Сборник внесюжетных историй «Чёрного Ноября»

      Иберра не успел вернуться на базу, как к нему навстречу вышел другой отряд Марлин. Сотрудники по безопасности увидели, что в базе данных профили «коллег» Пакстона стали серыми, что значило только одно — они были убиты. Отряд отправил его в комнату для допроса, а сам направился на место происшествия. В комнате его ждал одинокий стул напротив аппарата, который считывал скрытые эмоции и мимические жесты на лице. Не детектор лжи, а несколько иное.       Аппарат представлял собой приземистый диск из матового чёрного полимера, размером с небольшую настольную лампу, но без видимых источников света. Его верхняя поверхность была гладкой, словно отполированная галька, с едва заметными концентрическими кругами, напоминающими годичные кольца на срезе дерева. В центре диска располагалась слегка вогнутая линза из дымчатого кварца, которая при активации начинала мерцать тусклым бирюзовым свечением, будто где-то глубоко внутри неё плавала одинокая медуза.       Снизу аппарата располагались три тонкие ножки из того же материала, но с едва уловимыми золотистыми прожилками — вероятно, для лучшей проводимости нейронных сигналов. Ни кнопок, ни экранов, ни даже разъёмов для подключения — только едва заметная щель по периметру, откуда иногда доносился едва слышный гул, напоминающий отдалённый шум прибоя.       Работал он незаметно: стоило человеку сесть напротив, как линза начинала сканировать не столько выражение лица, сколько микродвижения лицевых мышц, которые даже сам испытуемый не осознавал. Аппарат улавливал малейшие подёргивания век, дрожь в уголках губ, напряжение височных мышц — всё то, что обычно скрыто за маской повседневности.       Интересно, что аппарат никогда не давал конкретных ответов — только рябь на своей поверхности, которая становилась интенсивнее при обнаружении сильных эмоций. Иногда, если испытуемый особенно сильно нервничал, из щели по периметру вырывался лёгкий пар с едва уловимым запахом озона — единственный намёк на то, что устройство вообще работает.       Его называли «Зеркалом», но отражало оно не лицо, а то, что обычно остаётся за кадром — тени эмоций, которые даже сам человек не всегда готов признать. И сейчас это «Зеркало» терпеливо ждало нового испытуемого, его линза уже начала слабо светиться в предвкушении данных.       Аппарат передавал данные в соседнюю комнату через узкополосный квантовый канал, недоступный для перехвата. За матовым стеклом, едва затемнённым для снижения визуального контакта, сидели три оператора-зеркальщика, каждый со своим терминалом. Первый — специалист по паттернам — наблюдал за хаотичным танцем светящихся точек на своём экране. Эти точки не подчинялись логике, не складывались в графики, а жили своей жизнью, как стая птиц, меняющая направление без видимой причины. Каждое их движение, каждая случайная группировка означала что-то: вспышку страха, тень сомнения, глубоко запрятанную тоску. Он не интерпретировал, а лишь фиксировал, зная, что даже малейшее смещение узора может раскрыть то, что сам испытуемый давно забыл или тщательно скрывал.       Второй оператор, с наушниками, приглушённо передающими едва уловимый гул аппарата, ловил изменения в тональности, ритме, тембре. Аппарат улавливал не только очевидные вещи — подрагивание века, микросокращение лицевых мышц, — но и то, что оставалось за гранью человеческого восприятия: лёгкое покраснение капилляров на мочке уха, изменение проводимости кожи на висках, даже едва заметное расширение зрачков, невидимое невооружённым глазом. Звук, который он слушал, не был монотонным — он дышал, как живое существо, и каждый его вдох и выдох означал реакцию на заданный вопрос.       Пальцы третьего оператора лежали на плоской панели терминала, ощущали вибрации — не аппарата, а самого испытуемого, переданные через сложную систему сенсоров. Панель оставалась холодной и неподвижной, если человек говорил правду. Но стоило ему солгать, как поверхность начинала едва заметно дрожать — сначала почти призрачно, будто кто-то провёл пальцем по краю стекла, затем сильнее, если ложь была намеренной и продуманной. Но самое страшное было не это. Иногда вибрации начинали пульсировать вразнобой, будто внутри человека шла борьба — попытка смешать правду с вымыслом, и тогда оператор отмечал в протоколе: «Дезориентация. Возможна самоманипуляция».       Они не переговаривались, не обсуждали свои наблюдения. Каждый вносил данные в систему, которая, в конечном итоге, выдавала заключение — не ответ, а лишь мозаику из точек, звуков и вибраций.       Сейчас, наблюдая за номадом через стекло, они готовились начать. В комнату к троим присоединился ещё один человек, девушка, на бейджике было написано «психотехник», имя было спрятано за пластиком бейджа, поэтому Пакстон понятия не имел, кто именно его будет допрашивать. Девушка поправила очки, блеснувшие своими линзами в свете терминалов. Её взгляд был строгим, черты лица жёсткие, почти что мальчишеские, но не мужские. Она смотрела на Иберру абсолютно пустым взглядом. И мужчина понял, почему. Под ухом был шрамик.       — Подчиненный PI-TE-4.529, мы вынуждены допросить вас, чтобы снять с вас подозрения, — Иберра приподнял бровь на слова девушки. — Мы должны понять, что произошло, и откинуть сомнения в том, что это просто совпадение.       — Совпадение?       — Совпадение в том, что вы единственный выживший, а не убийца, — слова звучали так холодно, что у Пакстона заледенела спина, будто к ней приложили скальпель. Аппарат тихо зашипел.       — Мистер Иберра, не нервничайте. Просто отвечайте правду — и мы вас отпустим, — сказал оператор-зеркальщик паттернов. — Этот аппарат не детектор лжи, он сложнее, точнее. Его сложно обмануть даже ИИ. Чем правдивее и спокойнее вы говорите, тем лучше вас поймёт Зеркало.       — И тем лучше для нас и для вас же самого. Когда вы спокойнее, Зеркало выдаёт ровные данные, а иначе нам придётся их долго расшифровывать, — присоединился третий оператор.       Все зеркальщики взглянули на психотехника, задавая глазами вопрос «мы начинаем?», но Пакстону был интересен идентификационный номер, данный ему. Точнее, он хотел как можно дольше тянуть момент начала допроса.       — Как вы меня назвали первый раз?       — Каждому «подозреваемому» даётся номер, чтобы легче было отслеживать дела по нему. Первые два инициала — ваше имя и фамилия, вторые — должность сотрудника (солдат, исследователь, рейнджер, временный сотрудник). Вы, соответственно, временный. Цифра до точки от нуля до десяти — степень… опасности, подозрения, — психотехник остановилась, глядя на недоумевающего Пакстона. — Вы человек со стороны, номад, мы должны… перестраховаться.       — Я вас понял. Остальные цифры?..       — После точки цифра лояльности: ноль-точка-пять — нейтральный, ноль мы не пишем, но он засчитывается системой. Последние две цифры ваш возраст, — психотехник взглянула на терминал. — О, ваши паттерны стали спокойнее.       Но Иберра не ответил, он ожидал вопросов. И психотехник не заставила ждать:       — Какое было течение миссии до инцидента?       Пакстон смотрел на девушку взглядом человека, которого уже обвинили в убийстве и собирались казнить. Он вздохнул, мотнул головой, не веря в происходящее, нервно улыбнулся.       — Самое обычное, — ответил он, но психотехник и операторы молчали, они ждали развёрнутого ответа. — Я не знаю, насколько для вас обычно, но… Мы шли в тишине. Иногда переговаривались по делу или нет. Ваши «алхимики» тестировали снег в колбах и… Боже, всё было в порядке до того, как наблюдатель посмотрел в окуляр винтовки.       — А затем? — надавил оператор вибраций.       — Их расстреляли.       Психотехник кивнула, печатая отчёт на голографической клавиатуре своего Пульса. Если бы она была живая, Пакстон смог бы понять — верит она ему или нет, но её взгляд был абсолютно… Бездонный. Это было невыносимо, будто смотришь в глаза мертвецу.       — Вы испытывали… неприязнь к отряду? Или они к вам? — зеркальщик паттернов быстро добавил: — Из-за различных фракций: вы номад, они, то есть, мы научно-военный клан.       — Нет! — взвыл Пакстон. — Мы полноценно не «подружились», ещё мало времени прошло, но говорили они без презрения… Даже наоборот, задавали вопросы не по работе, да и я тоже про их жизнь спрашивал.       Оператор паттернов вглядывался в монитор: точки были на всём экране, суматошно перемещались, а после слов номада они аккуратно сплелись в спираль, почти что похожий на рисунок ДНК. Сожаление. Подавленность.       — Убийство не из-за конфликта, — подытожил второй вопрос психотехник.       Пакстон выдохнул с негодованием.       — Я даже… не убивал.       Аппарат протяжно свистнул, будто испускал последний выдох. Отчаяние.       — Мистер Иберра, мы это выясним позже. Следующий вопрос: что было на месте инцидента?       — Холмы, лагерь под куполом, машины… Обычное место.       — Я не об этом, что лично вы заметили… странного?       — Отсутствие людей, тепла. Машины были остывшие, генераторы явно работали уже не на всю мощность, не было ни тел, ни их следов.       Зеркальщик звука смотрел на пляшущие волны на терминале, проведя пальцем по одной из них, он кивнул, измерил длину и ширину волны, в отчёте отметил «невидимые тепловые пятна на переносице» и «микроподёргивание медиальной мышцы лба». Недопонимание. Попытка осознать.       — Ваш отряд что-то отметил необычное?       — То же самое. Ещё мы сошлись во мнении, что это ловушка.       Психотехник взглянула на мужчину исподлобья. Она, не дёргая головой, косо взглянула на все три терминала, увидев спокойное движение паттернов, ровные волны и отсутствие вибраций. Честность.       — Следующий вопрос: как вы думаете, мистер Иберра, почему таинственный убийца вас пощадил?        Абсолютно все движения на терминалах остановились, как и сам Пакстон. Он замер, смотря в Зеркало, будто оно даст правильный ответ. Глубокое раздумье.       — Я… Ну… — точки дрожали, волны превратились в частые колючки не более двух миллиметров в длину; Пакстон пытался найти ответ, которого у него не было. — Может, не я был ему нужен? Или он посчитал меня за своего?..       Иберра прикрыл лицо рукой, ругая себя за такое опрометчивое высказывание. Какой же идиот, думал он, мотая головой в стороны.       — Ох, чёрт…       На экране терминала точки внезапно рванулись в разные стороны, словно взорвавшись из невидимого центра, их хаотичный танец напоминал разлетающиеся осколки. Красные всплески метались по краям, вырываясь за пределы сетки, в то время как синие точки судорожно тянулись обратно, будто пытаясь собрать рассыпавшуюся картину воедино. «Код 66», — констатировала система, выводя на монитор лаконичную расшифровку: Несоответствие вербального и эмоционального отклика. Возможен срыв маскировки. Оператор почувствовал, как по спине пробежал холодок — это не было ложью в чистом виде, это выглядело так, словно человек сам не понимал, что его выдаёт.       Гул аппарата внезапно раздвоился, расколовшись на две разночастотные волны — низкое, глухое гудение в восемьдесят пять герц, словно кто-то зажал горло и замер на пороге крика, и пронзительный писк на двенадцать килогерц, похожий на звук лопнувшей струны. На экране всплыл шифр и строчка расшифровки холодно констатировала: Обнаружено скрытое речевое подавление. Испытуемый мог сказать больше. В воздухе повис немой вопрос — что именно он не договаривает, и почему его собственное тело сопротивляется правде?       Под пальцами оператора сенсорная панель внезапно остыла, став мертвенно-ледяной на те две бесконечные секунды, будто аппарат столкнулся с эмоциональным вакуумом. Затем вибрации вернулись — не плавные волны, а резкие, прерывистые толчки, словно внутри механизма билось живое сердце, захлёбывающееся от выброса адреналина. Расшифровка была таковой: Реакция на скрытую угрозу. Ложь исключена, но есть неозвученная опасность. Оператор невольно отдёрнул руку — это не было обманом, это было чем-то хуже: чистым, животным предчувствием беды, которое испытуемый не смел или не мог выразить словами.       — Он не убийца... — шепнул зеркальщик паттернов. — Но он знает что-то, что его пугает больше, чем этот допрос. Стоит ли его спросить?       — Нет, — громко ответила психотехник, из-за чего Пакстон вздрогнул и посмотрел на неё. — PI-TE-4.529…       — Я вас умоляю, — вымученно сказал мужчина, — не называйте меня так.       — Иберра, нам нужно время полностью расшифровать данные, полученные с Зеркала, а также необходимо просмотреть записи с визоров вашего отряда, чтобы понять, откуда был произведён выстрел. Кстати, о нём…       Точки на терминале вырвались наверх, но быстро опустились. Попытка подавления гнева.       — Вы слышали выстрел?       — Нет, только свист пули, — Иберра не смотрел на аппарат, он перебирал складки на штанах, взгляд был пустой, как у морализованного.       — Можете определить сторону, с которой стреляли?       — Спереди.       Психотехник сделала последнюю заметку в отчёте и, не попрощавшись даже со своими коллегами, вышла из комнаты операторов. Зеркальщики глядели на Пакстона живыми глазами и это слегка согрело его замерзшую душу. Они втроём подняли руку, указывая на дверь в помещении, где был Иберра. Мужчина медленно встал и, волоча своё тело, вывалился в коридор.

