно цокнул и принялся донимать компьютер. Сев на стул, он сначала осмотрел его: техника была старенькой модели, с большим системным блоком двадцать в длине, двадцать пять в ширине и десять сантиметров в глубине (нынешние персональные компьютеры могли буквально уместиться в карман). При включении сильно шумели запылённые вентиляторы, но после полной загрузки системы они утихли, наполняя комнату лишь тонким шумом движения лопастей. Рабочий стол был так же пуст, как и вся квартира, на экране были только две иконки: браузера и параметров компьютера.       Йохан открыл вкладку с установленными программами и кроме изначального системного софта ничего не увидел. Памяти на компьютере оставалось очень много, в папках он не нашёл ничего провокационного, даже в скрытых папках были просто системные файлы. История браузера была чиста, в том смысле, что Раду открывал совсем обычные сайты, начиная от погоды, заканчивая быстрыми рецептами для завтрака, на экспресс-панели были только вкладки с медицинскими учреждениями и видео-хостингом, в котором не было вообще никакой истории, будто бы Раду им никогда не пользовался. Йохан тихо посмеялся и помассировал глаза.       — Господи, да он просто прилежный гражданин и самый скучный номад, которого я когда-либо встречал. За исключением, конечно, того, что он попытался сделать, — Йохан откинулся на спинку стула и посмотрел на озадаченного Августа. — У него даже в истории поиска порнухи нет.       — Йохан. По себе людей не судят, — с каменным выражением лица съехидничал Августин. — Отдадим комп нашим программистам и хакерам, пусть покопаются глубже, не всё можно удалить и скрыть, если, конечно, он сам не умеет удалять всё из глубин системы. К тому же надо осмотреть его Пульс.       — При нём не было ни Пульса, ни смартфона, ни даже чёртового кнопочного телефона. И сколько раз его видел, никаких средств связи с ним не было. Мы еле упросили его носить Пульс семьи мафии, который хорошо отслеживается и проверятся, да и там ничего тёмного не было, — Йохан пожал плечами. — Не знаю, он номад «старой закалки»? Обсуждает всё лично при встрече, Степь помнит наизусть, поэтому карта не нужна, на случай если заблудится, использует бумажную, со своими общается только с глазу на глаз… В настоящее время так работать тяжело и клиентам, и современным номадам.       — И безопаснее, если он постоянно ведёт чёрные дела на стороне, — отметил Август.       Йохан молча кивнул и встал со стула. Оба вышли в гостиную, где бесцельно шатались номады, двигаясь спинами друг к другу.       — Эй, Ринальди, иди пошарься в спальне, может, чего найдёшь своим свежим взглядом и головой, — приказал Йохан. Шредер пару секунд постоял с видом, будто ему не стоит приказывать, однако потом молча двинулся в спальню.       — Йохан, посмотри на меня, — Август глядел на полковника с презрением. — Йохан! Ты, блин, пил, что ли?!       — Твои коктейли в пабе, Август, очаровательны и вызывают зависимость… Но я выпил стаканчик, того голубенького, с кислинкой…       — Попрошу Россо закрыть тебе доступ в мой паб. Негоже, чтобы такая малолетка, как ты, спивался у меня.       — Я старше Ринальди! — с наигранной обидой воскликнул Йохан.       — Он старше тебя мозгами! — выкрикнул Август, толкая полковника в сторону кухни. — Идём туда, болван. Пакстон, подсоби нам, пожалуйста.       Иберра кивнул и направился за Спиаторе на кухню. Кроме электрической плиты с двумя конфорками и печью, холодильника, раковины и походного стола со стулом ничего не было. Окно занавешено тёмной шторой. Холодильник был полупустой: в нём хранились только консервы. Морозилка содержала в себе наросты льда и снега.       Август указал на холодильник и кивнул Пакстону, оба взялись за него и начали тащить на себя, царапая наливной пол. Йохан вопросительно смотрел на мужчин, стоя у запылённого окна. Август остановился и принялся изучать стену и пол за холодильником, но не нашёл там ничего интересного. Только загнанные туда монетки и остатки еды, уже неизвестно какой, потому что она стала чёрная.       — Так, Пакс, мы с тобой немного наклоним холодильник, а ты, Йохан, посмотри днище. Вдруг там что-то прилеплено или спрятано.       Полковник пожал плечами. Пакстон и Август наклонили холодильник на сорок пять градусов, внутри перекатились банки. Йохан обошёл их и осмотрел низ. Ничего примечательного не было, только наклейка с серийным номером и годом производства. Парень мотнул головой, и мужчины поставили холодильник на место, придвинув его к стене.       