***

      Вечер Пакстона прошёл в стрессе и в попытках узнать, какой вердикт ему вынесли. Фирс намеренно игнорировал его и, хотя это и выглядело по-детски, избегал. Зеркальщики больше не попадались ему. До Марлин нельзя было добраться и, что уж говорить, ей было плевать на него, лишь бы он не натворил дел похуже. Остальные и понятия не имели, что он в чем-то был замешан. До ночи он грыз ногти на руках, пытаясь справиться с нарастающей тревогой.       Он не боялся смерти, которая была проводником номадов, — он боялся, что его имя останется в истории базы как клеймо предателя, что аппарат подтвердит ложь, которую он не произносил. И самое отвратительное — он не мог доказать свою невиновность. Только сидеть и ждать, пока его страх, его ярость, его отчаяние сложатся в узор, который другие сочтут признанием.       И с этими суматошными мыслями он уснул в кровати в том, в чём обычно ходят солдаты по базе.       Пакстону снилось, будто он бредёт по бескрайней пустыне, где вместо песка — мелкий серый пепел, оседающий на губах горькой пылью. Над головой висели два солнца: одно ослепительно-белое, холодное, как линза того проклятого аппарата, второе — сине-чёрное, пульсирующее, словно зрачок Марлин, неотрывно следящий за ним. Они медленно сходились, и от их света пепел под ногами начинал тлеть, обжигая подошвы.       Впереди, будто мираж, стояло зеркало — точная копия допросного, но вместо его отражения в нём застыли фигуры погибшего отряда: они молчали, но их рты были растянуты в беззвучных криках, а глаза — пустые, как заброшенные окна. Он попытался подойти ближе, но с каждым шагом ноги проваливались глубже, будто пепел превращался в жидкий металл, тянущий его вниз.       Вдруг зеркало треснуло с тихим звоном, и из щелей поползли чёрные нити — тонкие, как паутина, но невероятно прочные. Они обвивали его руки, не причиняя боли, но сковывая намертво, и тогда он услышал шёпот, исходящий будто из самого воздуха: «Ты выбрал бежать. Ты всегда выбираешь бежать».       Последнее, что он увидел перед тем, как нити рванули его к трещине — своё отражение, которое вдруг стало лицом психотехника. Она смотрела на него без ненависти, почти с жалостью, и её губы шевельнулись: «Почему таинственный убийца вас пощадил?» Пепел хлынул в рот, в лёгкие, в самое нутро — и он проснулся с резким вздохом, в потной постели, под монотонное гудение вентиляции, так похожее на голос аппарата.       Это был не кошмар — кошмары бывают яркими, громкими, в них есть от чего отшатнуться. Это было хуже: тихий, неумолимый ужас, просочившийся в самые потаённые уголки сознания. Обычная опасность — пули, ножи, взрывы — была честной. Её можно было пережить, перехитрить, перебегать. Но здесь...       Здесь его обвиняли в том, чего он не делал, в том, на что его душа не была способна. Он мог бы принять смерть в перестрелке, мог бы сгореть в пожаре или задохнуться в космическом вакууме — но не это. Не умереть клеймёным предателем, не сгнить в камере за чужое убийство.       Иберра прикоснулся к своему лбу, кожа была липкой, волосы облепили виски и щеки, а пот был… холодный и неприятный. Пальцы совсем незаметно дрожали, но как только Пакстон расслаблял руки, он видел, что его дрожь была намного сильнее, чем казалось. Мужчина подошёл к раковине в комнате, облил себя водой, вытер шею, плечи, волосы, взглянул на себя в отражение и подумал: «Неужели они видят во мне убийцу?»       Нет, они не видели в нём убийцу — они видели удобную помеху. Разменную монету. Пыль на шестерёнках их безупречного механизма, которую можно стряхнуть, чтобы не искать настоящую занозу. Он был номадом — чужаком, человеком без корней, без прошлого. Его вина не требовала доказательств, потому что его существование уже было косвенной уликой. Они не верили, что он убил — они решили, что он мог убить. И этого было достаточно.

***

      Следующие дни Пакстона не допускали к миссиям за пределы базы в отряде с лояльными сотрудниками Марлин. Он был под присмотром камер, сотни людей и роботов, выполняя обычную, рутинную работу, связанную почти со всеми сферами деятельности базы.       Смена началась с запаха озона и тихого гула серверных стоек. Пакстон, всё ещё чувствуя на плечах невидимый груз допроса, получил первые задания, от которых пахло такой рутиной, что даже тошнота отступила.       Первым в списке значились дроны — три штуки, видавших виды, с облупленной краской и следами льда в сочленениях. Они вернулись с периметра, где картографировали аномальные магнитные бури. Пакстон включил диагностический стенд, и аппараты, словно усталые псы, заняли свои места. Щёлканье зондов, мерцание индикаторов, скупые строки данных на экране. Один дрон упорно показывал сбой сенсора — вероятно, ледяная крошка повредила линзу. Пакстон, под присмотром техника и инженера, разобрал корпус, прочистил оптику сжатым воздухом и перепрошил драйвер. Рутинная, почти медитативная работа. Никаких намёков на вчерашний кошмар, только холодный металл и точность алгоритмов.       Пока дроны проходили цикл тестов, он переключился на обновление ПО систем жизнеобеспечения. Консоль выдала список из двенадцати патчей — от исправления ошибки в расчёте давления до нового алгоритма энергосбережения для ночного режима. Установка требовала перезагрузки секций, а значит — согласования с диспетчером и предупреждения сотрудников. Пакстон отправил уведомление, получил сухое «одобрено» и запустил процесс. На экране поползли проценты, а по базе разнёсся привычный гул перезапускаемых систем. Никто даже не вздрогнул — всё как всегда.       Самым грязным делом оказалась замена угольных фильтров в рециркуляторе. Он спустился в технический ярус, где воздух пах пылью и сладковатым запахом старого угля. Панель открутилась со скрипом, открыв лабиринт труб и кассет. Старые фильтры были чёрными, тяжёлыми, пропитанными потом, страхом и тысячами выдохов. Пакстон вытащил их, заменил на новые — серые, стерильные, без истории.       И вот, стоя в облаке пыли, слушая ровный гул обновлённых систем и гудение дронов на стенде, он на мгновение поймал себя на мысли: мир всё ещё работал. Даже здесь, на краю света, среди подозрений и страха, кто-то должен был менять фильтры, чинить дроны и ставить патчи. И пока он это делал, он был не подозреваемым, не номадом, не пешкой в чужой игре. На мгновение этого хватило, чтобы дышать чуть свободнее.       И это была только первая половина первого дня.       После технической работы, он занимался документальной: проверял логи, сортировал их, удалял, перезаписывал или отправлял на другие компьютеры. Все это время за его работой кто-то наблюдал: охранник, учёный, техник, офисный клерк (и они здесь работали). Но это наблюдение было не подозрительное, а просто… для подстраховки. Чтобы Пакстон не отправил нужные логи в корзину или не отправил лог по биокультивированию в отдел калибровки оружия. Этой работой он занимался весь остаток дня, уйдя в себя настолько глубоко, что мысль о допросе упала на него ледяной глыбой, когда он начал засыпать. Он забыл про это.       Следующий день он пробыл на посту охраны в грузовой отсек, где его обвесили ответственностью за каждую единицу складских предметов. Для разбавления скуки, ему дали снова несколько логов, которые было необходимо проверить на обычные ошибки и исправить их, будто этот лог они будут сдавать учителю по сириусианскому языку. Рутину разогнала лишь одна ситуация: его позвали тестировать робота, а вместо него поставили другого постового. Как оказалось потом, Иберра всё время охранял склад запасной посуды для столовой.       Задание выдали с той небрежной лёгкостью, с какой обычно поручают что-то незначительное. «Возьми киберпса, обкатай команды, чтобы не тупил в поле», — бросил инженер, тыча пальцем в сторону металлического пса, замершего у стены полигона в позе спящего гончего. Аппарат был новым, пах свежей смазкой и холодной сталью, а его оптические сенсоры тускло светились синим — режим ожидания.       Пакстон, чей опыт общения с техникой ограничивался починкой простых механизмов и сломанных генераторов, подошёл к дрону с видом знатока. В его семье, далёкой от военных технологий, собак учили просто: твёрдая рука, ясный приказ и терпение. Он не видел причин, почему этот железный зверь должен был быть иным. Игнорируя планшет с инструкцией, он упёр руки в боки. Затем он ткнул пальцем в ближайший датчик на голове дрона и скомандовал: «Сидеть!».       Мир замолчал на секунду. Сенсоры пса вспыхнули алым, и вместо привычного щелчка приводов раздался оглушительный вой сирены — такой громкий, что у Пакстона заложило уши. Он отшатнулся, но было поздно. Киберпёс рванул с места. Его лапы, предназначенные для бега по пересечённой местности, с грохотом понесли его по полированному полу коридора. Пакстон, не думая, развернулся и бросился прочь. Он слышал за спиной лязг металла, треск падающего оборудования и истошные вопли сирены, сливающиеся в единый хаос. В панике он нырнул в первый же открытый люк — вентиляционную шахту, — и застрял там, безнадёжно увязнув плечами, пока снаружи киберпёс, не справившись с манёвром, врезался в резервный генератор. Наступила тишина, нарушаемая только его тяжёлым дыханием и далеким гудением аварийных систем.       Позже, в камере наблюдения, инженеры, обнявшись от смеха, пересматривали запись снова и снова. Они видели, как парень с окраины, с его наивной верой в универсальность простых решений, пытался обучить машину методами дрессировки дворовых псов. Видели, как он застрял в вентиляции, беспомощно дрыгая ногами. А когда киберпса, слегка помятого, но исправного, откатили на ремонт, кто-то предложил: «Назовём его Пакс. Пусть помнит». Смех был добрым, но унизительным — будто его в очередной раз поймали на незнании правил мира, в котором он пытался выжить.       Через час, отдохнув от нахлынувшего испуга, он молча взял планшет с инструкцией к киберпсу.       Он сел на холодный ящик с запчастями, запустил документ и погрузился в чтение. Сухой технический язык, схемы, алгоритмы иерархии команд, таблицы жестов активации — всё это было чуждо и сложно. Он продирался через термины, тыкал пальцем в непонятные слова, чтобы вызвать всплывающие подсказки, и потирал виски, чувствуя, как мозг медленно вязнет в этом цифровом болоте. Но он не сдавался. Мысль о том, чтобы снова стать посмешищем, заставляла его терпеть.       Через два часа мучений в его голове наконец сложилась примерная картина. Он подошёл к новому киберпсу. Вместо тычков он аккуратно коснулся панели на его загривке, дождался мягкого звукового сигнала и чётко, спокойно произнёс: «Инициализация. Режим обучения». Сенсоры дрона замигали зелёным. Пакстон, заглядывая в планшет, медленно и педантично повторил каждую прописанную там команду, каждый жест. Его движения были скованными, лишёнными всякой естественности, но невероятно точными.       Процесс занял больше часа. Киберпёс послушно выполнял команды, его движения стали плавными и уверенными. Не было сирен, погонь и паники. Была только монотонная, кропотливая работа, закончившаяся успешным тестовым прогоном всех протоколов.       Когда он закончил и отправил отчёт о выполнении, из динамика планшета раздался неожиданный голос одного из старших инженеров, наблюдавшего за процессом удалённо: «Неплохо, Иберра. Очень неплохо. Спасибо. Можешь отвести его в ангар».       Фраза прозвучала сухо, без намёка на эмоции, обычный рабочий акт. Никаких похвал, никакого дружеского похлопывания по плечу. Но для Пакстона эти два слова — «спасибо» и «неплохо» — прозвучали громче любой овации. Он молча кивнул в пустоту, повёл послушного киберпса по указанному маршруту и впервые за долгое время почувствовал под ногами не опасную поверхность с воображаемыми минами, а твёрдый, надёжный пол.       Третий день принёс более приятные известия и, самое главное, отсутствие рутинной работы. Пока Иберра ожидал заданий (которых ему не подготовили), он переписывался с Николасом, но довольно сухо, чтобы не сорваться и не рассказать, где он находится и на кого работает. Нику это было не столь важно, важнее было то, что Пакстон оставался жив и здоров. Иберре же было важно, чтобы Ник не волновался из-за такого болвана, как он. Их переписку прервал Фирс, вошедший в комнату в казарме. Он зашёл сюда впервые с того момента, как выдал ему то задание.       — Привет, Пакс, — сказал он повседневным тоном. — Хорошие новости…       Мужчина замер, съёжился, выжидая ответа. Того самого: «Твою невиновность подтвердили».       — Ринальди проснулся и может говорить. Всё обошлось без операции… Пакс, ты выглядишь так, будто бы ты не рад.       Иберра смотрел на Фирса подавлено. Нет, он был рад, просто… ожидал другого. Выдохнув с какой-то тоской, Пакстон постарался улыбнуться:       — Прекрасно. Я могу с ним поговорить?       — Я поэтому и пришёл. Парень хочет тебя видеть. Он с шести утра донимает врачей и просит тебя привести к нему.       Пакстон тихо рассмеялся и грусть по ожидаемому ответу моментально прошла. Он совсем позабыл, что тут есть тот, кто его всегда поддержит и по возможности защитит. Как от себя самого, так и от других.                     Фирс привёл Пакстона в палату к Ринальди, который сейчас мирно дремал на больничной кушетке. Иберра смотрел на своего друга с сожалением: он был весь облеплен датчиками и капельницами, обе руки в катетерах, от которых его кожа буквально почернела в местах уколов, на лице висела объёмная кислородная маска. Фирс подтолкнул Иберру к креслу у кушетки, а сам вышел, оставив друзей наедине.       Мужчина тихо подошёл, сел в кресло, будто садится на стул с иголками; Рин не двигался. Положив руку на ладонь парня, Пакстон удивился, насколько его пальцы были холодными. Он машинально их сжал, чтобы согреть. И от этого Шредер открыл глаза.       — Привет, — тихо сказал Пакс, улыбаясь уголками губ.       Хотя улыбки Ринальди не было видно, его щёки и глаза приподнялись; за маской он улыбался. Глаза его были уставшими, но яркими и пронзительными, как обычно это бывало. Пакстон не отрицал, что любил смотреть в бездонные сиреневые глаза Ринальди.       — Привет, — голос был совсем хриплым и жёстким, будто говорил курящий мужчина, а не юный мальчик. — Я… жив. Не ожидал?       Пакстон тихо рассмеялся.       — Рин, тебе не идёт шутить глупые шутки, — лицо Иберры сделалось вымученным. — Я боялся тебя потерять. Я и не надеялся…       В кабинет вошёл лечащий врач. Пакстон не смог договорить «…не надеялся, что мы выберемся и ты выживешь», возможно, это и к лучшему, что врач подошёл именно в этот момент. Может, подобные слова могли бы расстроить Ринальди. Женщина подошла к Пакстону, молча повернула стул спинкой к нему и села, облокачиваясь на неё грудью.       — Моё имя Ксира — можно называть так, давайте без официальности.       В руках она держала голографические отчёты и договоры, проецирующиеся с Пульса. Поправив маску и очки, женщина откашлялась.       — Я не задержу вас, но поговорите чуть позже. Пакстон, — неформально обратилась она, — твой друг молодец, он карабкался изо всех сил. Нам не понадобилась операция, мы просто провели некую процедуру… Сейчас объясню покороче, как только это возможно.       По взгляду врача Иберра понял, что короче не получится.       Женщина взмахнула пальцем по воздуху и голограммы передались на Пульс Пакстона. Он внимательно их разглядывал, но видел лишь шифр. Язык был обычный, но писалось это всё на врачебном «диалекте». Ни одного термина Пакстон не понял. Лишь внизу он смог прочитать «подпись родителя/опекуна и расшифровка».       — Мы провели нанороботизированную терапию. Она применяется при осложнённых пневмониях с абсцедированием, что было у Ринальди, — Ксира сложила пальцы и приложила к носу, задумалась, пытаясь придумать объяснение сложной процедуре. — Представьте себе крошечных-прекрошечных роботов, таких маленьких, что их и не разглядеть. Их очень много, и они поступают прямо в кровь через капельницу или курс уколов.       Ксира показала фотографию нанобота. Они напоминали диковинных морских микроорганизмов. Их ядро — крошечная сфера из тёмного металла, испещрённая упорядоченной сеткой нанотрубок, — светилась изнутри тусклым серебристым свечением. Оно было окружено прозрачным, пульсирующим биогелем, который переливался нежным бирюзовым светом, как капля росы.       От этого ядра расходились десятки тончайших, почти невидимых щупалец-манипуляторов. Они постоянно находились в движении — плавные, текучие, но невероятно точные. Каждое такое «щупальце» заканчивалось микроскопическим инструментом: одни напоминали скальпели, другие — шприцы, третьи — присоски. Лишь напоминали.       В статике они выглядели как хрупкие снежинки из будущего, но в симуляции движения превращались в рои неумолимых и эффективных хирургов, действующих с пугающей, слаженной координацией. Их облик сочетал в себе бездушную точность машины и причудливую, инопланетную органичность.       — Эти малютки — как разведчики. Они сразу поймут, где в лёгких самое больное и грязное место, где скопился гной. Они на него сфокусируются, построят там свою карту, чтобы работать точно. Дальше они начнут свою работу. Аккуратно, без больших разрезов, они проберутся к этому очагу. У них есть специальное вещество, которое растворит только мёртвые, больные клетки, здоровые не тронет. Они как микро-пылесосы, которые выкачают всю эту жидкость и отправят её на анализ, чтобы мы точно знали, с какой заразой боремся, — Ксира перелистнула страницу на зацикленную съёмку, где боты трудились над лечением повреждённого участка лёгкого. — Потом они начнут лечение. Каждый такой робот — это ещё и аптечка. Они носят с собой мощный антибиотик, который убьёт все бактерии, даже самые стойкие. И ещё особые вирусы, которые нападают только на конкретные микробы. Они будут выпускать лекарство именно там, где это нужно, и ровно в том количестве, которое требуется. Не больше, не меньше.       — А… они выводятся как-то? — спросил Иберра.       — Конечно, — улыбнулась Ксира, радуясь заинтересованности Пакстона. — Когда инфекция будет побеждена, они займутся ремонтом. У них есть специальный «клей» для живых клеток, который поможет лёгкому зажить, восстановиться. Они уберут все шрамы изнутри, чтобы ткань снова стала гладкой и эластичной.       На голограмме показалось тело человека, где изображались рои ботов, выходящих из мочевыделительную систему.       — А когда их работа будет полностью закончена, эти умные роботы соберутся вместе, сами разберут себя на безопасные частички и просто выйдут из организма с мочой. Вы даже это заметите — моча будет ярко-синего цвета на второй-третий день. Это не страшно, это просто знак, что лечение завершено и они все покинули тело.       Ксира приложила палец к губам, пожала плечами.       — Но кое-какие мелкие эффекты могут быть: температура может немного подняться, это нормально, значит, лекарство работает и бактерии гибнут. Кожа может немного светиться в темноте, а во рту будет привкус металла. Это всё пройдёт. Мы за всем процессом внимательно следим на экране в реальном времени, и, если что-то пойдёт не так, у нас есть поправляющая доза.       — Когда это лечение ботами остановится?       — Уже к пятому дню от абсцесса не останется и следа, а лёгкое почти полностью заживёт. Может, только кашель немного останется, потому что внутри будут заживать самые мелкие нервные окончания. Это хорошее, правильное лечение, оно справится с тем, с чем обычные таблетки уже не могут.       Ксира довольно улыбалась, глядя на изумлённого Пакстона.       — Вы не сталкивались с подобной терапией?       — Конечно, нет, куда нам там… — усмехнулся Иберра.       — Мы всегда лечим подобные болезни таким способом, чтобы быстрее вернуть солдата в строй. До этого нашего изобретения многие реабилитировались месяцами, что плохо сказывалось на работоспособности, а после операции и подавно не могли банально выходить из казармы, — Ксира перелистнула голограмму на последнюю страницу с подписью, но ничего пока не сказала. — Этих ботов мы используем и для лечения открытых ран, только состав у них уже другой. А теперь, Пакстон, распишись внизу.       — Что это? — с лёгким недоверием спросил мужчина.       — Что ты согласен на подобную терапию для Ринальди и дальнейшее его обследование нами.       — Но… вы же уже провели её…       Ксира лишь пожала плечами и улыбнулась. Иберра тоже улыбнулся и расписался голографическими чернилами внизу электронного документа; махнул пальцем и файлы отправились обратно к врачу. Она встала, поправила халат и отошла к двери.       — Сейчас реабилитация проходит в положительной динамике. Можете общаться до обеда, затем мы снова обследуем мальчика, а потом он поест и на тихий час. Ты можешь приходить в эти часы, что и сейчас, и перед сном, если вам обоим это необходимо, в ином случае, — Ксира уже вышла за дверь, — не бегай туда-сюда за ненадобностью. До встречи.       Пакстон ничего не ответил и повернулся к Ринальди.       — Как ты себя чувствуешь теперь?       — Несмотря на тупую боль в горле и груди, вечный кашель и мокроту… Вполне, — Ринальди чуть приспустил маску, сел повыше. — Мне трудно говорить долго, но по состоянию мне как будто бы лучше, чем… Сколько дней прошло?       — Получается, что пять дней.       — Ого… А что произошло-то? Мы где вообще, — Ринальди громко прокашлялся, сплёвывая мокроту в почкообразную посудину. — Я не спрашивал у врачей, потому что боялся…       — Мы на базе «Зова».       Шредер опустил плечи, будто на них упали камни.       — «Зов»? Которым Марлин управляет? — уточнил Рин. — Боже, Пакс, меня не было пять дней, как тебя угораздило-то попасть сюда и…       — Рин, — перебил мужчина, положив тёплую руку на мелкое плечо парня. — Это было необходимостью. Ты бы погиб. Твой Пульс подал сигнал бедствия, и они прибыли за нами. Я согласился, чтобы спасти тебя, на меня плевать. Потом, — небольшая заминка. — Потом Марлин предложила мне поработать на неё. За твоё лечение… И я объяснил, что мы приехали сюда за заработком. Коротко говоря, мы дураки, что на подобное надеялись, но сейчас есть способ опровергнуть это. Мы временные работники. Я даже ничего не подписал.       — Мы? — усмехнулся Ринальди.       — После своего лечения мы должны «отдать» долг Марлин. Она, грубо говоря, снизошла до нас и помогла. Ей правда стоит сказать спасибо…       — Сделаю это, если вообще удастся её увидеть. Я не думал, что такая, как Марлин, поможет номадам.       — Я тем более не думал.       Шредер тихо, хрипло посмеялся, из-за чего потом начал кашлять. Пакстон придержал его маску, чтобы та не упала. Мужчина слегка надавил на плечо юноши и опустил его на подушку, чтобы тот не напрягался и просто лежал. Ринальди расслабился, снял его руку со своего плеча, но не отпустил, а зажал в своих холодных ладонях. Прикосновение было настолько нежное, насколько и болезненное. Иберра вспомнил горячие руки Николаса.       — Эй, — шепнул Ринальди. — Врач Ксира, кстати, была права. Я свечусь в темноте.       Пакстон посмотрел на Рина. Он понимал, что парень это сказал, чтобы сбить с лица Иберры грусть.       — Да ну?       Кивнув, юноша слегка приподнял одеяло в районе колена. Под ним было темно из-за того, что сама палата еле освещалась одной лампочкой у двери, и Пакстон увидел, что кожа слегка люминесцировала голубым. Это заставило улыбнуться.       — Это и стрёмно, и смешно…       — Я сам испугался, когда подошел к зеркалу и понял, что вижу себя в темноте. Синий. Светящийся, — мужчина усмехнулся, но не ответил. — Пакс… Ты очень грустный. Что прои—       Фирс ворвался в палату. Он подошёл к Иберре и хлопнул его по плечу.       — Поздравляю, твою невиновность подтвердили. Мы полностью расшифровали данные с Зеркала и посмотрели видеозаписи с очков. Там было заметно, что ты стоял не на траектории стрелявшего, следовательно, не мог никого убить, но с твоей стороны было ошибкой: первое — не взять очки наблюдателя, второе — бежать, — пока Фирс рассказывал, Ринальди всё больше поднимал свои брови; его взгляд становился укоризненным. — Несмотря на то, что они разбились — это увидели по видео, где записался момент попадания пули в голову наблюдателя, — мы могли бы вытащить данные. Но, когда второй отряд туда дошёл, очков… не оказалось. Значит, кто-то прекрасно понимал, что стрелок был запечатлён на записи. Ты же был под подозрением, потому что сбежал и… ты номад.       Пакстон презрительно фыркнул.       — Но! Мы же не продолжили кидаться обвинениями, а стали дальше искать правду — Марлин требовала больше ответов, так как не могла позволить просто взять и… снести тебе голову, потому что ты оказался не в том месте, не в то время — ты не разменная монета и состоишь у нас на службе на тех же условиях, что и мы все. Да и ты бы так не рисковал, потому что тут твой друг. Зеркало дало странные ответы, так как ты его, — Фирс громко усмехнулся, — ты его запутал! Мы оставили запись твоего допроса в память о том, что ты сбил с толку точный аппарат. Поэтому зеркальщики усомнились в твоей невиновности.       — Как я, блять, запутал точный аппарат? — Иберра перевёл взгляд с Фирса на Рина и обратно. — Боже, да мне постоянно везёт на что-то…       — В том-то и загвоздка, — Фирс растянул слова, будто вкушая их. — Ты был настолько… честен. До безрассудства. Твои эмоции были не просто сильными — они были первозданными. Аппарат настроен на обычных людей — на врунов, которые нервничают, на холодных расчётливых психов, которые контролируют себя. А ты… — Фирс снова усмехнулся, — ты обрушил на него целый ураган. Машина искала обман, искала контроль, а нашла искреннего, напуганного человека. Она просто сошла с ума, пытаясь вычислить алгоритм твоего поведения. Ты был слишком человечным для железа, гиперэмпатичным. Вот в чём твоя вина.       Иберра смотрел в пол. Он смог только усмехнуться. Неужели его эмоции, совсем обычные для человека, могли бы его и погубить, если бы не другие факторы, опровергающие его невиновность?       — В общем, почти все подозрения с тебя сняты.       — Что значит «почти»? — удивился Пакстон.       — Марлин не подозревает тебя, но… Скажем, опасается за сохранность своих данных. Она опасается, что через вас кто-то может следить за нами. Пока вас не появилось, подобных проблем не было или были редки настолько, что их уже не вспомнить.       — Так это же самая настоящая маразматическая паранойя! — воскликнул со злостью Иберра. Фирс удивился, насколько Пакстон и правда эмоционален, что даже его, человека, ввергает в замешательство.       — Тише, Пакс, не выражайся так про Марлин. По крайней мере, из-за того, что вы ей должны и она… губы тебе вырвет за такие слова, — парень вздохнул. — Короче, она проверила ваши Пульсы, все данные — всё чисто, за вами слежки нет. Просто кто-то пытается подставить и нас, и вас. Обычное дело…       — Пф, обычное… Выясните это поскорее и избавьтесь от него, неё или их. Я хочу спокойно заработать деньги и свалить отсюда, — Иберра повернулся к Рину, потеряв интерес к Фирсу. — Прошло четыре дня, а я успел встрять в какое-то дерьмо…       — Мы и пытаемся выяснить, умник пиздодельный, — эти слова звучали слегка грубо и с давлением, будто заявление Пакстона было лишним. Иберра только потом подумал, что подобное и не надо озвучивать: конечно, Марлин будет искать виновников.       Фирс быстро вышел, будто у него дел было невпроворот. Ринальди смотрел на Пакстона испытующе.       — Ты чё успел натворить?       — Я? Ничего. Просто слонялся без дела.¹

***

      Подъём был ранним. Пакстона разбудили быстро, без объяснений, и послали в арсенал, где он наспех оделся в тёплую экипировку, взял фазовый разрядник и готовый стоял в ангаре у снегохода. Пришла командирша отряда, провела перекличку и в той же быстрой манере, что и всё происходящее на базе «Зова», объяснила миссию: найти пропавший патруль в двенадцати километрах от базы. Пакстон мысленно умножил на два, как его и учили, и чуть ли не упал на землю от осознания того, насколько это было далеко. Обнадёживал лишь тот факт, что они были на снегоходе.       База жужжала сильнее обычного и это было связано с их миссией. Патруль несколько часов не выходил на связь, она прервалась, как только они пришли на место патрулирования. Разведчики пытались поймать хотя бы одну волну Пульса, но в эфире гудела тишина. Иберра нервно раздумывал, что могло случиться в этом треклятом регионе: их кто-то сожрал? их убили предыдущие стрелки? они провалились под лёд? Неизвестность пожирала его. Да, она преследовала его на протяжении всей работы номадом, однако неизвестность в Степи была приятнее, чем здесь. В прямом смысле от неё веяло… холодом. Мертвецким.       Машина ехала быстро, неумолимо разбивая холмы снега и льда. В кабине трясло, всё вибрировало и стучало. Водитель будто бы специально не замечал препятствия или ему приказали их не замечать, так как миссия была на время. Пока они ехали, командирша решила ознакомиться со своим новым подопечным на день, может, на два, рассказав о себе и опросив Пакстона. Вопросы были безобидные, однако чувство допроса, нежели знакомства, было сильнее.       Командира звали Зэра. Спокойная, в меру строгая, безэмоциональная женщина. Её хладнокровие было не чертой характера, а нейробиологической особенностью. Результатом редкой мутации, повлиявшей на структуру её мозга. Сканирования показывали пониженную активность в миндалине и островковой доле — регионах, отвечающих за эмпатию, страх и эмоциональное восприятие боли. Её нервная система регистрировала такие сигналы лишь как данные: крик был просто звуком определённой громкости, рана — тактической помехой, а не стимулом для сострадания.       Это не делало её роботом. Её мышление оставалось человеческим — сложным и аналитическим. Но её мораль была построена на чистой логике и эффективности, лишённой эмоционального компонента. Она не была аморальной; её этика была утилитарной. В её мире не существовало «хорошо» или «плохо» — только «эффективно» или «неэффективно». И для её работы это было идеальным устройством. Для Марлин она была идеальным солдатом: со своими мозгами и личностью, но с эффективностью биологической машины.       Пакстон же не мог похвастаться какими-либо генетическими или нейрофизиологическими особенностями. Его организм был продуктом традиционной человеческой биологии, доведённой до пика формы благодаря годам суровой физической подготовки и дисциплины. Единственной его «сверхспособностью» было крепкое, выносливое тело и железное здоровье, способное выдерживать экстремальные нагрузки. Однако именно его психика составляла разительный контраст с командиршей: он обладал высокой, почти болезненной эмпатией, свойственной лишь немногим. Каждое лишение жизни отзывалось в нём глубоким, физиологическим отвращением, а не тактической оценкой. Эта чувствительность постоянно вступала в противоречие с необходимостью выполнять приказы, делая каждую миссию для него внутренним испытанием.       — То есть, работая номадом, — голос Зэры был, в противоречие её хладнокровию, приятным и «тёплым», — ты пытаешься не убивать людей? Как же ты выполняешь…       — Я не беру заказы на убийства, — перебил Иберра. — Если это необходимо во время иного задания, то я… Я, скажем, делегирую свои обязательства…       — Как ты выкрутился… Мог бы просто сказать «даю возможность убить кому-нибудь другому». Мы бы поняли, — встрял солдат, сидящий слева от Зэры. — А как Марлин отреагировала на эту твою… «особенность»?       Пакстон мельком, почти с невидимым презрением посмотрел на солдата, затем снова на женщину.       — Хм, она одна из немногих, кто отреагировал спокойно и без шуток. Но также, как и все, сказала, что я обязан выполнять приказ, даже если он противоречит моим принципам.       — А ты вообще когда-нибудь… — Зэра не стала договаривать, так как вопрос был понятен.       — Конечно. И один раз сильно пожалел об этом, — Иберра тяжело вздохнул. — И после этого ещё не раз мне приходилось защищать себя или близких.       — Зачем же ты до сих пор остаёшься номадом? — усмехнулась женщина.       — Деньги. Просто деньги, — выдавил Пакстон.       Слова повисли в воздухе тяжёлым, неприятным облаком. Он произнёс это тихо, с отвращением, будто признавался в постыдной слабости. Да, он продавал свои навыки и свободу за кодоны, и это заставляло его чувствовать себя проституткой у вселенной. Его не обманывала романтика дорог — его гнала вперёд простая, уродливая арифметика: стоимость выстрела, цена еды, тарифы на перелёт и топливо. Каждая его миссия была не подвигом, а лишь ещё одним шагом к тому, чтобы отсрочить неизбежное — тот день, когда на его счету не останется ни кодона, а это означало бы медленную и беззвучную смерть на задворках какого-нибудь порта, где его тело даже не заметят. Деньги были не богатством — они были единственным буфером между ним и небытием. Гарантией того, что он сможет купить себе ещё немного времени в этом мире, который давно перестал считать человеческую жизнь абсолютной ценностью.       После тяжёлого знакомства — где виной была не неприязнь, а бездушный ход вещей — снегоход пробыл в движении ещё около десяти минут. Зэра уже начала сборы заранее, выстраивая карту на своём Пульсе и передавая данные всему отряду. Пакстон только сейчас осмотрел, кто в нём присутствовал, до этого он… Просто был сонный и ничего не понимал. Заинтересовался историей Зэры. А затем осознал, в какое дерьмо он попал с того момента, как решил бросить институт и покинуть дом родителей.       Отряд состоял из командира Зэры, снайпера, трёх людей, в том числе и Пакстона, с фазовым разрядником, двух солдат ближнего боя, одного врача и одного геодезиста. В придачу один водитель и картограф на передних сидениях снегохода, которые подали признаки жизни только в конце поездки, сказав вылезать из машины. После их снова не было слышно.       Место обрыва связи и пропажи патруля было вообще непримечательным. Вокруг километры снежных холмов и волнообразных гор. Как раз в одной из них был пробит вход в пещеру, полностью состоявшую из льда. Рядом со входом были оставлены снегокаты и один генератор для их подзарядки. Всё выглядело так, будто патруль без проблем высадился и прошёл в пещеру. Ничего мистического или подозрительного. Следы вокруг техники были человеческие (у некоторых возникло подозрение, что патруль настигла стая диких остролисков).       Зэра молча фотографировала «улики», сразу фиксируя их в отчёте. Остальной отряд послушно ждал у входа в пещеру, выстроившись в шеренгу.        — Абсолютно ничего, — тихо сказала она. Женщина выпрямилась и уставилась вдаль, осматривая безжизненную, холодную местность. — Они в пещере.       — Так точно, мэм, — сказал врач. — Их данные по биометрии слабо проецируются на мой Пульс. Глушилка, возможно, утечка или…       Зэра медленно повернулась, зыркнув на него предупреждающим взглядом. Иберра сделал вид, что не заметил этого, но после она молниеносно посмотрела на него. Она заткнула доктора, чтобы Пакстон что-то не узнал.       — Идём внутрь.       Женщина вырвалась вперёд, включая фонарь на нагрудном кармане куртки. Отряд выстроился по двое и двинулся за ней, выдерживая расстояние между собой в полметра. Врач шёл один и посередине, чтобы его не смогли задеть враги, если они тут имеются. Разветвлений было много, поэтому солдаты спешили за командиром, которая убежала вперёд. Она единственная знала верный путь… куда-то.       Пакстон же начал отставать, осматривая заледенелые тоннели. Ему не хотелось признавать, но ему чертовски нравились пейзажи Мёрзлых Земель. Они были по истине потрясающие и завораживающие. Они действительно созданы чудом, а не природой или людьми. Кристаллический цидиум сотворил всю эту опасную, холодную красоту.       Тоннели состояли сплошь из гладкого, голубого льда, отбрасывающего серебристые, сапфировые, фиолетовые и даже иногда красные блики от фонарей отряда, будто свет проходил через алмаз, а не куски льда. Мелкие искорки, будто замёрзшие звёзды, блестели где-то в глубине древних льдин, создавая впечатление, что они шли не по земле, а в космосе. Воздух стоял неподвижный, морозный и чистый, наполненный тихим, едва уловимым звоном, который, казалось, издаёт сам лёд.       Иберра подошёл ближе к стене и увидел ещё больше блёсток, вблизи лёд переливался всеми цветами радуги и… как будто двигался внутри. Взглянув ещё ближе, Пакстон заметил тёмные полосы, невиданные ранее. Они вели их в ту сторону, куда бежала Зэра. И, приблизившись так, что нос упёрся прямо в лёд, мужчина понял, что это были провода. Резко выбивающиеся, совсем не подходящие под сказочность этого места, технические провода. Он вспомнил взгляд Зэры у входа, посмотрел на неё, чтобы удостовериться, что она на него не пялит. Конечно, она что-то скрывала — это не мудрено, однако его пугала отдалённость этой пещеры, патруль, зачем-то пришедший сюда и провода. Иберре пришлось пуститься бежать, чтобы догнать уже ушедший из зоны видимости отряд.       Они пришли в тупик, в круглую и широкую полость. Она не отличалась от тоннелей ничем, кроме как размерами. Здесь не было ничего инородного. Почти. За исключением трупов того самого патруля.       Свод пещеры был неровный, в отличие от остальных частей полости. Его будто выбили взрывом. Всё, что было сверху, обвалилось на людей, сосульки проткнули троих прямиком в важные органы, одному повезло меньше — она попала в живот и он явно страдал дольше всех, не в силах сдвинуться с места (вокруг были полосы от его рук, что обозначало — он пытался отползти), двое других лежали в отдалении вроде бы невредимые, но мёртвые. Признаков борьбы не было, но небольшой сгоревший заряд блестел у ног умерших. Зэра взяла его в руки и осмотрела.       — Это… не наше, — коротко сказала она, откидывая его в сторону. — Оно даже не сканируется.       Оттолкнув своего командира, солдат выбежала вперёд, к телу подо льдом. Со вздохом отчаяния села на землю, протягивая дрожащие руки к раздавленному трупу. Она стянула с себя шлем. По щекам скатывались крупные слёзы.       — Лира! — выкрикнула она, думая, что ей ответят. Ответило только стеклянное эхо. — Лира, дорогая… Как же так…       Солдат склонилась над поцарапанным лицом с разбитой маской, прислонила свой лоб к её губам. По пещере разносились громкие рыдания женщины. Зэра подошла к ней и крепко взялась за плечо, поворачивая её к себе. Командир насильно надела на неё шлем и отдёрнула от трупа.       — Своими слезами ты сейчас ей не поможешь. Иди к снегоходу.       — Я… Лира… — женщина продолжала заливаться слезами. — Я могу её…       — Заберёшь. После нашей разведки, — Зэра подозвала одного фазерника. — Отведи её и возвращайся.       Солдат кивнул и поднял за плечи свою союзницу, утаскивая подальше от места инцидента. Иберра смотрел на неё с сожалением, провожая взглядом, пока их спины не скрылись в синем мраке. Затем он посмотрел на Зэру. И на её лице не было ни грамма сострадания. Только холодная маска безразличия.       Врач, всё это время не наблюдавший за сценой осознания потери, обходил каждого и снимал последние данные по биометрии с Пульса. Ему будто бы тоже было всё равно.       — Основная причина смерти — обвал. Кости в пыль, внутренности наружу. Базовый инцидент. Один бедолага с дырой в животе тянул два с половиной часа — истекал по капле, но был крепким, пытался вылезти.       Врач щёлкнул языком, вводя данные.       — А вот двое у стены... Цидиумная ледяная пыль. Надышались, наглотались. Частицы встроились в слизистую, запустили мгновенное оледенение изнутри. Кишечник превратился в хрусталь, потом — в осколки. Лёд разорвал их тотально. Глаза, кстати, тоже — замерзли и треснули, как стёкла. Маска спасла бы. Глупо.       — Не уверенна, — холодно ответила Зэра, и врач посмотрел на неё. — Обвал спровоцировали. Здесь был кто-то, кто мог «позаботиться» о наших выживших… И тут не все. Не хватает ещё двоих.       Женщина повернулась к Пакстону.       — Сходи в соседнее ответвление, проверь, остался ли там кто-нибудь.       Иберра кивнул и, развернувшись, рысью двинулся обратно в тоннель. Ледяной пол под ногами отзывался глухим скрежетом. Резко свернув направо, он не успел затормозить на обледенелом склоне — и его понесло вниз, прямо в боковой грот, где царила мёртвая тишина.       Там, в синеватом полумраке, его взгляд упёрся в немую сцену насилия: трое замёрзших тел, сплетённых в посмертной схватке. Двое в потёртой форме «Зова» и один в рваной, немаркированной одежде мародёра. Солдаты, судя по всему, приняли смерть от клинка — на их униформах темнели рваные разрезы, а лёд вокруг вмерз в бурые напёки крови. Мародёр же пал иначе. Его челюсть была неестественно распахнута в безмолвном крике, а внутри, вместо языка и горла, зияла каша из ледяных осколков и алого, кристаллизовавшегося мяса. Это было похоже на то, как если бы ему в глотку вставили бомбу из хрусталя, и она разорвалась изнутри, превратив всё в жутковатый, застывший фарш. Но он умер так же, как и двое солдат у стены — наглотался пыли или сразу горстки снега. Не мудрено, если его запихнули в рот солдаты «Зова», пока он пытался отбиваться.       А что самое примечательное было в этой картине, так это выбитый кусок льда, за которым был фрагмент чистого, нового металла с царапинами от электрической кирки. Пакстон быстро подошёл к дырке, словно увидел нечто удивительное. Потрогал, не веря, что оно тут существует. Он снял нож с сапога, подковырнул несколько хрупких льдинок и дошёл до части работающего интеркома. От Иберры послышался настоящий выдох удивления. Быстро взглянув на выход из ямы, он опустился к солдатам и присоединился Пульсом к их очкам. Чип «Зова» позволил ему, на правах сотрудника, скопировать последние несколько минут жизни солдат. Пока шла передача данных, он обследовал обмундирование людей, и оно несколько отличалось от того, что носили на базе.       Экипировка была эластичной и уплотнённой для согревания тела, имела несколько катетеров на шее, сгибах локтей и под сердцем. Пакстон протянул дрожащую руку к лицу солдата, раскрыл его глаз и увидел покрасневшие веки с чёрными капиллярами, второй глаз был абсолютно такой же. У второго солдата идентично. Стянув шарф, Иберра выругался: рот покрылся тёмно-синими венами. На всякий случай он посмотрел под ухо, вдруг это последствия морализации, однако ничего не увидел, кроме татуировки с набором цифр, будто числовое обозначение очередного эксперимента.       Его пальцы скользили по обледеневшему лицу, когда краем глаза он уловил движение. Резкий скрип снега — и из-за угла ледяного выступа на него бросилась тень с обледеневшим ломом в руках.       Это была женщина. Лицо её было перекошено голодной злобой, глаза пусты. Лом со свистом рассекал воздух. Пакстон инстинктивно рванулся в сторону, ледяной осколок впился ему в плечо, но не пробил броню. Адреналин ударил в виски, мир сузился до этого искажённого лица.       Они свалились в снег. Он чувствовал её хриплое дыхание, запах немытой кожи и страха. Его рука с ножом действовала сама. Короткий, точный тычок под рёбра. Сталь вошла в тело с тихим, влажным звуком, который он ненавидел больше всего на свете.       Она замерла, широко раскрыв глаза. Внезапно вся злость с них ушла, осталась лишь детская растерянность. И в этом взгляде он увидел её. Ту самую. Ту, что когда-то смотрела на него так же — не понимая, за что. Тот же синеватый оттенок кожи вокруг губ, то же немое «почему?».       Его вырвало. Прямо там, на снег, рядом с умирающей мародёршей. Его трясло не от холода, а от омерзения к самому себе. Он боялся не смерти — он боялся этого. Стать снова тем, кто может вот так вот, легко убить.       И в этот момент в яму бесшумно спустилась Зэра. Она застыла, её безразличный взгляд скользнул по трупу мародёрши, по Пакстону, по его дрожащим рукам — и не дрогнул.       Пакстон же смотрел на свои руки как на чужие. Его собственный взгляд был полным немого укора, будто это кто-то другой вонзил клинок, будто это на его руках была теперь невидимая, липкая кровь. Тишина в ледяной яме стала густой, как смола, и звенела громче любого крика. Он был одновременно и убийцей, и судьёй самому себе.       — Пакстон, — тихо окликнула Зэра, — ты всё сделал верно. Она могла тебя убить.       Мужчина не слушал её, смотря в глаза мародёрши. Командир медленно подошла к нему, села рядом, бросив аккуратный взгляд на трупы солдат, задержалась на лице со спущенным шарфом.       — Пакс, ты спустил шарф?       Иберра слышал её вопрос вдалеке. Эхом. В ушах бились громкие волны, свистело и вибрировала. Сильная рука тряхнула его, и Зэра повторила вопрос.       — Я… да, я.       — Нельзя так делать, — укоризненно шикнула Зэра. — Они опасны.       Пакстон заставил себя отлепить взгляд от трупа, затем встать на дрожащие ноги и с трудом выпрямиться.       — Я… я пытался понять… что произошло… Потом…       — Забудь про неё. У нас задание, — выкрикнула женщина. — Пакстон, у тебя нет приказа выяснять причину их смерти, нельзя трогать это, пока тебе не прикажут, — Зэра зыркнула на мёртвых солдат. — Мародёр их чем-то отравил, видимо.       Мужчина угукнул, не веря ни одному слову. Командир отошла в сторону.       — Код-9, — прислонив палец к Пульсу, сказала Зэра.       — Твою мать, — неожиданно послышался раздражённый голос Марлин. — Уходите оттуда. Не забудьте провести необходимую процедуру.       Зэра открыла голографический интерфейс «Зова», нажала на красную кнопку и оттянула Пакстона подальше от солдат, повернув его лицом к ним, заставив наблюдать за «необходимой процедурой».       Сначала — едва заметная, почти бирюзовая вспышка в глубине глаз, будто кто-то поджёг метан в пещере. Затем свет стремительно гас, уступая место процессу куда более необратимому и страшному.       Кожа на лице и руках солдат, всего мгновение назад упругая и живая, начала терять цвет, становясь мертвенно-бледной, почти фарфоровой. Но это был не трупный оттенок — это было что-то иное, неестественное. И тогда по этому фарфору поползли первые узоры. Тонкие, словно паутина, чёрные трещинки, из которых не сочилась кровь. Вместо этого они источали едва слышный шипящий звук и струйки густого, обжигающе холодного пара.       Тело начало оседать, будто под ним проваливалась земля, но это разрушение шло изнутри. Трещины множились, сливаясь в причудливый, уродливый узор, напоминающий высохшее дно древнего озера. Сквозь них уже был виден не красный мускул и не белая кость, а слепящее, невыносимо яркое сияние, как у расплавленного металла в тигле.       И тогда началось горение. Вернее, это было лишь похоже на огонь. Настоящее пламя — горячее, живое, питающееся кислородом. Это же было холодным, молчаливым самоуничтожением. Из всех трещин одновременно вырвался сконцентрированный свет, и тело солдата стало напоминать человеческий силуэт, вырезанный из магмы. Очертания ещё были, но плоть уже перестала быть плотью — она превратилась в чистейшую, невероятно энергичную субстанцию, жаждущую лишь одного: полного самоистребления.       Одежда и броня не отставали. Ткань не тлела и не обугливалась. Она кристаллизовалась, становясь хрупкой, как первый осенний ледок, и затем рассыпалась на мириады мельчайших искр, которые тут же гасли в воздухе. Броневые пластины, обычно прочные и матовые, на глазах покрывались инеем, потом раскалялись докрасна изнутри и начинали буквально испаряться, превращаясь в едкое чёрное облачко, которое тут же развеивал сквозняк.       От людей оставался лишь быстро оседающий столб пепла цвета вороного крыла, да лёгкий запах озона и пережжённого металла — резкий, чистый и безжизненный. Ни клочка ткани, ни капли крови, ни кровавого ошмётка. Только память о том, что здесь мгновение назад кто-то был.       А Пакстон смотрел, заворожённо и с испугом. Этот день был ещё хуже, чем день допроса.       — Я хотя не чувствую страха, но смотря на это… Мне становится холодно. Всегда, — начала Зэра. — Это процедура «очищения». В нас при принятии присяги вкалывают наноботов, которые живут в нас около десяти лет — если мы выживем, то по истечении этого времени их опять вкалывают. Они не мешают нам жить, не влияют на состав крови, просто живут как любые другие биологические частицы, однако… они не биологические. Запрограммированные мелкие роботы, которые ждут команды самоуничтожения. Мы её использует только и только в таких случаях или, если солдата взяли в плен и не собираются отпускать. В нашей броне такие же боты и, даже если их тебе не вкололи, тебя могут «очистить», лишь с той небольшой разницей, что от тебя останется искорёженный скелет, а не пустое место. От меня же… ничего не останется.       Пакстон тяжело глотнул. Ему делали уколы, но он не знал, что именно ему вкалывали. Доктора говорили: антибиотики. А на деле, кто знает, чем они его пичкали.       — А разве вы не отвозите людей на базу, чтобы похоронить или изучить?       — Хах, — усмехнулась Зэра. — Изучать нечего: нам предельно ясно, от чего они погибли. Причина на лицо. А захоронение у на делается через функцию очищения. В редких случаях мы забираем трупы. Чревато тем, что как-нибудь мы подхватим тело, на котором будет жучок.       — Вот как… А если тело захотят родственники?       — Это и есть тот редкий случай, когда тело обследуется и после отдаётся близкому человеку. Лиру мы отдадим её жене после изучения, — Зэра махнула рукой в главный тоннель. — Идём, мы закончили.       Женщина вскарабкалась наверх, подав руку Пакстону. Он взялся, подтянулся, чуть ли не утащив Зэру своим тяжёлым весом назад в яму. Она с кряхтением вытащила его, тихо приговаривая: «Тебе бы сбросить». Возмутительно выдохнув, Иберра улыбнулся, а Зэра ехидно посмеялась. Она сказала это в шутку, чтобы сбить напряжённую атмосферу. Так-то ей казалось, что Пакстон в хорошей форме для своего высокого роста.       Снаружи пещеры тарахтел работающий снегоход. Отряд уже засел в тёплой кабине, снегокаты патруля сложили на крыше, а генератор полностью разрядили и оставили замерзать здесь. Зэра и Пакстон забрались в кабину. А затем снегоход двинулся обратно к базе.