Электрическую плиту Август не отодвигал, а просто накренил на себя и в сторону, чтобы Йохан мог осмотреть дно и там. Снова ничего. Никаких улик, ни в одной комнате. Они вернулись в спальню с озадаченным и удручённым видом. Ринальди рылся в компьютере, изучая электронную почту Раду: медицинские заключения, обычные рассылки, спам с разводом на деньги и имущество. Август встал рядом с Шредером, смотря в монитор.       — И как успехи? — спросил он с угасающей надеждой.       — Никак. Пусто, — коротко ответил он. — Вы смотрели его карту? Почему так много анализов и почему они сдавались максимум через каждые три дня. Это не кажется странным?       — Может, ты и прав, беловолосый, но к делу это точно никакого отношения не имеет, — ответил Йохан.       — Может, и имеет, Йохан… Я гляну.       Август взял медицинскую карту с кровати. Рин глянул на то место, где она лежала и заметил под натянутой простынёй неровный край приклеенной вставки с подтёками от жёлтого клея. Шредер стянул со шкафа тюбики и открыл их, слегка надавливая. В них клей тоже был жёлтый. Парень слез со стула и одёрнул простыню с резинкой. Вся верхняя часть надувного матраса была усеяна резиновыми вставками разных цветов, приклеенных на такой же жёлтый клей, что лежал на шкафу. Йохан нахмурился, подошёл к матрасу и наклонил его — что-то снова перекатилось на другую сторону. Полковник хмыкнул.       — Значит, мне не послышалось.       — Что не послышалось? — спросил Август.       — Что что-то упало внутри матраса. Я сначала подумал, что это в гостиной и поэтому спросил у Пакса, что это… И у него совпало так, что он уронил коробку.       — Если что-то кажется, надо повторно проверять, Йохан, даже если это с чем-то совпало, — с порицанием сказал Август. — Хреновый из тебя сыщик.       — Из тебя тоже, потому что ты не услышал шума, а вставки увидел Ринальди, — парировал Йохан, на что Августин ничего не смог ответить.       Полковник взял миниатюрный ножик из кармана и, не церемонясь, проткнул им матрас, вырезая большое отверстие. Откинув лоскут из поливинилхлорида, он увидел кожаный дневник. Обычный дневник, который люди могли вести лет так триста назад, а то и больше, потому что ещё тогда мир был полон технологий, которые заменили все бумажные носители любой информации. Однако дневники, тетради, блокноты и обычная бумага были и есть безопаснее для данных, чем цифровые, потому что любой электронный носитель можно при желании взломать.       Открыв первую страницу дневника, Йохан вскинул брови. Он думал, что буквы будут напечатаны хотя бы на принтере и просто собраны в целый дневник, однако весь текст был выполнен вручную аккуратным, изящным и понятным почерком, который сейчас встретишь у единиц. Дневник сам был толстенький, набитый листами, исписанными этим же почерком, иногда попадался совсем другой, на иной бумаге, будто писал иной человек. Дневник начали вести двадцать два года назад. Первые строчки дневника гласили, что Раду начал работать номадом, бросив колледж за ненадобностью.       — Да ну нахрен, что за старый пердун, — фыркнул Йохан, вертя в руках потёртый кожаный дневник. — Двадцать два года назад вести бумажные записи было уже анахронизмом, а сейчас и подавно. Жуткий тип…       — Вполне обычный, Йохан. Если он действительно был причастен к делу с конвоем, находясь у нас на службе, то системность в записях неудивительна, — невозмутимо ответил Август, не отрываясь от изучения медкарты.       — Но он вёл это… это… — Йохан пролистал последние страницы, — …до сих пор. Последняя запись два дня назад. В эпоху нейрохроников, облачных логов и заметок в Пульсе!..       — Нас не интересует его любовь к ретро. Может, он записывал, чтобы не забыть. Или чтобы не запутаться в собственной лжи. Некоторые до сих пор ведут дневники, чтобы фиксировать ошибки — свои и чужие. Для кого-то бумага — единственный надёжный слушатель, не подключённый к сети, — Август забрал книгу из рук полковника. — Нам нужен только период его службы в семье. Остальное — белый шум.       Йохан поднялся с колен, скептически хмыкнув:       — В наш-то век? Бумажные дневники… Это как носить кеды в космопорту.       — Люди бывают странными. Особенно те, кому есть что скрывать, — Август провёл пальцем по шероховатой обложке. — Дневник я изучаю дома. Там тихо, и никто не вякает на ухо. Пришлю копии в архив: либо все страницы, либо только за три года — как скажешь.       — Все. Без исключений. Даже те, что написаны не его почерком, — Йохан бросил взгляд на дневник. — Ты медкарту уже просмотрел?       — Добивал лицевую страницу, пока ты не отвлёк. Мне нужно хотя бы пять минут без твоих комментариев о «старпёрах».       Август вышел из спальни и опустился в потёртое кресло в гостиной. Облако пыли взметнулось в воздух, но он не обратил на это внимания, полностью погрузившись в изучение медицинской карты Раду. Его пальцы медленно перелистывали страницы, останавливаясь на ключевых моментах истории болезни.       — В тридцатипятилетнем возрасте у него обнаружили доброкачественную опухоль, — начал он, не отрывая глаз от документа. — Её не удаляли хирургически — врачи в Палладиуме смогли устранить её инъекционной терапией.       Он перевернул несколько страниц, его брови слегка сдвинулись.       — Через год и три месяца Раду лёг в больницу в номадском городке с жалобами на ухудшение состояния. Диагноз: хронический стресс, — Август откинулся на спинку кресла, взгляд стал острее. — Симптомы: мигрени, рвота, непривычная усталость, ухудшение памяти, редкие нарушения координации.       Йохан нетерпеливо переминался с ноги на ногу, а номады молча следили за каждым движением Августа.       — После выписки он полтора года не обращался к врачам, — продолжил Август, снова листая страницы. — А затем начались интенсивные обследования: анализы, МРТ… — он внезапно замолчал, его пальцы замерли на одном из заключений.       Он медленно поднялся с кресла и подошёл к группе. Его лицо было напряжённым.       — У него был рак мозга.       — Ч-что? — хором выдохнули трое.       — Вы не ослышались, — Август поднял медкарту, его голос приобрёл холодный, отстранённый тон. — Доброкачественная опухоль не была своевременно идентифицирована. В течение последующих восемнадцати месяцев произошла малигнизация образования с последующей манифестацией симптоматики.       Он открыл другую страницу, его глаза быстро пробегали по строчкам.       — Пациенту диагностирована злокачественная опухоль головного мозга. Терапия носит паллиативный характер, — он перевёл взгляд на слушателей. — Он боролся, но безуспешно. Удивительно, что он дожил до сегодняшнего дня.       Йохан нервно провёл рукой по волосам.       — Но при чём тут мы? Зачем он пришёл в семью?       Август снова углубился в документ.       — Пациент сообщает о прогрессирующей потере долговременной памяти. Для компенсации когнитивного дефицита применяет ведение подробного дневника. Отмечается склонность к конфабуляциям — замещению пробелов в памяти вымышленными событиями.       Он резко закрыл папку.       — Он скрыл это от нас. Принёс старые справки или вовсе не свои, где не было упоминаний о раке. Современная химиотерапия маскирует внешние признаки — отсюда и отсутствие очевидных симптомов.       — Тогда зачем он к нам пришёл? — настаивал Йохан. — Деньги на лечение? Или что-то ещё?       — Это предстоит выяснить, — Август собранно сложил все документы и дневник в папку, снял перчатки. — Йохан, изучи дневник в управлении. Я проверю базу данных и пересмотрю медкарту, — он двинулся к выходу, жестом приглашая остальных следовать за ним. — Направь сюда программиста и хакера. Пусть проверят компьютер, хотя вряд ли найдут что-то существенное. Завтра утром в твоём кабинете. Не проспи.       Йохан кивнул, его лицо выражало смесь недоумения и досады. Номады молча последовали за Августом, обмениваясь красноречивыми взглядами.       

***

      Ночь у Августина выдалась неспокойная и активная, полная новых и шокирующих данных. Он не только изучил дневник и медкарту, но и поговорил с самим Хатаем, чтобы уточнить данные, и с другими сотрудниками для той же цели. С помощью Пакстона и Ринальди, которые потихонечку начали между собой разговаривать в процессе, они нашли много информации, причём очень необходимой для следствия и даже больше. Данные многое объясняли номадам, и они всё больше понимали, что происходит между Хатаем Россо и их «коллегами». И осознание того, что им пора бежать, приходило всё быстрее и быстрее.       