***

      На полпути обратно Марлин перенаправила их чуть правее от базы, на четыре километра вперёд. К ней поступил сигнал о помощи из Ависа, прямо от Палача. Пакстон знал его по рассказам Марко и Ника, и их отца Джеймса. Палач, он же Микаэль Хэлтон, был дядей Джоан Хэлтон — «подруги» Марко — и содержал Авис вместе с женой Сарой. По словам Зэры, отношения между «Зовом» и Ависом были далеко за дружескими: они взаимно помогали друг другу всеми ресурсами, что существовали в этом мире, начиная от еды, заканчивая человеческой единицей. Также они совместно выбирались на вылазки и исследования местности или же просили друг друга о помощи, как и в этот раз.       Доброделов Палача взяли в заложники неизвестные люди, прячущиеся в давно заброшенном лагере, оставленном самим «Зовом», когда они исследовали Мёрзлые Земли. Марлин поделилась новостью, что и её людей начали отстреливать и уничтожать без какой видимо причины. Хотя с ней всё было ясно: обычные конкуренты или недоброжелатели, осуждающие её деятельность. Конечно, она вызвалась им помочь, отправив отряд Зэры, так как он единственный был ближе к ним.       Задание происходило в ускоренном темпе, так как была угроза, что людей Палача попросту ликвидируют. Снегоход, грузно урча перегруженным двигателем, резко замер на гребне заснеженного холма, его полозья глубоко увязли в рыхлой снежной целине. Белая пустыня вокруг была естественно тиха, ледяной ветер выл в расщелинах скал да скрипел подошвами ботинок отряд Зэры, молниеносно рассредоточивавшийся по укрытиям. Они двигались как единый механизм — без лишних слов, одними жестами. Снайпер, бесшумная тень в маскировочном костюме цвета снежной мглы, отделилась от группы и поползла вверх по обледеневшему склону, за ней тянулась невидимая нить лазерного целеуказателя.       Тишину разрезали два приглушённых, почти сухих хлопка. У электрической клетки с пленными двое часовых осели в снег, как подкошенные. Третий выстрел был ювелирной работой — сфокусированный энергетический импульс, шипя, испарил металлическую дужку наручников на запястье одного из доброделов, не задев кожу. Тот, человек с обветренным, усталым лицом, лишь коротко кивнул в сторону скал — туда, где притаился его невидимый спаситель, — и тут же принялся освобождать своих товарищей.       В этот момент из-за ржавых конструкций заброшенного лагеря, как муравьи из разорённого муравейника, хлынули вооружённые фигуры. Воздух внезапно наполнился низким гудящим рёвом фазовых разрядников и резким запахом озона. Сине-белые молнии, прожигающие морозную дымку, с шипением ударяли в цели, сбрасывая людей с ног. На снегу оставались лишь обугленные, оплавленные пятна и призрачное марево ионизированного воздуха.       Пакстон, сжимая в потных, замёрзших пальцах свой разрядник, чувствовал, как у него сводит живот от напряжения. Он не стрелял на поражение. Вместо этого он посылал заряды в снег перед бегущими нападающими, вздымая облака искрящейся крупы, или в обледеневшие стены позади них, осыпая их осколками застывшего инея. Он вёл их, как пастух, на открытую площадку, прямо под безжалостный прицел снайпера. Каждый его выстрел был немой мольбой, попыткой обмануть судьбу и сохранить жизнь даже тем, кто пришёл убивать.       Но его личная война длилась недолго. Один из нападавших, коренастый мужчина в потрёпанной синтетической шубе, внезапно развернулся и, заметив старого добродела, пытавшегося поднять на ноги раненого товарища, вскинул свой карабин. Мир для Пакстона сузился до одной точки. Рефлекс сработал быстрее сознания. Его палец сам нажал на спуск.       Фазовый разряд, ярко-синяя вспышка смерти, ударил нападавшему прямо в грудь. Тот был отброшен назад, как тряпичная кукла, и замер неподвижно, его тело дымилось на ледяном ветру. Тошнота накатила на Пакстона сразу, горячей и кислотной волной. Он отшатнулся, упал на колени и его вырвало прямо в ослепительно-белый снег, который теперь казался ему осквернённым. Во рту стоял горький вкус желчи и стыда — вкус предательства самого себя. Он чувствовал не панику, а тотальное, всепоглощающее отчуждение от самого себя, как будто его рукой управлял чужой, чудовищный инстинкт, а он лишь наблюдал со стороны, испытывая леденящую душу прострацию.       Всё закончилось за несколько минут. Тишина вернулась, теперь звенящая и тяжёлая. Угроза была ликвидирована. Доброделов, некоторых — раненых, других — в шоке, погрузили в снегоход. Никто не разговаривал. Отряд тронулся с места и направился к огням Ависа, видневшимся на горизонте как тусклые следы надежды. Передав часть выживших встревоженным, молчаливым стражникам у постов, снегоход развернулся и ушёл обратно в белую тьму, увозя с собой Пакстона и тяжёлый, ледяной груз его не первого преднамеренного убийства. Обратно на базу «Зова».                     Их встретили удивительно тепло для этого места, причём в прямом смысле слова: им принесли горячий чай, Зэре — кофе, скорее всего, это её личное предпочтение, накинули на всех пледы и провели в отдел реинтеграции. Пакстон видел это место впервые и тихо, будто боялся задать глупый вопрос, спросил у Зэры, что это за место и кто эти «добрые» люди, подающие чай.       Отдел, или служба, реинтеграции — это не просто пункт обогрева и выдачи пледов. Это сложный, многоуровневый механизм, первая и самая важная преграда между леденящим душу адом внешнего мира и условным покоем внутренних помещений базы. Их настоящая работа начинается не с чашки чая, а с беглого, но опытного взгляда, которым они сканируют каждого вышедшего из транспорта. Они читают походку, задержку взгляда, дрожь в руках — составляя мгновенную диагностическую карту психофизиологического состояния.       Их действия выверены и лишены суеты. Горячий, сладкий чай — это не просто напиток, это быстрый углевод для мозга и источник тепла, борьба с шоком и переохлаждением. Тяжёлый, экранированный плед — не просто уют, это физическое ощущение границы, защиты, кокона, который ограждает от внешних воздействий. Их голоса, всегда ровные и спокойные, не задают лишних вопросов. Их диалоги — это набор чётких, простых инструкций: «Дыши глубже», «Выпей вот это», «Смотри на меня».       Они — живой фильтр, который поглощает первичный шок, гасит панические импульсы и лишь после этого пропускает человека дальше, к медикам и психологам. Они не лечат — они проводят экстренную стабилизацию души и тела, возвращая их из небытия миссии в реальность базы. Это тонкая, почти невидимая работа, но именно они не дают сломаться тем, кто только что видел, как ломается всё вокруг.       Эти люди были так необходимы Пакстону позавчера, но к его, к сожалению, он встретился с холодным взглядом психотехника и «вздохами» аппаратуры. Но хотя бы сейчас, после испытанного стресса, он их увидел. Они всего лишь выполняли свою работу, однако ему было не так тревожно, как если бы его просто пустили обратно на базу, без обследования и вопросов.       — С одной проведите беседу. У неё погибла жена под завалом. Назначьте психотерапию, — начала Зэра. — Добродел потерял кисть руки и был… мягко говоря, шокирован. Помогите ему и договоритесь с врачами об импланте. Затем доставьте его в Авис.       Командир указала на Иберру.       — Его осмотрите получше. Он работоспособен, но требуется коррекция, — Зэра сняла верхнюю одежду и предстала перед Пакстоном в обычной, повседневно-солдатской форме; лёгкий хлопок по плечу заставил Иберру вздрогнуть. — У него острая психосоматика после контакта с целью. Тремор, тахикардия, нарушение координации. Возможно, синдром гиперэмпатии.       Пакстон посмотрел на неё, словно она начала говорить на инопланетном языке. Так вот, как это называется, подумал он.       Сняв всё обмундирование, Зэра будто бы скинула десяток лет. Она была старше Пакстона, но словно старалась выглядеть моложе намеренно. Волосы, подстриженные маллетом, были покрашены в русый цвет, они стояли немного дыбом от шапки. По лицу струились провода имплантов, соединясь во внешних уголках также имплантированных глаз. Было немного чудно смотреть на неё, так как бельмо глаз было чёрным, а сама радужная оболочка белой, с крохотными надписями модели импланта. Было чувство, что на Пакстона смотрел робот, а не человек. Из-под синтетического свитера торчала имплантированная шея, с одной стороны переходящая в имплант уха. Иберра пытался отвернуться от него, но не смог.       — Я отморозила ухо и мне пришлось установить новое, — Зэра усмехнулась. — До сих пор удивительно, до чего же дошли технологии, что даже барабанную перепонку можно заменить на имплант, не говоря, в принципе, обо всём ухе.       Пакстон пожал плечами, как будто этот жест что-то должен был значить.       — Что ж, Иберра, я дам Марлин весточку, что хочу оставить тебя в своём отряде. По крайней мере, чтобы тебя хотя бы ставили ко мне почаще.       — Я же ничем не отличился…       — Мне это не нужно. Я сама пойму, когда человек хорош, а когда он желает отличиться лишь бы его заметили, — Зэра отвернулась и направилась к выходу. — Хорошего вечера.       Женщина вышла из отдела, оставив Иберру на попечение «буферам» — так называли тех, кто работал в службе реинтеграции. Все они были людьми, за исключением двух фигур — они были роботами-сканерами, которые оценивали состояние солдат. Люди были не морализованы, так как в их работе как раз эмпатия была необходимой чертой.       Помещение отдела реинтеграции было тихим, тёплым и на удивление мягким. Свет приглушён, стены поглощали любой звук. Пакстон сидел в глубоком кресле, которое, казалось, обволакивало его, принимая вес его тела и часть тяжести с души. Он всё ещё видел вспышки за веками.       К нему приблизился молодой человек, ещё юноша, в одежде спокойных, нейтральных тонов. Его движения были плавными, предсказуемыми, лишёнными резкости.       — Пакстон? — его голос был тихим, но чётким, без намёка на панибратство. — Разрешите.       Он не ждал ответа, его руки уже бережно накрывали плечи Пакстона тканью. Это был не просто плед — это был тяжёлый, экранирующий ковёр, чей вес ощущался как физическое утешение.       — Вот, примите. Держите крепче, — в руки Пакстону он вложил большую кружку. От неё исходил густой пар и терпкий, сладковатый запах трав с мёдом. — Пейте медленно. Маленькими глотками. Это поможет.       Пакстон машинально поднёс кружку к губам. Рука дрожала, но тёплая керамика и твёрдый голос давали точку опоры.       — Ваша реакция — это нормально, — продолжил юноша, присаживаясь на низкий табурет рядом, чтобы не возвышаться. — Тело выходит из боевого режима. Дайте ему время. Сосредоточьтесь на дыхании. Вдох... и медленный выдох. Смотрите на пар от чая. Дышите вместе с ним.       Пакстон попытался выговорить что-то о произошедшем, о том, что он сделал, но слова застревали комом в горле.       — Не сейчас, — мягко, но не оставляя пространства для возражений, остановил его Буфер. — Сначала — тишина. Потом — разговор со специалистом. Сейчас ваша единственная задача — согреться и прийти в себя. Вы в безопасности. Вас не осудят. Просто дышите.       И Пакстон, повинуясь, сделал ещё один глубокий вдох. Тяжёлая ткань на плечах, тёплая кружка в ладонях и ровный, безоценочный голос стали тремя точками, возвращавшими его из ледяного хаоса туда, где можно было просто существовать. Один тихий миг за другим.       Он сидел так около часа. Долгого, тёплого и тихого. Юноша не спускал с него глаз и не убирал руки с напряжённого плеча. Из ниоткуда — Пакстон просто не увидел — вышел человек в униформе, сел рядом в кресло и слегка улыбнулся. Он, старик, но бодрый, говорил с Пакстоном сначала об обычном: сколько ему лет, где жил, кем работал, кто его друг в палате (и об этом он знал).       Затем, совсем мягко и быстро, обговорил ситуацию с допросом, создав у Пакстона чувство, что он не виновен и не подозреваем. Успокоил его, что подобное бывает и с их лояльными сотрудниками.       А потом начал аккуратно, будто собирал хрупкую мозаику, спрашивать о реакции на убийство. И Пакстон, уже подготовленный, открытый, чувствующий, что он в безопасности, рассказал, что ненавидит лишать людей жизни. потому что один раз… Его картина мира рухнула. Он осознал, что его «работа» — это не игра, не киберпанк-эстетика, а реальное причинение невыразимого страдания таким же людям, как он сам. Он не просто убил человека — он уничтожил невинных, что является для него абсолютным, неоспоримым злом. Его моральный кодекс, который он усыпил, проснулся и предъявил ему счёт колоссального размера.       Старик поглаживал Иберру по плечу, будто сбивая эту нависшую тревогу, что в очередной раз Пакстона будут судить, что снова его мир падёт, а потом, незаметно кивнув юноше, удалился. А парень, загрузив отчёт по реинтеграции сотрудника, поднял Пакстона и повёл его в казармы, придерживая плед, будто продолжал защищать его от внешнего мира.       

***

      Пакстона пустили к Ринальди только на следующий день вечером. Иберре было необходимо быть под присмотром буфера, а Шредеру провести коррекционную терапию по наноботам.       Первую половину следующего дня Пакстон провёл в беседе с психиатром «Зова». Старик вёл диалог медленно, разжёвывая каждую фразу, как и для Иберры, так и для себя. Он пытался понять, точно ли Пакстон годен к службе у их клана или его взяли зря?       Сеанс напоминал не допрос, а скорее хирургическое вскрытие души. Психиатр, опытный и уставший человек, чьи глаза видели всё — от выгоревших психов до холодных социопатов вроде Зэры, — сканировал Пакстона не на наличие безумия, а на наличие цельности. Он искал трещины в фундаменте, а не причудливые узоры на стенах.       И к своему удивлению, он не нашёл патологий. Не нашёл ни нарциссизма, ни садистических наклонностей, ни паранойи, ни мании величия. Вместо этого он обнаружил кристально чистую, хоть и искалеченную, моральную архитектуру. Реакция Пакстона на убийство была не отклонением — она была гипернормой, здоровой, человеческой реакцией, доведённой до предела из-за его обострённой эмпатии.       Вывод психиатра был однозначным: Иберра более чем годен. Его «отклонение» было не недостатком системы, а признаком её исправности. В мире, где можно было привыкнуть к смерти, его неспособность сделать это была не слабостью, а редкой силой. Он был надёжен не потому, что слепо повинуется приказам, а потому, что его моральный компас всегда указывал на истинный север. Он будет сомневаться, страдать, искать обходные пути — но в конечном счёте он выполнит долг, потому что дал слово. И именно эта внутренняя борьба делала его предсказуемым и верным. В отличие от тех, кто убивал легко и так же легко мог предать, Пакстон был прикован к своему слову грузом собственной совести.       Психиатр закрыл папку. Зря взяли? Нет. Они нашли не солдата. Они нашли человека. И в их жестоком мире это было куда ценнее.       — Чтобы вас более не травмировать, я обращусь к Марлин с просьбой изолировать вас от поручений, где необходимо использовать метод летальной нейтрализации, — старик приложил руку к губам, задумавшись. Его взгляд был тяжёлым, как свинец. — Она предупреждала о вашей… особенности. Но я полагал, что это обычное, человеческое отвращение к убийству, которое изначально у нас заложено. Инстинкт. Однако, поговорив с вами, я понял, что ошибся. Это не отвращение. Это… системный сбой. Глубокая травма, встроившаяся в саму ткань вашей психики.       Пакстон молча кивнул, сжимая пальцы. Слова психиатра падали ему на плечи не как облегчение, а как приговор.       — Мистер Иберра, если вы позволите… я оставлю детали нашего разговора себе.       — В каком смысле? — мужчина поёрзал в кушетке, чувствуя себя лабораторным образцом.       — Как клинический случай. Я хочу изучить вашу реакцию, структуру этой травмы… Чтобы впоследствии помочь тем, кто столкнётся с подобным. Создать протокол. Вам же я… — старик глубоко и безрадостно вздохнул, — увы, уже не смогу помочь. Рана слишком глубокая и… органичная. Вы с ней срослись. Любая попытка её «вылечить» будет попыткой убить часть вас. Я не могу предложить вам ничего, кроме как научиться с этим существовать.       Когда дверь за психиатром закрылась, Пакстон ещё долго сидел в неподвижности. В его ушах звенела тишина, прерываемая лишь эхом этих слов: «Вам уже не смогу помочь».       Горькая досада скрутила ему желудок. Так вот оно как… Ему не просто не станет легче — ему никогда не станет легче. Его особенность — это не болезнь, которую можно выжечь лазером или вырезать скальпелем. Это его операционная система. Наказание и дар в одном флаконе.       Но затем, сквозь горькую пилюлю этого откровения, пробился другой, странный росток. Облегчение.       Если его случай уникален… Если его боль можно систематизировать, понять и превратить в инструкцию… Значит, другие, те, кто только начнёт сползать по этому скользкому склону, возможно, не дойдут до его личного ада. Их можно будет остановить раньше. Предупредить.       Он своей расплатой за чужие жизни мог… купить им шанс. Его аномалия становилась данными. Его муки — научным материалом. Его проклятие обретало черты миссии.       Он не получит исцеления. Но он, возможно, сможет стать причиной чужого исцеления.       И в этом был какой-то извращённый, горький, но всё же смысл.                     Вторая половина дня была полностью уделена Ринальди, который забрал горький осадок после разговора с психиатром тем, что смог встать на ноги. Он был ещё слаб, кашлял, сплёвывая синеватую от наноботов мокроту, но он ходил. И, когда Пакстон пришёл, Рин обнял его так крепко, насколько мог. По ощущением было так, будто Иберру пытался обнять хилый подросток. Они простояли около семи минут, изредка спрашивая друг друга, как дела и что происходило. Пакстон настолько сильно прижался к Рину, что смог согреть его холодное тело.       Затем, Шредер взял его обеими руками за кисть и отвёл к креслу. Молва о поиске патруля и произошедшем дошла и до него, поэтому друг занялся расспросом, всё ли в порядке с Пакстоном. Не упуская деталей, Иберра рассказал Рину обо всём, что с ним случилось, чем вызвал у него скопление слёз во внутренних уголках глаз.       Ринальди, чья душа была закалена в уличной грязи и выжжена необходимостью выживать любой ценой, давно переступил черту, которую Пакстон для себя провёл. Убийство для Рина было не моральной дилеммой, а тактикой — грубой, неприятной, но иногда единственно верной. Его совесть не мучили призраки; его ночи не отравляли кошмары. В этом он был куда ближе к Зэре и остальным.       Но была одна-единственная нить, связывающая его с понятием добра, — Пакстон.       И когда он слушал рассказ друга, его охватила не жалость. Его охватил ужас.       Ужас от осознания той пропасти, что лежала между ними. Пакстон описывал свою боль, свою тошноту, свой разговор с психиатром как нечто само собой разумеющееся — как погоду за окном. А для Рина это был рассказ о пытке. О том, через что ежеминутно проходит человек, которого он любит больше всего на свете.       Слёзы, выступившие на его глазах, были слезами ярости и бессилия.       Ярости к миру, который снова и снова ломает самого доброго человека из всех, кого он знал. К системе «Зова», которая использует его боль как данные. К самому себе, потому что он, Рин, не может понять эту боль до конца. Он может лишь наблюдать со стороны, как Пакстон сгорает изнутри, и быть не в силах потушить этот огонь.       Бессилия, потому что он осознал всю глубину одиночества Пакстона. Тот жил с болью, которую никто вокруг, даже он, Ринальди, не мог по-настоящему разделить. Они были из разных вселенных: Рин — из вселенной выживания, где чувства — роскошь, а Пакстон — из вселенной чувств, где каждое действие отзывалось болью.       Его принцип «не убивать» — это был не его принцип. Это был подарок. Жест глубочайшей преданности. Он брал на себя моральное бремя друга, чтобы хоть как-то приблизиться к нему, чтобы хоть на йоту уменьшить разрыв между их мирами. Услышав, через что прошёл Пакстон, он понял, что его жертва, его попытка быть «хорошим» — это капля в море той агонии, которую испытывал его друг.       Он плакал не из-за миссии или буферов. Он плакал от осознания, что любимый человек обречён на вечные страдания, и единственное, что он может для него сделать — это продолжать держать его руку, пока тот проходит через этот ад. И это было самым мучительным: быть вечным сторонним наблюдателем в битве, которую может вести только один Пакстон.       — Ринальди, — мужчина положил ладонь на голову парня, поглаживая его волосы большим пальцем. — Рин, не плачь. Я прошу тебя…       Было видно, что Шредер прилагал все усилия не разрыдаться, но это не помогало.       — Маленький дурачок, — Пакстон быстро пересел на кровь, полностью обнимая Ринальди, пытаясь защитить его от всего, что он рассказал. — Хватит, всё хорошо.       — Ничего… хорошего… — хлюпал Шредер. — Сколько ты ещё будешь… страдать? Сколько мне ещё видеть… как тебя ломает? Как я ничем не могу тебе помочь?       — Рин, ты остался рядом со мной, хотя мог уйти. В любое время, — Иберра взял голову Ринальди в свои руки и посмотрел в больные сиреневые глаза. — Шредер, ты помогаешь мне тем, что находишься всегда рядом и оберегаешь меня от всего. Даже от меня самого.       Ринальди вымученно улыбнулся. Он действительно боролся не только со внешним миром, но и с самим Пакстоном.       — Я доверяю тебе всего себя и, если бы не ты, я бы сдался этой своей хуевой травме… — Пакстон шутливо, но аккуратно разворошил белые волосы Ринальди. — И после всего этого ты говоришь, что ничем мне не можешь помочь? Балбесина…       Шредер буквально воткнулся лбом в грудь Пакстона, чувствуя его абсолютно спокойное сердцебиение в отличие от его бешенных стуков внутри.       — Давай мой рассказ останется в этом дне. И больше никогда не появится, — мужчина погладил друга по шее. — Всё хорошо.       Ринальди кивнул, всё ещё утыкаясь лбом в Пакстона.       — Ты… ты писал Николасу? — невзначай спросил Рин.       — Да, всё в порядке. Я не рассказал, где мы… И не буду, — погладив Шредера по спине, Пакстон включил голограмму видеозаписи на Пульсе. — Рин… Во время поручения я кое на что наткнулся.       Парень немного раздражённо вздохнул и отстранился от Пакстона. Он завидовал своему другу, который мог моментально перепрыгнуть с темы грусти на иную тему.       — Я хотел поговорить о повседневном, а не о чертовщине.       — Рин, вот поэтому я и хочу это обсудить сейчас, — Иберра усмехнулся. — По той причине, чтобы ты меня защитил от самого себя, потому ты знаешь, что я… нерационален.       — Прекрасно, что ты это хотя бы понимаешь, — закатил глаза; минуту помолчал, всматриваясь в голограмму. — И что это?       — Видеозапись с очков солдата «Зова», но… Он выглядел иначе. Его экипировка была лёгкой и словно была не для защиты, а для нахождения в какой-то среде, в которой его присоединяли к чему-то с помощью катетеров в одежде, — Пакстон нажал на кнопку запуска. — Видеозапись страшно повреждена из-за моей… неумелой… расшифровки… К-хм.       Рин молча придвинулся ближе, его лицо озарилось мерцающим синим светом. На записи — стерильная лаборатория, напоминающая то ли операционную, то ли камеру для содержания чего-то опасного. Вокруг солдата, пристёгнутого к креслу, суетились люди в противорадиационных костюмах, их лица скрыты масками. Солдат не сопротивлялся, он знал, что с ним делают. Роботы-манипуляторы с щупальцами, похожими на медицинские инструменты, двигались с пугающей точностью.       Камера солдата метнулась к ряду прозрачных колб. Внутри — не просто чернота. Она двигалась. Медленно, пульсируя, словно живая тень, пытающаяся найти выход. Помехи накладывались на изображение, но на мгновение можно было разглядеть, как эта субстанция бьётся о стенки сосуда.       Потом солдат повернул голову к смотровому окну. За толстым стеклом — ещё одна платформа, ещё один человек в такой же экипировке. Их взгляды встретились. И в этот момент не то из-за грубой расшифровки, не то на самом деле тело человека рассыпалось на чёрные атомы.       Резкий скачок. Темнота. И тут же — резкая смена кадра.       Ледяной тоннель. Рывок. Дыхание солдата, хриплое, паническое, оглушительно громкое. Человек в очках бежал по нему, но на него напал мародёр.       Второй «испытуемый» буквально материализовался за ним, хватая его за рот рукой, в которой (как и предполагал Пакстон) была горсть снега.       Мародёр двигался с пугающей, выверенной эффективностью, однако он не успел сплюнуть опасный снег.       Очки отключились, как только солдат упал на лёд и разбил их весом своей головы.       Пакстон выключил голограмму. В комнате стало темно. Он не смотрел на Рина. Он смотрел на свои руки, которые чуть заметно дрожали.       — Мне известно, что тут проводятся эксперименты, в том числе и на людях, но это… — Пакстон мотнул головой, не веря в просмотренное уже в третий раз. — Совсем иное. Это не попытка морализации, это не изучение влияния наноботов… Это не ебучая функция «очищения», внедрённая во все организмы сотрудников.       — Похоже, будто они экспериментируют с… разделением тела на атомы, — откашлявшись, Ринальди откинулся на кровать. — Знаешь, это вроде бы звучит в порядке вещей, потому что клан Марлин сперва научный, они тут чем угодно могут заниматься. Они действуют в серой зоне, где нет законов. Это в рамках их компетенции и интересов. Но… эти мародёры, нападающие на их солдат и… нас. Тебя. Это усложняет ситуацию.       Пакстон смотрел на Шредера так, будто он должен был рассказать ему всю правду.       — Мне кажется, Пакс, что это конфликт между, грубо говоря, высшими и низшими кругами. И нам, — Рин повысил голос, привлекая внимание мужчины, — стоит не принимать участия в этом.       — Я это, несомненно, понимаю. Но как, блять, не принимать участия, когда тебя каждый день пытаются гасить просто потому, что мы выбрали не ту сторону. Причём ту, где ты точно должен принимать участие, чтобы защитить интересы клана.       — Затруднительно, — Ринальди закусил губу, в его глазах мелькнула редкая неуверенность. Ему снова пришлось откашляться и сплюнуть мокроту.       Он провёл рукой по белым волосам, смотря куда-то в пространство за стеной.       — Я не призываю сдаться. Я говорю — не лезь в петлю сам. Делай, что должен.       Пакстон молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Оно висело в воздухе тяжёлым, несогласным облаком.       — Ты думаешь, я не понимаю? — наконец произнёс он тихо. — Но отсидеться в сторонке не получится. Нас уже вписали в протокол этой войны. Игнорировать её — всё равно что не замечать отсечённой руки.       Ринальди резко обернулся, и в его взгляде вспыхнуло что-то острое, почти отчаянное.       — Я не про игнор! Я про то, чтобы не светиться лишний раз! Не копать там, где нас не просили! Твоё чрезмерное любопытство… — Пакстон укоризненно глянул на друга. — В общем, мы отрабатываем контракт — и сваливаем. Без геройств, без расследований. Просто работа.       — Поверь, я хочу этого не меньше тебя, Рин.       — Вот и славно, — улыбнулся беловолосый. — Ко мне скоро придёт врач, не Ксира, а Кальтер Ньюкомб. Это… какой-то главный их учёный.       — Что-то не так с тобой? — встревоженно спросил Пакстон.       — Как раз наоборот.       Снова улыбающийся Ринальди вызвал в Иберре кучу теплоты в груди. Он не видел этой улыбки долгие месяцы, а сейчас это было настоящим лекарством.       

***

      Во время ожидания учёного, Ринальди спрашивал Пакстона в принципе о работе «Зова»: как здесь всё устроено, кто главный после Марлин, чем занимаются помимо науки, как распределяются обязанности и миссии — и всё в этом роде, чтобы понимать, что его ждёт. Иберра, в силу особой незаинтересованности, рассказывал кратко, часть даже умудрился придумать, чтобы не было пробелов. Ему же важнее просто выполнить работу так, чтобы его не убили во время неё и после за плохое выполнение и понимание, кто здесь главный, помимо Марлин. В остальном же его многое не касается, так как это не их часть работы. Основное: разведка и чистка, и то последним занимаются солдаты в отряде, а не он.       Ринальди же хотел лично поблагодарить Марлин, что она, не зная, кто они такие, спасла их и оказала первую и последующую помощь. Возможно, ей нет дела до его благодарности, но для Рина это будет неким падением камня с души.       Спустя четверть часа в палату зашёл темнокожий учёный, высокий и молодой для своего настоящего возраста. Янтарные, почти что голубиные глаза сверкали за оправой нейро-очков, внимательно осматривая Ринальди не как пациента, а как подопытного. А, в принципе, такой взгляд был здесь у всех врачей. Рядом с ним стояла улыбающаяся Ксира без маски, её имплантированный подбородок светился под светом больничных ламп так, будто это было стекло, а не металлическая вставка. Медбрат появился буквально на несколько секунд, сделав быстрый укол в катетер Рина на шее, а затем удалился.       Кальтер прошёл на кресло, положив мемо-медкарту на тумбу, молча взял руку мальчишки, надел пульсометр и сам по-старинке приложил палец к запястью. Затем выдал Рину термометр, который он положил под мышку.       — ЧСС сто шесть. Сатурация девяносто пять-девяносто семь. В пределах нормы для текущего состояния лёгких, — голос Кальтера был ровным, без эмоций, как дикторский текст. Он не смотрел на Рина, а фиксировал данные на голографическом листе. — Наноботы справились с абсцессом эффективно. Регенерация тканей продолжается.       Термометр пискнул.       — Тридцать семь и семь. Ожидаемо на фоне терапии, — он убрал очки, его взгляд упёрся в Ринальди. — Сообщите о субъективных ощущениях. Наличие одышки при физической нагрузке, стрессе, речевой активности. Иные жалобы.       — Спешу уточнить, что вечером у Ринальди поднимается температура свыше тридцати восьми, пик был тридцать восемь с половиной. Однако подобное перестало наблюдаться уже вот как два дня назад, — Ксира мельком взглянула на Пакстона и улыбнулась. — Совпало прямиком с приходом его друга.       — Обычное совпадение, — холодно ответил Кальтер. — Ринальди, ваше слово?..       — При ходьбе… тяжесть в груди. Как будто там что-то мокрое. Одышки нет. Кашель, мокрота… Она будет всегда такой? Синей?       Кальтер бегло взглянул на образец в почкообразной посудине.       — Это побочный продукт работы наноботов. Не повод для беспокойства. Отсутствие геморрагических включений — положительный знак, — его пальцы быстро летали над голографической клавиатурой. — Дальше.       — Нос чешется, глаза болят…       Мужчина выставил руку вперёд, слегка улыбаясь. От этого небольшого мимического жеста его лицо преобразилось и стало менее строже.       — Молодой человек, вы находитесь в состоянии болезни. Симптоматика будет сохраняться до полной элиминации патогена и завершения регенеративного процесса. Ксира, анамнез и логи.       Получив данные, он погрузился в чтение, его лицо было бесстрастным.       — Клиническая картина нестандартная. Скорость регенерации выше среднестатистической на восемнадцать процентов. Показатели гемостаза улучшились на тридцать процентов по сравнению с исходными. Объективно — положительная динамика, — в его голосе прозвучала лёгкая, холодная нота удивления, лишённая личного участия. — Ваш организм демонстрирует высокую податливость с терапией.       — Я… ничего особенного не делал.       — Организм не всегда следует вашим субъективным ощущениям, — он перевёл взгляд на Ксиру. — Корректируем протокол: антибиотики, пять миллиграмм, два раза в день. Кислородные ингаляции — продолжить. Санация носоглотки, полоскания. Выписка через пять дней при сохранении динамики. Карантин снимается, пациент не заразный. К службе допустить через тридцать-сорок пять дней с условием тотального мониторинга жизненно-важных органов в течение последующих шестидесяти дней. При рецидиве одышки или астении — немедленная изоляция и приостановка активности. В остальном — прогноз положительный. Уведомлю командование о необходимости назначения куратора, — его взгляд скользнул по Пакстону. — Либо текущий сопровождающий возьмёт на себя эту функцию.       Иберра замотал головой, словно даже не мог подумать о таком. Ньюкомб снова слегка улыбнулся.       — А… Доктор, я… могу ли я встретиться с Марлин? — тихо спросил Ринальди, подходя к Кальтеру.       — По какому случаю?       — Сказать «спасибо»…       — Ваша служба ей — и есть спасибо. Вопрос этот будем обговаривать, когда вы будете здоровы. А на самом деле в этом нет вообще никакой необходимости, поверьте. Ксира, — встав с кресла, мужчина кивнул в сторону двери. — Вы мне будете нужны. Ринальди, мистер Иберра… До свидания.       Оба врача вышли, оставляя друзей наедине друг с другом. Пакстон, всё это время сдерживаемый радость от возвращения друга в строй, наконец-то смог выразить свои чувства. Он напал на Ринальди сзади, обнимая его за плечи и поднимая над головой, как трофей. Шредер хрипло засмеялся, а затем закашлялся. Пакстон сдавил ему лёгкие.