Здесь стоит начать с самого начала. Как и отмечал Август, Раду Викол принадлежал к редкой касте номадов «старой закалки» — людей, намеренно отрезавших себя от современности. Никаких средств связи, только личные встречи в укромных местах, договоры на бумаге, разговоры шёпотом в затемнённых помещениях. Никаких контактов с «новыми» номадами, только наличные расчёты — никаких цифровых следов.       К этой группе относились как седовласые ветераны, так и удивительно молодые — те, кто сознательно отвергал технологии. В остальном они ничем не отличались от современных собратьев по ремеслу: те же навыки, та же хватка, та же тень за спиной. Но их архаичные методы давали им одно ключевое преимущество: они были призраками. Не было утечек данных, не было взломов чатов, не было цифровых отпечатков. Их планы оставались в их головах — или на пожелтевших страницах дневников, как у Раду.       Таких номадов с каждым годом становилось всё меньше. Одни умирали — ведь многие из них были уже в возрасте. Другие, ломаясь под натиском прогресса, переходили на импланты, ИИ и Пульсы. Третьи просто исчезали — как будто их и не было. Август не знал, сколько таких ещё оставалось в Степи — десяток? Пара? Раду был первым, кто попал в поле зрения семьи.       Эти «старые номады» напоминали тайное общество внутри общества — призрачный синдикат, невидимый даже для своих. И что самое тревожное — ни Пакстон, ни Ринальди, ни другие номады на службе у мафии даже не подозревали о его существовании. Ради интересна Пакстон написал Марко и тот сказал, что никогда не слышал о подобном сообществе, если его можно считать таковым. Возможно, о нём не знали и современные кочевники Степи. Они были легендой — и, как все легенды, медленно уходили в небытие.       Раду попал в этот «синдикат» совершенно случайно, не зная об этом до сих пор. Он считал, что работал с обычными номадами, которые используют иные методы связи и договорённости — и на этом всё. Ему было легче работать в большой команде, где каждый знает друг друга, а не с отдельными индивидуумами, которые могут обмануть, когда ты отведёшь от них взгляд.       Что касается службы у Хатая, то это началось двадцать лет назад, после двух лет работы номадом. И все корни проблем пошли от одного события, которое прозвали: «Не нарушай условия». Тогда номады решили отомстить клиенту за обман и нарушенный договор, убив его семью и разрушив дом. Как оказалось, эти вершители правосудия и были номадами старой закалки, но в тот момент это не было сообществом, это была кучка людей по общим методам работы. Туда входил и молодой Раду.       Клиентом оказался член семьи Россо. А стоит напомнить, что у номадов было правило: выбирать жертв аккуратно, чтобы не наткнуться на влиятельных людей, иначе у них начнутся проблемы. Этим правилом старые номады пренебрегли и наткнулись на необратимые последствия. Вся семейка мафии ополчилась на номадов. Абсолютно на всех.       В те годы их начали истреблять. Многим пришлось скрываться, лечь на дно или вовсе покинуть планету. Раду не стал исключением. Он попал под горячую руку семьи Россо — правда, случилось это спустя пять лет после события «Не нарушай условия».       Судя по записям, его загнали в подземные тоннели заброшенного завода — место, где фонящие трубы и протекающие реакторы давно превратились в тихих убийц. Раду пробыл там несколько часов, прячась в лабиринтах из ржавого металла и бетона. Дозиметр показывал некритические значения, но радиация — тихая, невидимая — уже делала своё дело. Шести часов хватило, чтобы тело запомнило этот яд.       Полгода он провёл в больнице, борясь с лучевой болезнью. Тошнота, выпадение волос, кожа, покрытая язвами… Всё это было лишь началом.       Август медленно перелистывал страницы медицинской карты. Вот заключение: «Возникновение опухоли напрямую коррелирует с воздействием ионизирующего излучения. Латентный период — шесть месяцев».       Он не спорил с выводами врачей — он не медик. Но цифры говорили сами за себя. Ранние анализы Раду были безупречны: все показатели в норме, генетических предрасположенностей к онкологии — ноль. В роду не было ни одного случая рака. Никаких вредных привычек в молодости, никаких контактов с токсинами… Всё изменилось после того завода. Даже почерк в дневнике изменился — стал неровным, торопливым, будто рука больше не слушалась хозяина. Болезнь подтачивала его не только изнутри, но и снаружи.       Когда волна охоты на таких, как Раду, схлынула, уцелевшие старые номады начали тихо сходиться. Не для мести — для сопротивления. У них не было названия, но по роду деятельности их можно было назвать просто «синдикат». Их цель была проста: мешать мафии вербовать молодых номадов, превращая их в бездушных исполнителей, чтобы было меньше опасности слома планов семьи. Тех, кто отказывался, семья просто убивала.       «Синдикат» работал осторожно, почти невидимо, через вторые-третьи руки, как тень в тенях. Они не проводили громких акций, не оставляли следов. Их агенты внедрялись, добывали информацию, но обратного пути не было. Тех, кто пытался вернуться, находили мёртвыми. Иногда — с намёком: отрезанными языками, слепыми глазами. Молчаливое предупреждение для остальных.       Для дона не существовало разделения на «старых» и «новых» номадов. Все они были угрозой — либо инструментом, либо помехой. В его мире не было места тем, кто однажды перешёл дорогу — не важно: ему или просто на другую сторону. И если нельзя было укротить — их уничтожали.       Вскоре сам Раду принял решение внедриться в семью мафии. У него было две цели: сначала — заработать на лечение и продлить себе жизнь, затем — убить Россо и разрушить его империю изнутри.       Он прошёл полную трансформацию: пересадка волос, пластика кожи, курс гормональной терапии — всё это сделало его неузнаваемым. Он стал призраком своего прошлого «я».       Раду прекрасно понимал, что, возможно, покупает билет в один конец. Но ему уже нечего было терять. На собеседовании он холодно и чётко ответил на все вопросы: о происхождении, отсутствии родственников, базовых деталях биографии. Медицинские исследования он избежал — предоставил заранее подготовленные поддельные анализы. О раке — ни слова.       На вопрос о том, почему он не носит Пульс, ответил просто: «Не хочу, чтобы мои данные утекали в чужие руки». Ему настоятельно рекомендовали надеть устройство — для связи внутри семьи. Он согласился, но использовал его только для рабочих задач.       Каждый его шаг был просчитан. Каждая ложь — тщательно продумана. Он вошёл в логово зверя, чтобы либо убить его, либо умереть с мыслью, что попытался.       Многое из того, что описывал Раду в дневнике за время службы, Август решил пропустить, так как там действительно не было ничего нужного для следствия. Он выцепил только два тех самых момента, о которых твердил Раду.       Да, на самом деле в жизни Викола в семье мафии был момент, когда Россо отказал ему в выплате, из-за чего Раду не смог покрыть своё лечение и ему стало хуже. Однако сам номад пишет, что он использует эту историю в качестве отвлечения, чтобы люди Россо не додумались, по какой причине на самом деле он ненавидит дона. А причина состояла в том, что Викол просто работал на другую сторону и целью было убить его и разрушить семью изнутри. Все его сказочные истории были придуманы специально, и Раду в них не верил, чем вызвал вздох облегчения Августина, ведь тогда получается, что номад не такой уж и лживый дурак, а просто хитрый манипулятор.       И слова про маниакальное обожание, трепет от облика Россо — полнейший бред. Раду его ненавидел всем существом, будто бы эта ненависть продлевала ему жизнь. Он дрожал не от обожания, а от гнева и желания отмщения.       Следующее событие, которое выцепил Август, было отравление конвоя. Раду умудрялся на территории Веста переговариваться с его номадами из «синдиката» и рассказывать им, что происходит в семье. Деталь о том, что Хатая Россо готовит пир, не прошла мимо.       Старший номад приказал Раду найти тех, кто сможет перехватить конвой и отравить его, чтобы потом все союзники Россо и он сам умерли. Викол смог отыскать номадов, которые были в поисках дорогих заказов. Отравление конвоя пришлось им по душе, так как Раду предложил им хорошую сумму, которую он собрал со своих номадов и себя. Он знал, что они в любом случае погибнут, поэтому не боялся расстаться с такой суммой — она всё равно вернётся к нему в карман.       Номады отправились выполнять своё задание, не зная о том, что конвой принадлежал мафии, а под вечер стало известно, что в итоге Россо остался жив, что Раду вывело из себя и расстроило. Он не знал, как подобраться к нему снова, поэтому стал просто работать в обычном режиме и иногда выезжать за город для лечения и обследования.       Между текстами про события в семье Август откопал вторую причину лжи Раду: он не хотел, чтобы семья поняла, кто тут предатель. Он решил сделать так, чтобы все думали, что он просто странный тип со своими тараканами в голове или, как он написал, добрый и бесхребетный идиот. Августа потешила фраза, написанная корявым почерком: «Забавно отыгрывать дурака, никто не лезет и не обвиняет в неповиновении, думая, что я просто придурок. Моя новая личность мне не нравится, но я привыкаю». И на самом деле в дневнике казалось, будто в нём писал другой человек, не тот глупенький Раду, а взрослый, серьёзный мужчина, желающий отомстить за прошлое.       Между делом Пакстон упомянул «жену» Викола, положив на стол Августина благополучно позаимствованное ожерелье из квартиры номада. И в дневнике не было ни слова про неё. К сожалению, если жена и правда существовала, то она теперь никогда не узнает, что сталось с мужем и никогда не получит красивое ожерелье, добытое кровью и потом. Иберру это крайне расстроило.       Последние абзацы были полны решимости наконец-то разобраться с Хатаем. Рак всё равно не отступал, поэтому Раду решился прийти к Россо лично и выстрелить ему в лицо, перед этим рассказав ему всю правду, чтобы на том свете уже он чувствовал себя дураком, осознавая, что его обвели вокруг носа. В придачу он хотел лишить жизни нескольких сотрудников в резиденции мафии.       Август заметил, что большой абзац в дневнике был тщательно зачёркнут. Вооружившись лупой и упорством, он смог разобрать некоторые предложения. Прочитанное вызвало у Пакстона и Ринальди неприятные ощущения.       Изначально Раду планировал не только покончить с Россо, но и устранить Иберру и Шредера — ведь они знали о нём слишком много и могли выдать его Хатае. Однако в последних строках он отказался от этой идеи, осознав подлость такого поступка. Они относились к нему по-человечески, несмотря на всю его ложь. Особенно Пакстон, чьё доброе отношение Раду отдельно отметил в дневнике.       Они тоже были номадами, как и он. Им тоже были нужны деньги — на жизнь, на лечение. Они пришли в семью не по желанию, а из-за нужды. Они понимали, что Россо терроризирует Степь и плодит гниль, но в отличие от других, не превратились в жестоких ублюдков. К сожалению, с Раду это и произошло.       Он стал до ужаса меркантильным, стремясь истребить всю мафию, хотя внутри неё были те, кого нужно было освободить, а не убить. Осознание того, что ему нечего терять — что остались считанные месяцы — сломало его. Он действовал необдуманно и жестоко.       Вместо того чтобы разрушать семью, он лишь укреплял её, идеально выполняя задания. За большие деньги он закрывал глаза на собственные цели. Теперь опухоль под названием «мафия» разрослась ещё сильнее — и он сам стал частью этой болезни.       Когда Август вернулся из управления полиции, его лицо было мрачным. После разговора с Йоханом, который лишь пересказал уже известные факты, Спиаторе отправился к Хатаю. Он решился задать опасный вопрос: зачем дон рекрутирует номадов, если сам является их главным врагом?       Хатая, вопреки ожиданиям, не стал скрывать правду. Он знал о «синдикате» старых номадов, знал об их ненависти к нему и о том, что предатели могут быть среди его же людей.       — Номады нужны мне, чтобы «синдикат» не рос, — холодно объяснил дон. — Они вербуют новых, не раскрывая своей истинной сути. Я делаю семью сильнее, чтобы раздавить их числом. Их мало, но они хитры и разбросаны по всему Сириусу. Убивать их поодиночке — единственный способ лишить их новых бойцов.       Хатая набрал уже немало номадов, но немногие оставались надолго. Номады по природе своей — временщики. Им нужны деньги, а не постоянство. Они приходят в мафию, чтобы создать финансовую подушку, но не догадываются, что Россо не выпускает тех, кто однажды вошёл в его семью. Ушедших выслеживают и ликвидируют. То же самое произошло и с теми, кто ушёл в этом месяце. Они не покинули семью — их убили.       Этой горькой правдой Августин и поделился с Пакстоном и Ринальди. Они не были исключением — их наняли по той же схеме, что и остальных. Не потому, что они «особенные», как льстил им Хатая при встрече.       Спиаторе вспомнил, что они планировали уйти. Устали от крови, от несправедливости, от слепого исполнения приказов. Но теперь стало ясно: Россо не отпустит их. Для него единственный допустимый выход — смерть.